Глава 16 Цена пророчества

Небвер пришёл к ней на следующее утро — один, без жриц и помощников, с небольшим свитком в руках и тем выражением лица, которое Милана за несколько недель научилась читать безошибочно: так он выглядел, когда нёс что-то важное и тяжёлое одновременно.

— Мне нужно тебе кое-что сказать, — произнёс он без предисловий.

— Садись, — сказала Милана.

Он сел. Положил свиток на колени, но не разворачивал — просто держал, как держат вещь, к которой готовились долго и которую всё равно не знают, как начать.

— Ты чувствовала скарабея вчера ночью, — сказал он.

Милана посмотрела на него.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что я ждал этого, — сказал он просто. — Знал, что это случится. И знал, что когда это случится — придёт время говорить тебе то, что я откладывал с момента твоего появления.

— Небвер, — сказала Милана медленно. — Ты скрывал от меня часть пророчества?

Жрец не отвёл взгляд — в этом была его честность, которую Милана уважала.

— Да, — сказал он. — Скрывал. Не из злого умысла — из осторожности. Хотел, чтобы ты сначала укоренилась здесь, поняла своё место, прошла испытание. Полное пророчество, сказанное сразу, могло тебя сломать раньше, чем ты успела стать собой в этом мире.

— А теперь?

— Теперь ты стала, — сказал он тихо. — И откладывать больше нельзя. Скарабей начал подавать сигнал — значит, ты должна знать.

Он развернул свиток.

Папирус был старым — края потемнели, кое-где проступали трещины, иероглифы выцвели до едва различимого коричневого. Небвер держал его бережно, как держат вещи, которым нет замены.

— Я прочту тебе то, чего не читал в первый раз, — сказал он. — Ту часть, что следует после слов о равновесии между мирами.

Милана кивнула. Руки она сложила на коленях — спокойно, как ей казалось, хотя пальцы были сплетены слишком крепко.

Небвер прочёл на древнеегипетском — медленно, чётко, давая каждому слову прозвучать полностью:

— «Жрица, пришедшая из воды, совершит выбор, который не может быть отменён и не может быть разделён с другим. Если она останется — равновесие между мирами будет восстановлено навсегда, и дверь закроется, и тот мир, из которого она пришла, забудет о ней — как забывает река о капле, вернувшейся в море. Если она уйдёт — дверь закроется тоже, но равновесие потребует другую цену, которую заплатит не она, а тот, кто был соединён с ней нитью, старше памяти. И в обоих случаях — дверь закрывается. Выбор только в том, кто платит цену».

Тишина.

Небвер свернул свиток.

Милана сидела неподвижно — не потому что выглядела спокойной, а потому что слишком много всего навалилось разом, и тело просто перестало двигаться, пока разум пытался переварить услышанное.

— Объясни мне, — сказала она наконец, и голос вышел ровнее, чем она ожидала. — Без иносказаний. Что значит «забудет о ней»?

— Если ты останешься здесь навсегда, — сказал Небвер тихо, — твой мир продолжится без тебя. Но не просто без тебя — он закроется для тебя полностью. Те, кого ты знала, будут жить дальше, не чувствуя пустоты. Твоя подруга встретит кого-то, займёт чем-то жизнь. Твои ученики получат другого учителя. Мир не будет скучать по тебе — потому что дверь закроется и станет, как будто её не было.

Милана выдохнула медленно.

— А если я уйду?

Небвер помолчал.

— Тогда равновесие нарушится иначе, — сказал он. — Трещина между мирами не закроется полностью — она затянется, но останется слабым местом. И цена за это... — Он остановился.

— Говори, — сказала Милана твёрдо.

— «Тот, кто был соединён с ней нитью, старше памяти», — повторил Небвер слова пророчества. — Это означает того, кто связан с тобой через время. Через оба мира. — Пауза. — Хоремхеб.

Что-то холодное прошло по спине Миланы — медленно, как волна.

— Что с ним будет?

— Пророчество не говорит точно, — сказал Небвер, и в его голосе впервые за всё время появилась настоящая боль. — Оно говорит о цене. Какой именно — неизвестно. Может быть — долгое одиночество. Может быть — бессмертие без покоя. Может быть — что-то третье, чего мы не можем предвидеть.

Тишина была такой плотной, что было слышно, как потрескивает светильник у стены.

— Подожди, — сказала Милана. — Ты говоришь, что если я уйду, цену платит он?

— Да.

— А если останусь — цену плачу я. Своим миром.

— Да.

— И выбора не уйти без последствий для кого-либо — нет.

— Нет, — сказал Небвер тихо. — Равновесие всегда требует цены. Это закон, который старше богов.

Милана встала.

Подошла к окну — механически, просто потому что нужно было куда-то деть руки и ноги, которые вдруг не знали, что делать с собой.

За окном Нил блестел под полуденным солнцем. По берегу шли женщины с кувшинами, дети гонялись за ибисом, лодка скользила по воде с неспешной египетской уверенностью. Мир жил — спокойно, не зная, что здесь, в этой комнате, что-то решается.

— Сколько у меня времени? — спросила она, не оборачиваясь.

— Скарабей подаёт сигналы — значит, дверь начинает открываться, — сказал Небвер. — Когда она откроется полностью — ты почувствуешь. Это будет нельзя не почувствовать. После этого у тебя будет один восход солнца, чтобы принять решение.

— Когда это случится?

— Скоро. Может, несколько дней. Может, две недели. — Он помолчал. — Может, меньше.

Милана прижала ладонь к оконному проёму — камень был тёплым от солнца, шершавым, настоящим.

— Небвер, — сказала она. — Если бы ты был на моём месте — что бы ты выбрал?

Долгая пауза.

— Я не могу ответить на этот вопрос, — сказал он наконец. — Потому что я прожил всю жизнь здесь, в этом времени, и для меня нет другого мира. А ты — ты и там, и здесь одновременно. Это разные весы, и я не знаю, как они устроены внутри тебя.

Милана обернулась.

— Хоремхеб знает? О пророчестве? О полной версии?

Небвер покачал головой.

— Нет. Я не говорил ему.

— Я должна ему сказать.

— Да, — согласился Небвер. — Должна. Это его право — знать, какой ценой может обернуться твой выбор.

Она нашла его во дворе — он уже вернулся к тренировкам, как и предсказывал лекарь: работал с деревянным мечом, отрабатывая удары левой рукой, пока правая ещё восстанавливалась. Сосредоточенный, точный, в своей стихии — он не заметил её сразу, и она несколько секунд просто смотрела на него.

На то, как он двигается. На то, как держит голову. На то, что она уже знала наизусть — каждый жест, каждую паузу между словами, каждое выражение его лица.

Он опустил меч. Увидел её.

— Что-то случилось? — спросил он, сразу прочитав что-то в её лице.

— Да, — сказала Милана. — Мне нужно тебе кое-что рассказать.

Они ушли в сад — туда, где пруд и пальмы и никого лишнего.

Она рассказала всё. Слова Небвера, слова пророчества, оба варианта, оба последствия. Говорила ровно, без лишних слов — как говорят, когда знают, что слова должны быть точными, потому что от них зависит слишком много.

Хоремхеб слушал, не перебивая.

Когда она замолчала, он долго не говорил ничего. Смотрел на воду пруда, где неподвижно стояли лотосы. Молчание было таким, в котором разворачиваются очень большие мысли — медленно, тяжело, с сопротивлением.

— Значит, если ты уйдёшь, — сказал он наконец, — цена ляжет на меня.

— Да.

— И ты не знаешь, какая именно цена.

— Нет.

— Но ты пришла мне сказать, — произнёс он тихо. — Хотя могла не говорить.

— Это твоя жизнь, — сказала Милана просто. — Ты имеешь право знать.

Он встал. Прошёлся вдоль пруда.

Потом остановился и посмотрел на неё.

— Мне нужно подумать, — сказал он.

— Конечно, — сказала Милана.

— Нет, ты не понимаешь, — сказал он. — Мне не нужно думать о том, хочу ли я, чтобы ты осталась. Это я знаю. — Голос его был ровным, но в этой ровности было всё — и страх, и нежность, и усилие говорить прямо, не ломаясь. — Мне нужно подумать о том, имею ли я право просить тебя остаться. Зная, что это значит для тебя.

Милана смотрела на него.

Скарабей на её груди был тёплым.

— Хоремхеб, — сказала она тихо.

— Да?

— Я ещё не приняла решения.

— Я знаю.

— Но я хочу, чтобы ты знал одно, — сказала она. — Что бы я ни выбрала — это будет мой выбор. Не пророчества. Не богов. Мой. И я не позволю тебе нести за него вину — ни в ту, ни в другую сторону.

Он задержал на ней взгляд — долгий, сосредоточенный, будто хотел навсегда сохранить этот миг в памяти.

— Ты удивительная, — сказал он наконец.

— Я учительница из другого времени, которая застряла в Древнем Египте и до сих пор не научилась нормально держать систр, — сказала Милана.

Уголок его рта дрогнул — едва заметно.

— Это не противоречит первому, — сказал он.

Ночью Милана лежала без сна и смотрела в потолок.

Два варианта. Два мира. Две цены.

Остаться — и потерять Соню, учеников, квартиру с конспектами на столе, запах кофе по утрам, снег зимой, всё то, из чего состояла её жизнь там.

Уйти — и отдать неизвестную цену ему. Тому, кто держал её руку у Нила на рассвете и говорил голосом, в котором не было ничего, кроме правды.

Она произнесла мантру — тихо, в темноту:

Я — вода, которая не боится реки. Я — пламя, которое не боится тьмы. Смерть — не конец пути, а смена берега.

Слова помогали — но не давали ответа.

Скарабей на груди был тёплым.

Тикали часы, которых здесь не было.