Витки одной спирали 27

ХАУС
Рядом с огромным Рэем Рэйч всегда казалась миниатюрной. Даже удивительно, как парень с диабетом первого типа умудрился сделаться таким шкафом. Всё забываю спросить, сколько он себе в сутки вводит инсулина - сдаётся мне, не меньше сотни. Потому что анаболическое действие налицо.
Но сейчас он как будто даже поуменьшился - съёжился, сдулся, как проколотый надувной матрас, до совершенно плоского состояния. Понятно, что ехать ему не хотелось, и это – супружеский долг в чистом виде. То, о чём мне в своё время Уилсон прожужжал все  уши, когда у Кадди нашли в почках опухоль. Доброкачественную. Но она уже считала кареты в своей похоронной процессии, а я – предатель – не мог прийти и помочь ей с этой математикой без фармацевтической поддержки. Так что Рэя я прекрасно понимаю. И то, что он всё-таки здесь, говорит о том, что в каком-то смысле он, видимо, лучше меня. Вот только чем это поможет, не знаю.
Но он был здесь, хоть и держался за плечом Рэйчел отстранённо, как какой - нибудь разжалованный телохранитель, который не совсем уверен, всё ещё имеет ли он право "телохранить" или уже уволен, и надеется, что имеет, но старается делать это понезаметнее, чтобы не вспомнили и не попросили сдать оружие и жетон.
Роберт, наклонившись к уху Рэйчел, что-то ей говорит. Он вынужден наклоняться - Рэйчел невысокая, а её маленький братишка, напоминающий логарифмическую линейку, даже меня перерос. Он и к Урагану наклоняется. Вообще, самая привычная поза для Роба – вот эта, склонённая к чьему-то уху. И слабая улыбка на губах, и голубые искры в насыщенно-синих лукавых глазах. В раю змей уговаривал Еву попробовать яблоко вот с такой же лукавинкой. И уговорил- таки. И приравнял людей этим к Богу – в самом плохом смысле слова.
Но когда мы с Уилсоном появились в поле их зрения, Роберт шептать перестал, выпрямился, и все трое посмотрели на нас – но только Роб деловито, Рэйч - с испугом и надеждой, а вот Рэй воззрился с каким-то нехорошим, даже, пожалуй, агрессивным ожиданием, словно предчувствовал, что мы сейчас накинемся и начнём колошматить их своими палками.
Разрядил обстановку Уилсон. Самым непринуждённым образом вскинул пятерню в небрежном полусогнутом «хайль», полыхнул улыбкой:
- О, Рэй, привет! Рэйч, привет! Хаус говорит, у тебя проблемка нарисовалась? Ну, пойдём, посмотрим, - прихватил галантно под локоть и, мотнув головой приглашающе в сторону нашей первой смотровой, проворно потащил - так, что Рэйч мяукнуть не успела, как уже оказалась сидящей на низком смотровом столе, а этот тип перед ней. С видом демиурга  и уже в перчатках.
- Сними футболку. И бюстгальтер тоже.
Роб и Рэй за нами не пошли - Рэй постеснялся, а Роб постеснялся Рэя. А вот я проскользнул вслед за Уилсоном и сразу закрыл дверь. И прислонился к ней спиной, словно отсекая весь этот задверный мир от замкнутого пространства первой смотровой. Не то защитник, не то тюремщик.
Когда Рэйч расстёгивала крючки лифчика, я заметил, что её пальцы дрожат. И губы. И стрелки на глазах наведены неаккуратно – похоже, эта дрожь ещё дома началась.
Уилсон принялся пальпировать грудь моей дочери с уже потемневшими от беременности сосками мягко, ласкающими движениями, и казалось бы, ну, что, так неглубоко проникая, можно прощупать, но я знал, что у него "глаза на пальцах" и в этом смысле Грег в него. Лицо же сделалось... никаким. Я бы сказал "как у индейца", но даже самому продвинутому чероки слабо нацепить такую индифферентную маску.
Но вот сам момент, когда он нащупал этот шарик, я всё равно отследил - даже не знаю, по какому признаку, маска чероки-то даже не дрогнула – но просто я увидел, что он нащупал его. И что он ему не понравился. И своё «ага, вот» он сказал не сразу, потому что сначала продумал, как это должно прозвучать для Рэйчел.
- На что похоже? - тихо спросила Рэйчел. - На рак?
Ответ Уилсона прозвучал так, что перескажи мне кто другой, не поверил бы.
- Ага, - легко ответил он, как будто его спросили просто, добавить ли в его сэндвич горчицу. - Похоже. Надо взять пунктат на цитологию. Ты не торопишься?
Как будто если бы она сказала 'тороплюсь", он так же легко согласился бы: "А, ну тогда в другой раз. Пока! Удачи!'
Но Рэйчел отрицательно покачала головой - "не тороплюсь".
- Ну, и отлично. Я сейчас,- и полез в стерильный шкаф за инструментами, через плечо скомандовав. - Ложись пока на спинку,  руку - за голову.
Рэйч посмотрела на меня: "А ты так и будешь здесь стоять?"
Я осторожно переместил вес тела на другую ногу : " Буду".
Мы и без слов прекрасно поняли друг друга. Я – её стеснение и страх, и молчаливую просьбу о поддержке в её решении, и стеснение из-за этой просьбы, и страх, что я эту просьбу не удовлетворю. Она – мою двойственную роль и секьюрити, и конвоира.
Вот интересно: раньше я, хоть и видел сто раз, никогда не обращал внимания на особенность того, как работает Уилсон. Вообще, весь мой опыт общения с врачами в качестве пациента я бы определил, как негативный. Большую часть жизни я так-то провёл «по другую сторону» разделительной полосы и в процессе совместной деятельности смотрел на всех своих коллег, как на часть работающего механизма, к которому сам не просто тоже принадлежу, но который зачастую сам и запускаю. Пациент при этом оставался для меня чем-то вроде траншеи для экскаваторщика, болванки для токаря или горшка с цветком для флориста. Меня занимала загадка, симптомы, диагноз. Я не созерцал процесс, я варился в нём, дёргал за ниточки,  наблюдал и думал. И только сегодня впервые я оказался в зрительном зале, не пытаясь участвовать в самом таинстве, и, наверное, впервые по-настоящему увидел Уилсона со стороны - со стороны пациента, со стороны родственника пациента.
И удивился, как не замечал ничего этого раньше. Например, выражение его лица. Оно представляло собой сложнейшую комбинацию серьёзной сосредоточенности, где- то даже сострадания, но, и в то же время, какой-то очень органичной - не нарочитой, а именно органичной - беспечности, как будто он хотел донести до пациента, что вставшая перед ними сейчас проблема – она, конечно, проблема и требует уважения к себе. С другой стороны, бывают проблемы и посерьёзнее, а тут, знаете ли, как раз всё решаемо. И с Рэйч он между делом, хотя и не теряя своей сосредоточенности, попросту болтал на посторонние темы, не касающиеся ни её беременности, ни её опухоли. Расспрашивал о недавней поездке с Рэем во Флориду, о её персональной выставке - "ну, сколько же можно откладывать, они ведь ещё в апреле обещали", рассказал о визите ко мне полусумасшедшей родственницы Рэя, которая помяла машину Кадди на парковке, о том, как я лихо выкрутил им с Форманом руки на комиссии, и теперь «джи-эйч» официально одобрен к применению. В онкологии, кстати, тоже – «может, и нам с тобой пригодится».
- А при беременности? – тихо спросила она, обозначив этим ещё раз свою позицию.
- Ну, с этим они тоже не задержатся, - беспечно откликнулся Уилсон и небрежно махнул рукой в перчатке. Воздержался от комментариев.
При этом пальцы его аккуратно и точно выполняли привычную манипуляцию. Я следил за их движениями и почему- то вдруг вспомнил силу этих пальцев – как мягкий, деликатный, даже где-то мямля, Уилсон однажды при мне зацепился за гвоздь, торчавший на месте треснувшего деревянного ограничителя двери, порвал кроссовку, чуть не упал, озлился и, наклонившись, двумя пальцами просто ухватил за торчащую шляпку – и вытянул этот самый гвоздь из доски. Правда, пальцев его после этого тур-де-форса я вблизи не видел – подозреваю, кожу он содрал. Но о том, что он может на спор согнуть в этих самых пальцах монету, я тоже знал. Сейчас он, однако, монет не гнул, а действовал очень деликатно – обезболил кожу, ввёл толстую иглу, оттянул поршень, набирая цитологический материал, выдавил на стекло, капнул краситель, зафиксировал покровной пластинкой – готово.
- Я сейчас быстренько посмотрю, - пообещал он Рэйч, закончив, - и всё тебе расскажу. Подождёшь? - взял стекло, подмигнул ей и отправился в цитологическую лабораторию, где стояли микроскопы и разноцветные жидкости  в колбочках, как на шоколадной фабрике Вилли Вонка.
Я потащился следом, разминувшись в дверях с бледным и решительным Рэем. Пост сдал- пост принял.
Зачем? Понятия не имею. Должно быть, по застарелой укоренившейся привычке всё контролировать лично. Причём, к микроскопу я даже не лез. Смотреть препараты Уилсон умел лучше, особенно если уж речь шла об онкологии. Я в этом вслух не признался бы, но про себя отлично знал: если взять умение Уилсона читать "стёклышки" за сто процентов, то я буду болтаться где- то между жалкими шестьюдесятью-семьюдесятью. Поэтому в то время пока он прижимался глазом к окуляру, я брал разноцветные колбочки по одной и смотрел сквозь них на люминесцентный светильник, окрашивая мир цитологической лаборатории в самые разные тона.
А в тот момент, когда Уилсон обернулся ко мне, увидел одно: его поджатые губы - поджатые так, что в углах рта заломились ямочки. Альтер эго тех ямочек, которые появляются у него  при улыбке  – вид «ямочки невесёлые».
- Говори, - велел я, глядя ему в глаза и видя, как его, обычно лишь чуть не содружественный левому правый глаз, сейчас старается самостоятельно спрятаться от моего взгляда куда-нибудь в слёзную железу.
- Нужен иммунный анализ. Было бы не самым худшим, если это иммунологический подтип.
- Тринегативный? – у меня слегка осип голос, и я откашлялся. – Как ты по цитологии…
Он только головой покачал:
- Никак. Если хочешь, наитие. Озарение свыше. Чуйка, основанная на опыте и чёртовой этой статистике. Возраст подходит. Клеточный состав – тоже. Нужен иммунный анализ…
- Так делай! – вызверился я. – Чего ты на меня уставился? Тебе разрешение нужно?
- Хаус… ты успокойся, - попросил он. – Это же пока только предварительно. Даже не гистология – я всего один столбик взял.
Он меня утешать вздумал!
- Так бери второй. Бери третий. Скажи ей! – и, растеряв всю свою гоношистость, уже тихо и просительно. – Скажи ей сам, Уилсон.
- Да, конечно, сам и скажу…
- Сейчас?
- Сейчас. Это нужно … знаешь… дозированно… И ещё её разрешение на дообследование... Идёшь?
И мы с ним отправились в обратный путь – из цитологической лаборатории в первую смотровую. Крестный путь – есть такой научный термин в библии. Это когда Сын Божий шёл на Голгофу и тащил на плечах ту деревянную конструкцию, к которой его должны были на этой горе прибить гвоздями. Так вот, я шёл по больничному коридору, привычно опираясь на трость и привычно же расставляя ноги чуть шире, чем прежде, до денервации, чтобы внезапно не потерять равновесие, как это несколько раз со мной было, пока не привык, а на плечах у меня, невидимая никому, лежала эта самая деревянная конструкция, тяжёлая и занозистая. Только прибивать к ней собирались не меня, а Рэйчел. А Уилсон тащил такой же незримый молоток. И тоже опирался на свою пижонскую полированную трость тяжелее, чем всегда.
А в смотровой уже, кроме Рэя, снова оказался доктор Хаус - джуниор. Разглагольствовал о резус-конфликте и о способах его предотвращения даже при повторных беременностях резус-отрицательной женщины резус-положительным ребёнком. То есть, метафорически выражаясь, проводил арт-подготовку перед решающим наступлением. Стратег!
И вот как нам было при этих двоих укладывать Рэйчел на невидимый крест и прибивать невидимым молотком? Но это я не знал – Уилсон знал совершенно точно.
- Рэйч, котёнок, девочка моя, беременность придётся прервать.
- Нет! – сразу и быстро ответила она.
- Тогда ты умрёшь, и он всё равно не родится.
Вот это да! Вот это вам деликатный обходительный Уилсон! И Рэй на наших глазах проделал то, над чем Майкл Джексон бился всю свою сознательную жизнь – из темнокожего стал светлокожим.
- Какой у тебя срок беременности? – спросил Уилсон.
- Тринадцать недель.
Чёртова дюжина. Ещё есть возможность малоинвазивного прерывания, но для вакуум-аспирации уже поздно.
- Зародыш ещё очень мал. Он ничего не почувствует.
- Зато я почувствую, доктор Уилсон.
- Я понимаю…
И тут встревает новоиспечённый Майкл Джексон:
- Что вы можете понимать? Вы что, когда-нибудь были беременным?
Уилсон не разозлился – ответил совершенно спокойно:
- Нет. Но рак у меня был.
«А может, и есть, - невольно подумалось мне. – Никто не знает, что делает «джи-эйч» с этими дремлющими атипичными бластами.
Рэй сходу очередного возражения не нашёл, и в смотровой на один миг повисла благословенная тишина. На миг. Потом Рэйчел заплакала.