Глава 17 Заговор раскрыт

Аменхотеп выбрал момент с хирургической точностью.

Не случайно — такие люди не действуют случайно. Он выждал, пока дворец ещё жил послевкусием военной победы, пока фараон был доволен и расположен к торжествам, пока Хоремхеб вернулся с войны героем и казалось, что ничто не может омрачить этого благополучного момента. Именно тогда — в этой точке максимального благополучия, когда люди теряют бдительность, — он нанёс удар.

Утром, за три дня до великой церемонии в храме Хатхор, в которой Милана должна была совершить главный ритуал пророчества, Небвер прислал за ней срочного гонца.

— Тебя требуют в тронный зал, — сказал молодой жрец, и в его голосе было то напряжение, которое бывает у людей, принёсших новость, которую не хочется приносить. — Немедленно. Сам фараон.

— Что случилось?

— Аменхотеп подал обвинение, — сказал жрец. — Официальное. При свидетелях.

Тронный зал был полон.

Это было первое, что Милана заметила, входя — обычно здесь стояло несколько десятков придворных, но сейчас, казалось, собрался весь двор. Советники, военные, жрецы, слуги высокого ранга — все, у кого было право присутствовать на официальных разбирательствах. Лица обращены к трону, атмосфера плотная, как перед грозой.

Фараон сидел на троне — усталый, с запавшими щеками, но глаза острые, как всегда. Рядом с ним — Небвер, чуть позади, с лицом непроницаемым, как камень. Аменхотеп стоял в центре зала — прямой, торжественный, в лучших своих одеждах, с тяжёлыми золотыми цепями на груди.

Хоремхеба Милана не видела — его не было в той части зала, куда она посмотрела в первую секунду.

— Дочь Хатхор, — произнёс фараон, когда она заняла место в центре зала, — мой советник Аменхотеп выдвинул обвинение. Ты должна выслушать его и ответить.

— Я слушаю, мой повелитель, — сказала Милана ровно.

Я — вода, которая не боится реки, — произнесла она внутри себя, быстро, почти неосознанно.

Аменхотеп вышел вперёд — неторопливо, с достоинством человека, уверенного в своей позиции.

— Мой повелитель, — начал он, обращаясь к фараону, но говоря так, чтобы слышал весь зал, — я служу Египту всю свою жизнь. Тридцать лет рядом с троном — и всё это время моей единственной целью было благополучие страны. Поэтому сегодня я говорю то, что говорю — не из личной неприязни, а из долга перед Египтом и перед вами.

Он повернулся к Милане.

— Эта женщина пришла к нам из неизвестности, — сказал он, и голос его был мягким, почти сочувствующим — это было страшнее прямой враждебности. — Мы не знаем её рода, её происхождения, её истинных намерений. Мы знаем только то, что она говорит сама о себе. Мы верим только тому, что нам показывают жрецы Хатхор, у которых есть свой интерес в этом деле.

Пауза — выверенная, театральная.

— Я провёл расследование, — продолжал он. — Тихо, без лишнего шума, как и подобает советнику, заботящемуся о репутации двора. И я обнаружил свидетелей — людей, которые видели, как эта женщина встречалась тайно с торговцами с севера. С торговцами, которые имеют связи с хеттскими купцами.

Зал зашептался.

Милана почувствовала, как холод прошёл по спине — не от страха, от ярости. Ярости узнаваемой, той самой, что бывает, когда ложь произносится публично, с видом честности, и у неё нет способа немедленно превратиться в ничто.

— Это ложь, — сказала она. Чётко. Без лишних слов.

Аменхотеп улыбнулся — той улыбкой, которую она ненавидела с первой встречи.

— Разумеется, она это отрицает, — сказал он мягко, обращаясь уже к залу. — Но у меня есть свидетели. Трое. Готовые говорить прямо сейчас, перед лицом фараона.

Свидетели вошли — трое слуг с постными лицами. Говорили складно, не путались в деталях, смотрели в пол с видом людей, которым очень неловко, но они вынуждены говорить правду.

Милана слушала — и понимала, насколько это профессионально сделано. Детали убедительные, время и место встреч указаны точно — не те, где она была, но достаточно правдоподобные, чтобы их нельзя было опровергнуть немедленно. Аменхотеп готовился долго.

Фараон слушал молча. Лицо его ничего не выражало — но Милана видела, как пальцы его сжались на подлокотнике трона.

Когда последний свидетель замолчал, зал был тих.

— Есть ли у тебя что сказать в ответ? — спросил фараон.

Милана набрала воздух.

— Есть, мой повелитель, — сказала она. — Всё, что сказали эти люди — неправда. Я не встречалась ни с какими торговцами. Я не имею связей с хеттами — я вообще узнала о хеттах только здесь, при дворе, потому что в моём мире это просто название из учебника истории. — Она посмотрела прямо на Аменхотепа. — Я также знаю, что несколько недель назад мне прислали финики с ядом. Медленным — тем, что вызывает спутанность разума и видения. Моего лекаря, который это подтвердит, зовут Рамери, и он служит этому дворцу двадцать лет. — Пауза. — Я не обвиняю никого по имени. Я просто прошу фараона спросить себя: кому выгодно, чтобы жрица Хатхор потеряла разум или доверие двора за три дня до церемонии?

Зал снова зашептался — на этот раз иначе.

Аменхотеп не изменился в лице — только глаза стали чуть острее, чуть холоднее.

— Красивые слова, — сказал он спокойно. — Но слова против слов. У меня — трое свидетелей. У неё — обвинение без доказательств.

— У неё есть я.

Голос прозвучал от входа в зал — ровный, негромкий, но в тишине зал он прошёл от стены до стены без усилия.

Хоремхеб стоял у дверей.

Он вошёл в зал — прямо, без спешки, в воинском облачении, ещё с той дороги утренних тренировок, без церемониального одеяния. Это само по себе было заявлением: он не готовился к этому выступлению, он не рядился в официальные одежды — он пришёл как есть, просто человек, у которого есть что сказать.

Зал расступился.

Аменхотеп смотрел на него — и впервые за всё время Милана увидела в его глазах не расчёт, а настоящую настороженность.

Хоремхеб встал рядом с Миланой — не за ней, именно рядом — и обратился к фараону:

— Мой повелитель и отец. Я был на севере, пока здесь плелись эти нити. Но я знаю эту женщину. — Он говорил спокойно, без пафоса. — Я видел, как она входила в святилище, откуда не выходят чужие. Я видел, как она стояла перед Аменхотепом на первом пиру и не согнулась. Я видел, как она ухаживала за ранеными воинами в дни после похода — не потому что это её долг жрицы, а потому что не умеет иначе. — Пауза. — Эта женщина не шпион. Те, кто говорит иначе, либо ошибаются, либо лгут сознательно. И я готов отвечать за эти слова перед кем угодно.

Тишина была такой, что было слышно, как потрескивают факелы.

Аменхотеп медленно повернулся к нему.

— Сын фараона защищает чужестранку, — произнёс он тихо, почти задумчиво — и в этой задумчивости было предупреждение. — Это... необычно. Двор заметит.

— Двор пусть замечает что хочет, — сказал Хоремхеб ровно. — Я говорю правду — это моё право и моя обязанность перед отцом и фараоном. Если у советника есть возражения — пусть скажет прямо, без намёков.

Аменхотеп смотрел на него секунду — долгую, расчётливую — и улыбнулся.

— Никаких возражений, — сказал он. — Я лишь выполнял свой долг.

Он поклонился фараону и отступил.

Фараон молчал долго.

Потом произнёс — устало, с тем весом в голосе, который бывает у людей, слишком долго видевших слишком много:

— Обвинение требует проверки. Свидетелей допросит мой личный судья — отдельно, без советника. — Он посмотрел на Аменхотепа. — Если показания совпадут — разговор продолжим. Если нет — разговор будет другим. — Взгляд переместился на Милану. — До церемонии ты остаёшься в храме под защитой жрецов. — И наконец — на Хоремхеба: — Со мной после.

Это был не приказ — это было приглашение к разговору, который будет трудным.

Хоремхеб кивнул.

Они столкнулись в коридоре — Милана и Хоремхеб, пока придворные ещё расходились по залу.

— Ты рискнул, — сказала она тихо.

— Я сказал правду, — ответил он.

— Это одно и то же при таком дворе, — сказала Милана. — И ты это знаешь.

Он посмотрел на неё — прямо, без уклонения.

— Мне всё равно, — сказал он просто. — Я не умею стоять в стороне, когда говорят ложь о человеке, которого... — он остановился на секунду, — которому я доверяю.

Милана поняла, что слово, которое он чуть не сказал, было другим. Не доверяю.

— Аменхотеп не остановится, — сказала она.

— Знаю.

— Теперь ты у него тоже под ударом.

— Знаю, — повторил он. — Это мой выбор. — Он чуть помолчал. — Как твой выбор — сказать мне про пророчество, хотя могла не говорить.

Они смотрели друг на друга в полутёмном коридоре, и между ними было то молчание, которое говорит больше слов — когда два человека понимают одновременно, что перешли какую-то черту, за которой уже нет дороги назад.

— Иди к отцу, — сказала Милана наконец. — Не заставляй его ждать.

— Вечером приду, — сказал он.

— Приходи.

Он пошёл к тронному залу.

Милана смотрела ему вслед и думала о том, что человек, только что рискнувший положением и расположением отца ради правды о ней, не заслуживает расплачиваться за её выбор.

Ни одним из двух возможных способов.

Скарабей на груди был горячим.

Время утекало.

И выбор становился ближе с каждым часом.