Глава 1
Город Магиада будто застыл в полудреме между днём и ночью. Узкие улочки, вымощенные булыжником, тихо шептались под лёгким ветром, который приносил с собой запах свежей выпечки из пекарни на углу и терпкий аромат трав с рыночной площади. Дома здесь стояли плечом к плечу, словно старые друзья, помнившие каждое горе и каждую радость своих обитателей. Крыши, покрытые тёмно серой черепицей, ловили последние отблески заката, а в окнах загорались тёплые огоньки — жители зажигали лампы, готовясь к наступающей тьме.
В этом городе жила Алзора — девушка с добрым сердцем и тихим голосом. Она умела замечать красоту в мелочах: в том, как луч солнца ложится на подоконник, в узоре капель дождя на стекле, в улыбке случайного прохожего. Но сама она, как ей казалось, была лишена той самой притягательной красоты, что заставляла парней задерживать взгляд. Её черты не были резкими, но и не обладали той утончённой правильностью, которую в Магиаде считали эталоном. И оттого каждое насмешливое слово ранило её сильнее, чем острый шип розы.
Сегодня боль пришла в лице Гронида — парня с соседней улицы, который, казалось, находил особое удовольствие в том, чтобы подмечать чужие недостатки. Когда Алзора зашла в цветочный магазин, он стоял там с несколькими друзьями. Стоило ей появиться, как он театрально всплеснул руками и воскликнул:
— Вот наша красавица идёт! Ух, какая ослепительная она! Держите меня, ребята, не могу устоять перед её красотой!
Друзья Гронида расхохотались, смех их звенел, как разбитое стекло, резал слух и вонзался в душу. Алзора опустила глаза, пальцы её невольно сжались, будто пытаясь удержать ускользающее достоинство.
Но тут из глубины магазина вышла тётя Корноя — женщина с лицом, изборождённым морщинами, но светящимся добротой. В её руках был букет белых лилий, словно символ чистоты, которую она так старалась сохранить в этом мире. Услышав насмешки, она строго посмотрела на парней:
— Зачем вы её обидели? Ой, как вам не стыдно! Вот ещё увидите, она станет такой красавицей, что вы по-настоящему упадёте от её ослепительности!
Ребята лишь захохотали громче и, толкнув друг друга локтями, вышли из магазина, оставив после себя ощущение холода, которое не могли прогнать даже тёплые ароматы цветов.
Тётя Корноя подошла к Алзоре, положила тяжёлую, но ласковую руку ей на плечо:
— Не слушай их, дитя. Красота — она не только в чертах лица. Она в том, как ты смотришь на мир, как умеешь слышать тишину и отвечать на чужую боль.
Но слова эти, хоть и были сказаны от чистого сердца, не смогли заглушить ту горькую мелодию обиды, что зазвучала внутри девушки. Алзора кивнула, пробормотала что то невнятное и выбежала из магазина. Ноги сами несли её домой, а по щекам катились слёзы, смывая остатки гордости.
Закрыв за собой дверь, она прислонилась к ней спиной, чувствуя, как холод дерева проникает сквозь ткань платья. Потом медленно, будто боясь того, что увидит, подошла к зеркалу. Отражение встретило её знакомой печалью: те же глаза, в которых слишком часто читалась надежда, те же волосы, будто лишённые блеска, то же лицо, которое, как ей казалось, не могло никого привлечь.
«Почему так?» — шептала она про себя, и этот вопрос был наполнен не столько гневом, сколько глубокой усталостью. Ведь у всех её подруг были парни. Даже у Фаиры, её близкой подруги, был Гарно — добрый, приятный юноша, который относился к Фаире с удивительной нежностью. А Фаира… Фаира с детства не могла ходить самостоятельно, и каждый её шаг давался с трудом, но Гарно никогда не смотрел на это как на недостаток. Он видел в ней что то особенное.
Алзора знала, что Гарно, возможно, отчасти из жалости стал парнем Фаиры. Но даже эта мысль не вызывала в ней обиды на подругу — лишь горькое желание оказаться на её месте. Хоть раз почувствовать, что кто то смотрит на неё не с насмешкой, а с теплом. Хоть раз услышать: «Ты важна. Ты прекрасна».
Она долго не выходила из комнаты. За стеной слышался приглушённый стук молотка — её отец, дед Даргамедра, сапожник с золотыми руками и тяжёлым сердцем, снова ушёл в работу, чтобы заглушить боль от потери жены. Алвония, мать Алзоры, ушла из жизни слишком рано, оставив в доме тишину, которая иногда казалась громче любого крика. Отец любил её безмерно, и эта любовь до сих пор жила в каждом стежке его работы, в каждом взгляде, которым он смотрел на дочь, стараясь не показывать, как сильно он страдает.
Устав от собственных мыслей, Алзора легла на кровать и уснула, убаюканная воспоминаниями о матери — о её смехе, о её руках, которые умели превращать обычные дни в маленькие праздники.
Пробуждение было внезапным. Её разбудил тихий шорох, похожий на шелест сухих листьев за окном. В комнате царила густая темнота, лишь лунный свет пробивался сквозь щели ставен, рисуя на полу серебристые узоры. Сердце Алзоры забилось чаще, чем обычно, и она, дрожащими руками, зажгла свечу. Пламя дрогнуло, отбрасывая причудливые тени на стены, и на мгновение ей показалось, что дом тоже затаил дыхание.
Осторожно подойдя к двери, она приоткрыла её. На пороге лежала сложенная вчетверо бумага. Алзора подняла её, пальцы слегка дрожали. Вернувшись к свече, она развернула листок и прочитала странные строчки, выведенные неровным почерком:
«Если ты хочешь быть красивой, в полночь пойди в заброшенный дом старика Абадра. Тебя ждут чудеса»
Сначала она приняла это за очередную злую шутку. Дом старика Абадра все в Магиаде обходили стороной. Говорили, что он занимался волшебством, шептал заклинания над дымящимися чашами и разговаривал с тенями. После его смерти в прошлом году дом стоял пустой, и ветер, гулявший по его комнатам, будто приносил с собой отголоски тайн, которые лучше было не знать.
«Наверно, кто то ещё хочет посмеяться над бедной девушкой», — подумала Алзора, и обида снова кольнула её в самое сердце.
Но время шло, а листок не исчезал. И Алзора, сама не зная почему, снова и снова перечитывала эти слова. Они впивались в сознание, как колючки, и не давали уснуть. Часы тянулись мучительно долго, и когда колокол на городской башне пробил полночь, ноги сами понесли её к двери.
На улице было темно. Тени домов казались живыми, они тянулись к ней, словно хотели удержать, предупредить о чём то. Алзора дошла до конца своей улицы и, охваченная страхом, пробежала обратно домой. Но едва она переступила порог, как почувствовала нечто странное: её руки стали более белыми и нежными, кожа будто светилась в полумраке.
Подойдя к зеркалу при свете свечи, Алзора замерла. Её волосы стали глубже, темнее, словно впитали в себя всю ночь. Лицо озарилось румянцем, а губы приобрели алый оттенок, будто она только что съела спелую ягоду. Она стала красивой — такой, какой никогда не была прежде. Восторг и изумление смешались в её груди, заставляя сердце биться в бешеном ритме.
Но чудо длилось недолго. Постепенно сияние угасало, черты лица возвращались к привычному облику, и через несколько минут Алзора снова увидела в зеркале ту самую девушку, которую все считали невзрачной.
Отчаянно глядя на своё отражение, она схватила со стола листок с загадочным посланием. Перечитала его снова и снова. Неужели это правда? Неужели, если она сегодня ночью пойдёт к дому старика Абадра, эта красота станет настоящей?
Чувство, похожее на смесь страха и отчаянной надежды, охватило её целиком. Дрожащими руками она открыла дверь и шагнула в темноту улицы, оставляя за спиной привычный мир и вступая на путь, который мог изменить всё.
Глава 2
Улицы Магиады будто вымерли. Холодный ветер рвал подол платья Алзоры, швырял в лицо колючие пряди волос, словно пытался остановить её. Девушка шла вперёд, крепко сжимая в дрожащей руке письмо — словно оно было не клочком бумаги, а единственным якорем в этом шторме страха.
С каждым шагом что-то неуловимо менялось. Не только в её отражении, которого она всё время искала в тёмных витринах и мокрых от дождя стенах, но и внутри. Кожа становилась тоньше, чувствительнее — даже ветер теперь не просто холодил, а будто гладил, исследуя каждую линию лица. Руки, ещё недавно привычные к тяжёлой работе, казались чужими — лёгкими, хрупкими, почти прозрачными. И вместе с красотой приходила странная, пугающая беззащитность. Алзора ловила себя на том, что боится собственной тени, пляшущей на стенах под тусклым светом луны.
Ей казалось, что за каждым углом прячется чей-то взгляд. Вот и сейчас, на перекрёстке, где сходились три тёмные улицы, неподвижно застыла фигура в капюшоне. Лицо скрыто, поза напряжённая, будто натянутая струна. Алзора замедлила шаг, в груди всё сжалось. Ей почудилось, что человек чуть потянулся вперёд, будто хотел схватить её за волосы, удержать. На мгновение время застыло, как лёд. Потом, собрав всю волю в кулак, девушка резко обернулась… но улица была пуста. Только ветер гнал по брусчатке сухой лист.
«Это просто страх, — шептала она себе, стуча зубами. — Просто страх, который рисует чудовищ там, где их нет».
Когда последние дома остались позади, город будто выдохнул и отступил, уступив место дикой, неприручённой темноте. Тропа к дому Абадра вилась между густых кустов и скрюченных деревьев, чьи ветви тянулись к небу, словно костлявые пальцы. Откуда-то из глубины зарослей доносился протяжный вой — то ли волк, то ли сама ночь стонала от холода. Алзора не выдержала. Страх ударил в грудь горячей волной, перекрывая дыхание. Она развернулась и побежала обратно, не разбирая дороги, спотыкаясь о камни, цепляясь за воздух, как за спасительную соломинку.
Добежав до дома, она влетела внутрь, захлопнула дверь и прижалась к ней спиной, слушая, как бешено колотится сердце. Только когда дрожь немного улеглась, Алзора зажгла свечу и бросилась к зеркалу. В дрожащем свете пламя искажало черты, но правда была беспощадна: красота таяла, как утренний туман. Ещё несколько мгновений назад она чувствовала себя волшебным видением, а теперь видела прежнюю себя — скромную, незаметную, и отчего-то даже старше своих лет.
Слезы обожгли глаза. Алзора рухнула на кровать, прижимая к груди письмо, а потом, не выдержав, швырнула его в угол, словно оно было виновато во всём. Хотелось забыть — забыть эту ночь, эти улицы, этот дом, забыть даже саму себя. Она зарылась лицом в подушку, прячась от мира, от страха, от горького чувства бессилия.
Отец вернулся только под утро. Даргамедра, сапожник с усталыми руками и тихим голосом, сразу заметил, что с дочерью что-то не так. Его взгляд, привыкший подмечать каждую трещинку на коже, теперь искал трещины в душе.
— Что с тобой, дочка? Глаза красные, будто всю ночь не спала.
Алзора торопливо провела ладонью по лицу, стараясь стереть следы слёз.
— Просто не спалось, отец. Не переживай.
Он вздохнул, сел на край кровати, положил грубую, мозолистую руку ей на плечо.
— После смерти матери мне тоже ночами не спится. Но мы должны быть сильными, Алзора. Нельзя давать горю победить. Ты ведь знаешь, я не хочу видеть твои слёзы.
Девушка молча кивнула, уткнувшись взглядом в пол. Отец думал, что она тоскует по матери, и это было даже легче, чем пытаться объяснить ему то, что творилось в её сердце.
Когда Даргамедра ушёл в свою комнату и его дыхание стало ровным и глубоким, Алзора снова достала письмо. Разгладила смятые края, пробежала глазами по строчкам, будто надеялась найти в них ответ, который пропустила раньше. В зеркале её отражение оставалось прежним, но в груди что-то трепетало — как будто даже мимолётная красота оставила в ней свой след.
«Я была красивой, — думала она, касаясь пальцами щёк. — Хоть и ненадолго. Но я была».
Мысль о том, что чудо может повториться, заставила сердце забиться быстрее. Мурашки побежали по коже, но на этот раз не от холода, а от решимости.
Она отправилась к Фаире. Подруга сидела в саду на старой табуретке, обхватив колени руками, и смотрела куда-то вдаль, будто пыталась разглядеть за горизонтом смысл всего происходящего.
— Фаира? — тихо позвала Алзора, опускаясь рядом.
Подруга вздрогнула, потом слабо улыбнулась.
— А, это ты… Прости, задумалась.
— Ты какая-то грустная. Расскажи.
Фаира помолчала, кусая губу, а потом выпалила, словно сорвала старую корку с раны:
— Иногда мне кажется, что я лишняя в этом мире. Что никому нет до меня дела.
— Как это никому? У тебя родители, они тебя любят. И Гарно…
При звуке этого имени Фаира вскинула голову, и в её глазах вспыхнула горькая искра.
— Гарно? Да он просто меня жалеет! Каждый день я чувствую эту жалость, она тяжелее камня на шее. Рано или поздно ему надоест притворяться, и он уйдёт.
Алзора хотела возразить, хотела сказать, что это не так, но слова застревали в горле. Она видела правду в глазах подруги и не знала, как её опровергнуть.
— Если бы я была здоровой, если бы могла ходить, как все… Тогда, может, он полюбил бы меня по-настоящему.
— Не говори так, Фаира. Ты достойна любви просто за то, что ты есть.
Но даже собственные слова звучали в ушах Алзоры как пустое утешение.
Пообещав заглянуть завтра, Алзора вышла из сада и едва не столкнулась с Гарно. Он улыбнулся ей своей доброй, немного застенчивой улыбкой.
— Здравствуй, Алзора. Как Фаира сегодня?
— Немного грустит. Но думаю, твоё появление её обрадует.
Гарно кивнул, но в его взгляде мелькнуло что-то тяжёлое, будто каждый шаг к Фаире давался ему с усилием. Алзора смотрела ему вслед и вдруг поняла: иногда любовь — это не только свет, но и тяжёлый труд, который не все готовы нести.
Вернувшись домой, она долго сидела у окна, думая о словах Фаиры, о взгляде Гарно, о собственной незаметности. Странно, но сейчас она почти завидовала подруге: та хотя бы боролась за чьё-то внимание, страдала из-за чьих-то чувств. А Алзора… Она словно стояла за стеклянной стеной, и никто не видел её по-настоящему.
Когда отец снова ушёл в мастерскую — туда, где по ночам ему было легче плакать в тишине, — в доме повисла густая, звенящая пустота. Одиночество охватило Алзору, сжало грудь, не давая дышать.
Она достала письмо из-под матраса и долго смотрела на него, позволяя мыслям кружиться, как осенним листьям на ветру. И вот, наступил и полночь.
Глава 3
Алзора уже взялась за ручку двери, готовая шагнуть в ночную темноту, как вдруг её словно ударило внезапной мыслью: в письме ведь чётко говорилось — идти нужно было вчера. Может, теперь всё бесполезно?
Она замерла, прислонившись лбом к прохладному дереву двери, и в груди вспыхнула обида — на себя, на свой страх, на ту слабость, что заставила её повернуть назад. Почему она не решилась днём сходить к дому Абадра? Хоть просто посмотреть… Горожане шептались, что после смерти старика никто не отважился туда переселиться. Правда, поговаривали, будто один приезжий прожил там несколько дней — а потом его и след простыл. Никто не знал, куда он исчез. От этих воспоминаний сердце забилось так громко, что, казалось, его слышно на всей улице.
Но следом нахлынули другие образы — те мгновения, когда она вдруг стала такой красивой, когда мир будто увидел её впервые. И желание снова испытать это чувство, пусть даже на миг, пересилило страх.
«Если я дойду до конца улицы и почувствую, что становлюсь красивее, — подумала Алзора, — значит, ещё не поздно. Значит, путь открыт».
Она осторожно вышла из дома. Улицы Магиады по ночам всегда пустели, и сейчас город казался не просто безлюдным — он будто затаил дыхание, прислушиваясь к каждому её шагу. Алзора шла, вглядываясь в темноту, и вдруг ощутила, как по коже пробежала тонкая, почти невесомая волна тепла. Лицо, волосы, руки — всё становилось нежнее, словно само прикосновение воздуха теперь было иным. От этого чувства на губах сама собой расцвела улыбка, а в груди расправились крылья смелости.
И тут она увидела его — того самого человека в капюшоне. Он снова стоял на углу, неподвижный, словно вырезанный из самой тьмы. Алзора застыла, сердце ухнуло вниз. Несколько долгих мгновений они словно замерли друг против друга. Потом, не в силах больше терпеть эту тишину, девушка, затаив дыхание, быстро прошла мимо. И, не удержавшись, резко обернулась… Но на углу никого не было. Ни следа, ни тени.
«Призрак?» — пронеслось в голове. От страха Алзора метнулась в ближайший переулок, остановилась, тяжело дыша, и огляделась. Улица была пуста. Ни души.
Она снова коснулась своего лица, провела пальцами по волосам — и снова почувствовала эту удивительную нежность кожи. Улыбка вернулась.
«Как чудесно… — шептала она про себя. — Как приятно быть красивой. Даже умереть в такой красоте не так страшно, как прожить всю жизнь незаметной».
Эти мысли придали ей решимости. Она снова вышла на дорогу. Луна то и дело пряталась за чёрными облаками, лишь изредка бросая на землю тусклые лучи. Алзора старалась не думать ни о человеке в капюшоне, ни о хищниках, ни о любых других опасностях. Она просто шла вперёд.
Холодный ветер играл с её волосами, будто пытался удержать, шептал: «Вернись». Каждый шорох листьев, каждый свист ветра усиливал страх, заставлял сердце сжиматься. Ей казалось, что с каждым шагом она становится не только красивее, но и хрупче — будто сама суть её превращалась в тонкое стекло, которое может разбиться от одного неверного движения.
А потом показался дом Абадра. Среди тёмных силуэтов кустов и деревьев он выглядел особенно мрачно — словно сам воздух вокруг него был гуще и тяжелее. Алзора подошла к старой деревянной двери, дрожа всем телом. Она стояла, не решаясь протянуть руку, пока где-то совсем близко не раздался протяжный вой зверя. Этот звук, резкий и живой, заставил её действовать: она рывком распахнула дверь и шагнула внутрь.
В доме царила густая, осязаемая темнота. Алзора сделала несколько неуверенных шагов по коридору, собираясь с силами. Впереди показалась приоткрытая дверь. Она толкнула её и замерла.
В полутёмной комнате за столом сидела женщина, глядя в сторону полуразбитого окна. Что-то в её осанке, в линии плеч, в том, как она слегка наклонила голову, заставило сердце Алзоры замереть. Женщина была одета почти так же, как её мама.
— Кто здесь? Кто вы? — прошептала Алзора, голос дрожал, но она всё же нашла в себе силы произнести эти слова.
Женщина не отвечала. Алзора сделала ещё несколько шагов вперёд. И тогда женщина обернулась.
Девушка не поверила своим глазам. Перед ней стояла её мать — Алвония. Но не та, какой она её помнила: рябая, с носом, похожим на картошку, с вечно растрёпанными волосами. Сейчас она сияла. Красота не изменила её сути — добрые глаза остались теми же, и улыбка была всё такой же тёплой.
Алвония встала и молча вышла из комнаты. Охваченная смесью удивления, страха и радости, Алзора невольно последовала за ней. Мать шла по коридору и открыла дверь в другую комнату. Здесь было светлее. На столе лежали разные предметы — колбы, книги, странные инструменты: всё, что могло понадобиться человеку, занимавшемуся магией.
За столом сидел старик — Абадра. Он поднялся и подошёл ближе.
— Ты пришла. Я знал. Мы знали, — произнёс он, бросив короткий взгляд на Алвонию. Та в ответ лишь мягко улыбнулась.
Абадра указал на Алвонию:
— Смотри, какой красивой стала твоя мама.
Алзора хотела что-то сказать, хотела броситься к матери, выкрикнуть хоть слово, но голос застрял в горле. Алвония по-прежнему молчала, но в её глазах читалась такая любовь, что девушке стало одновременно и тепло, и невыносимо горько.
— Если хочешь стать самой красивой девушкой в Магиаде, — продолжил Абадра, — ты должна сделать то, что я скажу. Ты готова?
Алзора не могла вымолвить ни слова. Всё происходящее казалось сном — или кошмаром, или чудом. Она пыталась понять: это реальность или игра её воображения?
— Чтобы обрести такую красоту, как у твоей матери, тебе предстоит пройти несколько испытаний. Если согласна, твоё первое задание — завоевать сердце Гарно.
Имя прозвучало как удар. Алзора вскинула голову.
— Мы знаем, он ходит за твоей подругой Фаирой, — спокойно продолжил Абадра, будто читая её мысли. — Но он не любит её по-настоящему. Он должен быть твоим.
Алзора покачала головой, бросила отчаянный взгляд на мать. Алвония стояла всё так же молча, с лёгкой, почти печальной улыбкой.
— Это единственный путь для тебя, — голос Абадра звучал твёрдо, но не жестоко. — Хочешь быть счастливой и красивой — поступи так. Твоя красота будет длиться всего один день. Если за это время ты не зажжёшь хотя бы искру в сердце этого парня — всё исчезнет. Но если он начнёт проявлять к тебе интерес, ты станешь ещё прекраснее. А теперь возвращайся домой.
Он сделал лёгкий жест рукой — не приказ, а скорее указание пути. Алзора ещё мгновение стояла, пытаясь удержать в памяти каждую деталь: лицо матери, строгий, но не злой взгляд Абадра, свет на столе… А потом развернулась и вышла.
Ночной холод ударил в лицо, словно отрезвляя. Не понимая, что только что произошло, Алзора побежала домой — мимо кустов, деревьев, по тёмным улицам, не разбирая дороги.
Добравшись до своей комнаты, она тяжело опустилась на кровать, глубоко вздохнула и попыталась собрать мысли в кучу. «Там была моя мама? Но она же умерла… И Абадра тоже… Значит, это были призраки?»
Но тут её пронзила другая мысль: а какая она сама сейчас?
Дрожащими руками Алзора зажгла свечу и бросилась к зеркалу. И замерла.
Перед ней стояла девушка, которую она никогда раньше не видела. Румяное лицо, тёмные волосы, уложенные будто сами собой, нежные губы, глаза, в которых светилось что-то новое — смелость, ожидание, надежда.
Она улыбнулась. И эта улыбка была не робкой, не извиняющейся — она была настоящей.
Всю ночь Алзора не спала. Она зажигала одну свечу за другой, почти исчерпав весь свой запас, и всё смотрела на себя в зеркало, трогала волосы, разглядывала каждую черточку лица, будто боялась, что красота исчезнет, если она хоть на мгновение отвернётся. Но она не исчезала.
Когда первые лучи солнца пробрались в комнату, на Алзору нахлынули тяжёлые мысли. Абадра сказал: у неё есть всего один день. И в этот день она должна привлечь к себе Гарно. Но как? Ведь он ходит за Фаирой. Разве можно так поступить с подругой? Разве это не предательство?
Но если она ничего не сделает, она навсегда останется той незаметной девушкой, которую никто не видит. Эта мысль была невыносима.
Отец ещё не вернулся из мастерской. Что он мог ей посоветовать? Его добрые, но беспомощные слова сейчас казались бесполезными. Сегодня ей предстояло самой решать свою судьбу.
Алзора снова посмотрела в зеркало. Впервые в жизни она видела в отражении не стеснение, а гордость. Она была красивой. И сегодня она попробует завоевать сердце Гарно — чего бы это ни стоило.
Поправив волосы и глубоко вздохнув, чтобы унять дрожь в коленях, Алзора улыбнулась своему отражению и вышла из дома.
Глава 4
Алзора шла по залитым солнцем улицам Магиады, и ей казалось, будто сам город бережно несёт её, словно не хотел спугнуть это хрупкое, едва родившееся чувство лёгкости. Каждый взгляд — будь то старика, склонившегося над корзиной с хлебом, задумчивой женщины у калитки, мальчишки, гонявшего по мостовой обруч, — теперь ловился ею, как тёплый луч. И в каждом из них читалось одно: «Ты здесь. Ты прекрасна».
От этого сердце пело. Алзора тихо напевала себе под нос незамысловатую песенку, а проходя мимо знакомых, приветливо махала рукой, будто вдруг обрела право на эту маленькую, сияющую уверенность.
У молочной лавки её окликнула тётя Бюфера — старая подруга матери, женщина громогласная и неутомимая, из тех, что знают про всех всё и охотно делятся этим знанием.
— Алзора, деточка, стой-ка! Дай на тебя посмотрю! Что это с тобой нынче? Глаза горят, будто солнце в них поселилось! Как отец-то твой, здоров ли? После смерти Алвонии вам с ним столько вынести пришлось… Ох, горе-то какое, до сих пор сердце щемит.
Алзора замерла, и в груди у неё что-то дрогнуло — тётя говорила о маме, и на мгновение Алзоре так захотелось выпалить всё: что она видела её вчера, живую и прекрасную, что магия реальна, что мир куда сложнее и чудеснее, чем кажется… Но Бюфера и рта не давала закрыть, сыпала вопросами, вспоминала старое, вздыхала, качала головой. И Алзора, благодарная за эту болтовню, которая сама собой удержала её от признания, лишь кивала, улыбалась и наконец, сославшись на дела, поспешно попрощалась.
Вырвавшись из этого тёплого, но душного потока слов, девушка вздохнула свободнее. Раньше она могла слушать Бюферу часами, впитывая каждое слово о матери, а теперь эти воспоминания давили, будто старая одежда стала вдруг тесной.
Дальше по улице, у перекрёстка, стоял Гронид — высокий, светловолосый, всегда такой безупречно аккуратный, что рядом с ним Алзора раньше невольно опускала глаза. Сейчас он разговаривал с какой-то девушкой, смеялся, поправлял прядь волос, выбившуюся из причёски собеседницы. А когда Алзора поравнялась с ними, их взгляды встретились.
Гронид вдруг замолчал на полуслове. Его улыбка застыла, а потом медленно растаяла, уступив место чему-то новому — интересу, удивлению, даже лёгкому замешательству. Он смотрел на Алзору так, будто видел её впервые. Девушка, с которой он говорил, проследила за его взглядом, нахмурилась, потом перевела глаза на Алзору — и в них мелькнула тень ревности.
Алзора прошла мимо, не отводя взгляда, и вдруг впервые в жизни ощутила не стыд, а странное, пьянящее чувство превосходства: «Я — здесь. И я достойна того, чтобы на меня смотрели».
Это чувство было таким новым, таким острым, что на миг даже испугало её. Но она не позволила страху взять верх.
В цветочном магазине тётя Корноя, едва увидев Алзору, всплеснула руками и прижала ладонь к груди.
— Да что же это такое… Неужто ты, Алзора? Чуть не прошла мимо — не узнала! Какая же ты стала… Словно сама весна в тебя вдохнула жизнь. Расскажи, чудо какое случилось?
Алзора хотела было привычно отмахнуться, спрятаться за скромностью, но сегодня эта броня ей мешала.
— Просто проснулась такой, тётя Корноя. Будто мир решил показать мне себя с лучшей стороны.
Корноя покачала головой, улыбаясь, и протянула ей два букета.
— Один тебе, другой — Фаире. Пусть и у неё день будет светлее.
Алзора взяла цветы, но в груди что-то сжалось. Ей не хотелось нести их Фаире. Не потому, что она не любила подругу, а потому, что боялась: увидев эту внезапную красоту, Фаира почувствует себя ещё более одинокой, ещё более ненужной. Как будто счастье одного обязательно отнимает что-то у другого.
Но отказать тёте Корное она не могла. Поблагодарив, Алзора вышла на улицу, и солнце, только что казавшееся таким ласковым, теперь будто слепило её, обнажая неловкость этого дня.
Сад родителей Фаиры был тихим и уютным, утопающим в цвету. У калитки Алзора остановилась, прислушиваясь к себе. Сердце подсказывало: «Не входи. Сегодня ты не сможешь быть для неё той прежней, простой Алзорой, которая понимает каждую её боль». Но совесть шептала: «Она твоя подруга. Ты не можешь её бросить».
Собравшись с духом, Алзора шагнула в сад. Фаира сидела под цветущим деревом в своей коляске, глядя куда-то вдаль, будто пыталась разглядеть за горизонтом ответы на все свои вопросы.
— Алзора! — воскликнула она, и лицо её озарилось радостью, которая тут же сменилась изумлением. — Да на тебе лица не было ещё вчера, а сегодня… Ты просто сияешь! Что случилось? Ты что-то сделала? Или это какое-то зелье, порошок? Расскажи!
Алзора выдавила улыбку и протянула Фаире букет.
— Ничего не случилось, правда. Просто утро такое хорошее. А это тебе — от тёти Корнои.
Фаира приняла цветы, но смотрела на подругу недоверчиво, будто боялась поверить в это внезапное чудо.
— Ты всегда была доброй, Алзора. Но сегодня ты… другая. И мне от этого даже немного страшно.
— Не бойся, — прошептала Алзора, опускаясь рядом на траву. — Я всё та же. Просто… день такой.
Она спросила про Гарно, стараясь говорить как можно небрежнее, но голос всё равно дрогнул.
— Нет, ещё не приходил, — ответила Фаира, но в её голосе прозвучала надежда, которую она и не пыталась скрыть. — Но он обещал сюрприз на фестивале «Светлые мечты». Говорит, что это будет что-то особенное, что покажет всем, как он меня видит.
Услышав это, Алзора поспешила попрощаться. Полдень уже перевалил, а ей ещё нужно было успеть сделать хоть что-то, чтобы Гарно заметил её. Но в груди разрасталась тяжесть вины: она бежала не к счастью, а от него, от той искренней радости, которую Фаира испытывала в ожидании Гарно.
По дороге к дому Гарно сердце Алзоры металось между надеждой и стыдом. Она убеждала себя, что в этой встрече не будет ничего дурного: просто поздоровается, посмотрит, даст ему увидеть себя. И может быть, в его глазах мелькнёт то же удивление, что было у Гронида.
Когда она подошла к его двору, Гарно стоял у верстака, склонившись над деревянной заготовкой. В его руках рождался образ — тонкие линии, мягкие изгибы, знакомые черты. Это была Фаира. Статуэтка уже почти ожила: в ней читались её лёгкая улыбка, её добрый, чуть печальный взгляд, её бесконечное терпение.
Заметив Алзору, Гарно отложил резец, вытер руки о фартук и тепло улыбнулся.
— Здравствуй, Алзора! Нечасто ты сюда заходишь. Что-то случилось?
— Ничего, — она запнулась, пытаясь найти нужные слова. — Просто шла мимо… и увидела… Это ты для Фаиры делаешь?
Гарно кивнул, и в его глазах вспыхнула такая нежность, что у Алзоры защемило сердце.
— Хочу, чтобы на фестивале она увидела, какой я её вижу. Не просто «девушку в коляске», а ту, кто умеет ждать, кто умеет любить, кто делает мир светлее одним своим присутствием. Но пока никому ни слова, ладно? Хочу, чтобы это был сюрприз.
Алзора долго смотрела на статуэтку, и восхищение боролось в ней с обидой. Обидой на саму себя — за то, что ей хотелось, чтобы Гарно смотрел так на неё. За то, что она мечтала услышать эти слова в свой адрес.
— Это… очень красиво, — наконец прошептала она. — Она будет счастлива.
Гарно улыбнулся, но в этой улыбке была и усталость — будто каждый добрый поступок давался ему нелегко, но он всё равно их совершал.
Попрощавшись, Алзора почти выбежала со двора. Теперь ей не нужны были восхищённые взгляды прохожих, не нужно было солнце — оно лишь подчёркивало ту пустоту, которая разрасталась внутри. Она хотела спрятаться, укрыться от всего мира, чтобы никто не видел, как рушится её хрупкая уверенность.
Дома она заперлась в своей комнате и долго сидела, уткнувшись лицом в ладони. Слезы катились сами собой, горькие и тяжёлые. Она плакала не от злости, не от обиды на судьбу, а от осознания простой и жестокой правды: даже став красивой, она не могла заставить кого-то полюбить себя так, как Гарно любил Фаиру. Не за внешность, не за магию, а за то, какая она есть.
Отец не заходил к ней, а ближе к вечеру снова ушёл в мастерскую. В доме повисла тишина, густая и равнодушная.
Лишь около полуночи Алзора решилась подойти к зеркалу. Дрожащими руками она зажгла свечу, подняла её повыше… и замерла.
Отражение было чужим. Перед ней стояла не юная девушка, а женщина с усталым, осунувшимся лицом. Полуседые пряди, сухие губы, глубокие тени под глазами. Красота исчезла, оставив после себя лишь горькое напоминание о том, как быстро тает любое чудо.
Алзора беззвучно заплакала. Что теперь делать? Остаться такой навсегда? Или сейчас снова идти к Абадре, умолять о ещё одном шансе? Мысль о том, чтобы снова пройти по тёмным улицам, мимо зловещего силуэта в капюшоне, сквозь вой диких зверей, леденила кровь. Но мысль о том, чтобы прожить всю жизнь в этой серости, была ещё страшнее.
Глава 5
Колокол на городской башне пробил полночь — двенадцать гулких ударов, будто отсчитывающих последние мгновения её прежней жизни. Алзора больше не могла сидеть в четырёх стенах, глядя на собственное увядающее отражение. Дрожащими руками она достала из шкафа отцовский плащ с капюшоном, накинула его — тяжёлая ткань пахла домом, кожей и терпким запахом мастерской, и на миг это простое, родное тепло чуть-чуть уняло дрожь.
Выскользнув за порог, Алзора замерла, вглядываясь в темноту. Улицы Магиады спали, и тишина здесь была не мирной, а насторожённой — словно город затаил дыхание и ждал, что произойдёт дальше. Девушка шла, не сводя глаз с теней, готовая в любой миг встретить того самого человека в капюшоне. Но сегодня улицы были пусты. Ни силуэта, ни намёка на движение. Только шорох листьев да тихий скрип ветвей, будто деревья перешёптывались между собой.
Когда город остался позади, Алзора пошла через кусты, стараясь ступать бесшумно. И вдруг остановилась. Из темноты, словно две холодные звёзды, на неё смотрели чьи-то глаза. Сердце подпрыгнуло к горлу, а потом рухнуло вниз, в ледяную пустоту. Из кустов медленно вышел зверь — не волк, не лиса, а что-то куда более жуткое: крупный, чёрный, с тяжёлой поступью и хищным блеском в глазах. Он был в десяти шагах от неё, и Алзора застыла, чувствуя, как холод пробирается под плащ, сковывая каждую мышцу. Руки дрожали, колени подгибались, а в голове билась одна-единственная мысль: «Это конец».
Зверь сделал шаг вперёд, низко припав к земле. Ещё мгновение — и он бросится. Но вдруг он замер, уши его дёрнулись, ноздри раздулись, втягивая воздух. А потом он резко отпрянул, оскалился, будто увидел нечто куда более страшное, чем сама Алзора, и метнулся в кусты, растворившись в темноте.
Девушка не успела даже вздохнуть, как поняла причину. За её спиной, совсем близко, стоял тот самый силуэт в капюшоне. Лицо оставалось в тени, неразличимое, неподвижное. Он не двигался, не говорил, просто стоял, заслоняя её от ночи. И в этот миг страх перед ним странным образом отступил, сменившись чем-то похожим на благодарность. Он спас её. Пусть и молча, пусть и непонятно зачем.
Не раздумывая, Алзора развернулась и побежала к дому Абадра. Распахнула старую деревянную дверь, ворвалась в коридор, метнулась в ту самую комнату, где видела мать, потом в ту, где сидел старик. Но теперь здесь никого не было. Только брошенные вещи, старый стол, скрипучие половицы и полуразбитое окно, сквозь которое в комнату пробирался бледный лунный свет.
Алзора прижалась спиной к стене у окна, тяжело дыша. Что делать? Вернуться той же дорогой, рискуя встретить зверя или того, кто прячется в тенях? Остаться здесь, среди пыли и тишины, где в любой момент может появиться что-то ещё более страшное? Ни один из вариантов не сулил покоя.
И всё же, когда она снова шагнула за порог дома, в груди шевельнулось не только отчаяние, но и странное, почти упрямое доверие к тому молчаливому силуэту. Если он смог отпугнуть хищника, может, он и дальше будет держаться где-то рядом, невидимым стражем?
Обратно она шла быстро, но уже не так слепо, как раньше. Кусты больше не казались живыми, тени не тянули к ней когтистые руки, а тишина не давила на виски. Город встретил её такой же безмолвной пустотой. Добравшись до своей комнаты, Алзора опустилась на кровать, чувствуя, как постепенно утихает бешеный стук сердца, как перестают дрожать пальцы. Она старалась не думать ни о звере, ни о доме Абадра, ни о человеке в капюшоне. Вместо этого она цеплялась за тёплые, светлые воспоминания: как мама перед сном шептала ей сказки, как отец поднимал её на плечи, и весь мир казался маленьким, уютным и безопасным. В этих образах было столько тепла, что они почти заглушали холод пережитого ужаса. Так, обняв подушку и пряча лицо в её мягкой ткани, Алзора наконец уснула.
Её разбудил голос отца. Сначала она подумала, что это продолжение сна: вот он снова несёт её по улице, вот снова шепчет что-то доброе… Но, открыв глаза, она увидела его наяву — он сидел на краю кровати, улыбался, а в глазах его плескалось что-то новое: не просто отцовская нежность, а искреннее изумление.
— Давно уже день начался, дочка. Смотри, как солнце светит. А ты сегодня… ты такая красивая, Алзора. Прямо сердце радуется, когда на тебя смотрю.
Сначала она улыбнулась просто из привычки — отец всегда старался подбодрить её, всегда находил повод сказать что-то хорошее, даже когда поводов не было. Но потом она заметила эту искру в его взгляде: он не просто хотел её утешить. Он действительно видел в ней что-то особенное.
Словно притянутая невидимой силой, Алзора вскочила и бросилась к зеркалу. И замерла. Да, она снова была красивой — даже лучше, чем вчера. Кожа сияла, черты лица стали тоньше и изящнее, а в глазах появилось что-то новое: ожидание, надежда, едва уловимая решимость.
От радости она обняла отца, закружилась по комнате, напевая ту самую песенку, которую тихо мурлыкала себе под нос утром. Даргамедра сидел за кухонным столом, улыбаясь, и смотрел на дочь так, будто сам не верил своему счастью.
— Как же ты так изменилась, дочка? — спросил он наконец, покачивая головой. — Будто сама весна тебя поцеловала.
— Просто повзрослела, папа, — ответила Алзора, стараясь говорить спокойно, хотя внутри всё пело. — Стала такой, какой должна быть.
Отец кивнул, будто принимая этот простой ответ, и, пожелав ей хорошего дня, ушёл прилечь — после ночных смен в мастерской он всегда нуждался в коротком, тяжёлом сне.
Оставшись одна, Алзора решила заняться уборкой. Это помогало собраться с мыслями, вернуть себе хоть каплю контроля над жизнью, которая с каждым днём становилась всё более странной и пугающей. Перебирая вещи в шкафу, она снова наткнулась на отцовский плащ. И тут из кармана выпала сложенная вчетверо бумажка.
Руки Алзоры похолодели. Она развернула листок дрожащими пальцами. Почерк был незнакомым, резким, будто слова выдавливали на бумаге силой:
«У тебя есть ещё один шанс остаться красивой. Завоюй сердце Гарно. Если не успеешь — красота уйдёт навсегда, и ты станешь уродливой на всю жизнь».
Бумажка выпала из онемевших пальцев. Алзора почувствовала, как земля уходит из-под ног. Как эта записка оказалась в кармане отцовского плаща? Кто её туда положил? Тот, кто следил за ней? Абадра? Или кто-то ещё, чьих намерений она не понимала?
Время будто растянулось, стало вязким и тяжёлым. Каждая минута тянулась, как час. Но чем дольше она стояла, глядя на эту записку, тем яснее понимала: у неё нет выбора. Либо она попробует, либо навсегда останется в тени, забытая и невидимая.
Собрав волю в кулак, Алзора вышла на улицу. На этот раз ей было не до взглядов прохожих. Кто-то окликнул её, кто-то удивлённо пробормотал что-то вслед, но она шла вперёд, не замечая ничего, кроме своей цели.
Двор Гарно встретил её тишиной. Никого не было видно. Только в углу стояла статуя, накрытая синим полотном. Подойдя ближе, Алзора осторожно откинула ткань. Статуя Фаиры смотрела на неё с мягкой, доброй улыбкой. Гарно вырезал её с такой любовью, что казалось, будто в дереве живёт её душа.
Алзора долго стояла, разглядывая каждую линию, каждый изгиб. Восхищение боролось в ней с горькой завистью. Ей хотелось, чтобы кто-то смотрел на неё так же — не на её красоту, не на магию, а на неё саму. Чтобы кто-то видел в ней не просто девушку, а целый мир.
Улыбка на лице статуи вдруг показалась ей невыносимо счастливой. И эта чужая радость обожгла её изнутри. Рука сама потянулась к молотку, лежавшему на столе. Всего один удар — и эта идеальная, безупречная Фаира рассыплется на куски. На мгновение Алзора представила, как дерево хрустнет под металлом, как исчезнет эта улыбка, и ей станет легче.
Но прежде чем пальцы сомкнулись на рукояти, за спиной раздался голос Гарно:
— Эй, Алзора!
Глава 6
Алзора, услышав голос Гарно, резко обернулась. Он стоял в дверях, держа корзину с инструментами, и улыбался — так просто, так искренне, что от этой улыбки у неё на миг перехватило дыхание.
— Понимаю, тебе не терпелось посмотреть, как выходит статуэтка твоей подруги, — сказал он, подходя ближе. — Ну, скажи честно: нравится? Удался образ?
Алзора застыла, не зная, куда деть руки, как спрятать глаза, чтобы не выдать того вихря чувств, что кружился внутри. Слова застряли в горле, а перед внутренним взором вспыхнули слова Абадра: «Если не завоюешь сердце Гарно — навсегда останешься незаметной, некрасивой…»
Она посмотрела на статуэтку — и ей вдруг стало невыносимо неловко, будто Фаира и правда ожила в дереве и теперь смотрела на неё с укором: «Ты хочешь забрать у меня самое дорогое?»
— У тебя… у тебя золотые руки, Гарно, — наконец выдавила Алзора, голос дрожал, будто шёл по тонкому льду. — Статуэтка такая живая… будто сейчас вздохнёт и заговорит.
Гарно слегка покраснел, но в глазах мелькнуло тихое счастье — счастье мастера, которому сказали, что его труд не напрасен.
— Спасибо. Для меня это важно. Хочу, чтобы Фаира увидела: я вижу её. Не её боль, не её слабость, а её саму. Её свет.
Эти слова ударили в самое сердце. Алзоре вдруг стало стыдно за свою зависть, за ту злую мысль о молотке, за то, что она хотела разрушить то, что Гарно создавал с такой любовью. И вместе со стыдом пришла острая, почти невыносимая тоска: ей хотелось, чтобы и на неё кто-то смотрел так же — не на её внезапную красоту, а на её душу.
Смешанные чувства сплелись в тугой узел, и разум перестал справляться с ними. Что-то внутри сорвалось, вырвалось наружу, не спросив разрешения. Не думая, не взвешивая, не пытаясь понять, правильно ли это, Алзора шагнула к Гарно, быстро, порывисто поцеловала его в щёку — и тут же, будто обожжённая собственным поступком, метнулась к выходу.
Она бежала по улицам, не разбирая дороги, не видя ничего перед собой, потому что глаза застилали слёзы. Ветер бил в лицо, но она не чувствовала ни холода, ни усталости — только жгучий стыд и отчаяние, которые гнали её вперёд.
Добежав до своей комнаты, она рухнула на кровать и заплакала — горько, безнадёжно, так, будто вместе со слезами пыталась выплакать всю эту путаницу, в которую превратилась её жизнь.
Алзора даже не заметила, как в комнату тихо вошёл отец. Он сел напротив, молча смотрел на дочь, давая ей время выговориться слезами, если нужно. Когда рыдания стали тише, он тихо спросил:
— Почему плачет моя милая девочка? Расскажи отцу.
Алзора подняла на него красные, опухшие от слёз глаза, вытерла лицо рукавом и вдруг, сама не зная почему, выпалила:
— Папа, скажи честно… ты ведь правда любил маму? Ведь она… она не была такой уж красивой.
Даргамедра тяжело вздохнул, задумался на мгновение, будто подбирал слова, которые не резали бы так остро.
— Внешняя красота, дочка, как рассвет: яркая, прекрасная, но проходит. А внутренняя красота — она навсегда. Она светится изнутри, и её не спрятать, не потерять. Твоя мама… она была такой. В её улыбке было столько тепла, что люди тянулись к ней, как цветы к солнцу.
Но Алзора покачала головой:
— А ты полюбил её только за улыбки?
Отец снова вздохнул, на этот раз глубже, будто из самой груди поднималось что-то давно спрятанное.
— Как тебе сказать? Раньше ... раньше мы жили в другом городе. Там Алвонию считали самой красивой девушкой...Да, твоя мама была совсем другая. Все парни добивались её внимания, дарили цветы, писали стихи, спорили, кто достоин её улыбки. Но выбрала она меня. Не самого богатого, не самого видного, а просто… меня. И мы уехали сюда, чтобы жить спокойно, чтобы никто не мешал нам быть просто мужем и женой, отцом и матерью.
Он говорил тихо, ровно, но в каждом слове чувствовалась старая, бережно хранимая нежность.
Алзора слушала, и вдруг перед глазами вспыхнуло то видение в доме Абадра: мать, сияющая красотой, с теми же добрыми глазами, с той же мягкой улыбкой. Описание отца полностью совпадало с тем образом.
У неё на языке вертелись слова: «Я видела её, папа. В доме Абадра. Она была там, живая и прекрасная». Но что-то удержало её. В его рассказе, в том, как он подбирал слова, в этой долгой паузе перед ответом, чувствовалась тайна — та, которую он хранил много лет. И Алзора вдруг поняла: он не просто не хотел говорить. Он защищал её от чего-то. Или себя.
Поэтому она промолчала. Только смотрела на отца, а мир вокруг будто сдвинулся на полшага, стал другим. Теперь и он, и этот дом, и каждая вещь в нём казались ей частью какой-то большой, скрытой истории, которую она должна узнать сама.
Даргамедра, увидев, что дочь погрузилась в тяжёлые думы, медленно, тяжело поднялся и тихо вышел, прикрыв за собой дверь.
А Алзора осталась сидеть, глядя в одну точку. В груди бушевало новое, упрямое чувство: она должна всё выяснить. Не просить, не ждать, пока кто-то расскажет. Найти ответы сама — в старых письмах, в забытых вещах, в уголках этого дома, где прячутся тени прошлого. И, может быть, только узнав правду о своих родителях, она поймёт, как ей быть дальше — с этой красотой, с этим проклятием, с Гарно и с самой собой.
Глава 7
Гронид сегодня провёл день так, будто хотел впитать в себя всю радость мира. Они с друзьями заказали файтун — ароматное, пряное блюдо, от которого кружилась голова, и долго смеялись, делясь историями, пока тарелки не опустели. Потом судьба будто сама подстроила встречу: на рыночной площади им попались две девушки — с живыми глазами и лёгкими улыбками.
А после, когда солнце уже клонилось к закату, они отправились за город — туда, где узкие тропы вились между холмов, а воздух пах полынью и свободой. Гронид шагал впереди, раскинув руки, будто хотел обнять весь мир. Он не думал о деньгах, не считал монет в кошеле — в такие мгновения любая цена казалась ничтожной. Да, к концу дня в кармане не осталось ни гроша. Но разве можно было отказаться от всех этих мгновений, когда сама жизнь раскрывалась перед тобой, как щедрый дар?
Друзья проводили его до самого дома. Толстяк Сакош и лохматый Мидес смеялись, подталкивая друг друга локтями, и строили планы на завтрашний полдень — встретиться на городском рынке, поторговаться, посмеяться над чудачествами лавочников. Гронид пообещал быть, кивнул, улыбнулся, как улыбаются, когда мыслями уже далеко, и шагнул к своему дому.
Друзья ушли, растворились в вечернем полумраке, а из тёмного угла, прячась в складках тени, за ними наблюдал лавочник Дипало. Он дождался, пока улица опустеет, окинул её цепким, насторожённым взглядом и, не постучав, толкнул дверь и вошёл.
Гронид жил в отдельной комнате внизу, отдельно от родителей, будто сам хотел держаться на расстоянии от их спокойной, размеренной жизни. Увидев Дипало, он слегка побледнел, будто его поймали за чем-то постыдным.
— Ты чего без стука… — начал он, но Дипало уже сел на стул, положил руки на колени и уставился на парня тяжёлым, немигающим взглядом.
— Не до церемоний, Гронид. Ты до сих пор не сделал того, что обещал.
Гронид сжал кулаки, но голос его прозвучал ровно, почти спокойно:
— Я делаю всё, что могу. Есть результат. Я оставил письмо под дверью Алзоры. Она поверила. Теперь по ночам ходит за город, к дому Абадра. Думает, что там магия, что станет самой красивой девушкой в Магиаде.
Дипало скривился, будто попробовал что-то кислое.
— Результат? Да с ней до сих пор ничего не случилось! А время идёт. Мне нужна мастерская Даргамедра. Хочу поставить там ещё одну лавку, расширить дело. А упрямый сапожник ни в какую не хочет продавать. Говорит, это память о жене, семейное дело…
— И что ты предлагаешь? — тихо спросил Гронид, хотя уже знал ответ.
— Чтобы Даргамедра сам прибежал ко мне и умолял забрать эту рухлядь. Когда с его дочерью случится беда, он будет готов отдать всё, лишь бы её вернуть. Или хотя бы чтобы её страдания прекратились.
Гронид опустил глаза.
— Ты хочешь, чтобы она сошла с ума… или пропала.
— Или чтобы её сожрали дикие звери, — холодно добавил Дипало. — А может, она сама убежит из города, не выдержав кошмаров, которые ей будут мерещиться. Любой исход мне подходит. Главное — чтобы Даргамедра сломался.
— Я… я не думал, что речь пойдёт о настоящей беде, — пробормотал Гронид. — Я думал, просто напугать, заставить её видеть тени, слышать шорохи…
Дипало резко поднялся, подошёл ближе, нависая над парнем.
— А о чём ты думал, когда брал у меня деньги? О благородстве? О чести? Ты подписал бумагу, Гронид. Там чёрным по белому указан срок — два дня. И если ты не сделаешь то, о чём мы договаривались, придётся вернуть вдвое больше. С процентами.
Гронид побледнел.
— Но я уже следил за ней. В плаще с капюшоном. Она видела меня… думала, что это призрак. Я хотел только усилить её страх, не больше.
— Этого мало, — жёстко отрезал Дипало. — Зачем ждать, пока её сожрёт какой-нибудь зверь или она сама сойдёт с ума от ночных кошмаров? Если она так верит в эти сказки, лучше, чтобы с ней разобрался ты сам.
От этих слов Гронида передёрнуло.
— Я не могу…
— Можешь, — прошипел Дипало. — Или ты думаешь, я не знаю, как легко ты поддаёшься страху? Как быстро соглашаешься на всё, лишь бы тебя не выставили посмешищем? Два дня, Гронид. Не больше.
Он остановился у двери, обернулся, будто хотел добавить что-то ещё, но лишь хмыкнул и вышел, оставив после себя запах пряностей и чего-то затхлого, будто сама тьма вошла вместе с ним и теперь осела в углах комнаты.
Гронид остался один. В груди было тесно, будто кто-то сжал сердце железной рукой. Он подошёл к гардеробу, медленно, будто против собственной воли, достал плащ с капюшоном, тот самый, в котором следил за Алзорой. Потом, ещё медленнее, открыл ящик стола и взял нож. Холодное лезвие блеснуло в тусклом свете лампы..
А в это время в другом конце города Алзора стояла перед зеркалом. Свеча дрожала, отбрасывая на стены длинные, изломанные тени. Девушка смотрела на своё отражение и не узнавала себя. Красота, которая ещё недавно казалась чудом, исчезла. Перед ней снова была та самая Алзора — скромная, неприметная, с чуть опущенными плечами и усталыми глазами.
Она закрыла лицо руками и долго стояла так, пока слёзы не просочились сквозь пальцы.
Колокол на часовне пробил полночь. Двенадцать ударов, гулких и тяжёлых, будто отсчитывали последние минуты покоя.
Алзора подошла к гардеробу, достала отцовский плащ с капюшоном. На мгновение задумалась: в прошлый раз, когда она шла в нём, дом Абадра оказался пуст, а тайны — неразгаданными. Может, стоит идти, как в первый раз, без защиты, лицом к лицу с тем, что ждёт её в темноте?
Но холод ночи уже пробирался под дверь, шептал, что одной смелости мало. Она накинула плащ, запахнулась поплотнее, словно хотела спрятать не только тело, но и страх, и вышла в темноту.
Улицы встретили её тишиной, которая теперь казалась зловещей. Каждый шорох, каждый скрип ветки отзывался в груди острой иглой. Она шла, стараясь не думать о том, что где-то рядом может быть тот самый силуэт в капюшоне, или дикий зверь, или что-то куда более страшное.
И не знала, что в эту самую минуту за ней уже следили. Что где-то в темноте, сжимая в руке нож, шёл тот, кого она когда-то считала просто красивым парнем, который смотрит на неё с интересом. Тот, кто теперь должен был стать её кошмаром.
Глава 8
Алзора шла по тёмным улицам, стараясь не дать страху скрутить её изнутри. С каждым шагом воспоминания о прошлых ночах оживали, словно тени, что тянулись за ней по пятам: вот она замирает при каждом шорохе, вот вздрагивает от скрипа ветвей, вот молится про себя, чтобы неведомая сила уберегла её. Сколько же силы нужно, чтобы снова идти туда, где воздух будто пропитан опасностью, где любой звук может оказаться последним?
«Хоть бы мелькнул его силуэт, — шептала она про себя, вглядываясь в темноту. — Хоть бы издалека увидеть тот капюшон… Он бы добавил мне уверенности. Пусть он призрак, пусть колдун, пусть кто угодно — но он меня защищал».
И когда она, обернувшись, заметила тень Гронида в углу улицы, сердце её на миг подпрыгнуло от радости. «Он здесь! Значит, я не одна!» — подумала она, не замечая, как в этой радости прячется наивная, почти детская надежда. Алзора даже не подозревала, что эта тень не несёт ей спасения, а наоборот — тянет её в пропасть.
Гронид шёл за ней, озираясь по сторонам. Улица была пуста. Ни души. Он знал, куда она направляется — прямо в ловушку, в самое безлюдное место: дом Абадра. «Там будет проще, — думал он, машинально пощупывая нож на ремне. — Никто не увидит. Никто не помешает».
Они миновали городские ворота, прошли сквозь заросли кустов, где ветки цеплялись за плащ, будто пытались удержать девушку. Когда Алзора взялась за ручку двери дома Абадра, она снова оглянулась. И снова увидела за деревьями тот самый тёмный силуэт. На этот раз ей даже показалось, что он чуть качнулся, будто подбадривая её: «Иди. Я рядом».
С этой мыслью она шагнула внутрь.
Дом встретил её привычной пустотой и холодным ветром, гулявшим сквозь разбитые окна. Алзора медленно обошла комнаты, касаясь старых стен, ощупывая рассохшуюся мебель, будто надеялась, что дерево прошепчет ей какую-то тайну о родителях. Она звала маму, звала Абадра — но дом молчал, лишь скрипели половицы да шелестел ветер.
Когда надежда окончательно растаяла и Алзора уже собиралась выйти, в коридоре возник Гронид. Капюшон всё ещё скрывал его лицо, но в застывшей фигуре было что-то чужое, зловещее.
— Кто ты такой? — прошептала Алзора, чувствуя, как земля уходит из-под ног. Но тут же, пытаясь прогнать страх, добавила: — Кто бы ты ни был… спасибо тебе. Ты спас меня той ночью от хищника. Если бы не ты, меня бы уже не было.
Эти слова ударили Гронида сильнее любого клинка. В груди вспыхнула острая, жгучая боль. «Если бы я не взял эти проклятые деньги у Дипало, я бы никогда не пошёл на такое…» — мелькнуло у него в голове. Но выхода не было — или он выполнит приказ, или сам окажется на улице, опозоренный и разоренный.
Алзора ждала ответа, вглядываясь в тёмный капюшон, надеясь увидеть хоть искру доброты. Но вместо этого Гронид внезапно рванулся к ней.
Она упала, ударившись плечом о пол, и в панике начала отбиваться, царапаться, кричать. В отчаянном рывке ей удалось сдёрнуть капюшон — и мир рухнул.
— Гронид… — прошептала она, задыхаясь от ужаса и непонимания. — Зачем? Почему ты?
Он оттолкнул её к стене и замер, тяжело дыша. Несколько мгновений он просто смотрел на неё, будто пытался найти в её глазах оправдание тому, что собирался сделать.
— Лично к тебе у меня нет зла, Алзора, — наконец глухо произнёс он. — Но я должен Дипало. У меня нет выбора.
Девушка смотрела на него, не в силах поверить. Перед ней стоял тот, на кого она украдкой любовалась, о ком мечтала, кого считала красивым и благородным. А теперь он держал в руке нож, и в его глазах не было ни ненависти, ни радости — только пустота и обречённость.
— Я… я не могу этого сделать, — вдруг выдохнул Гронид, отступая на шаг. — Иди домой, Алзора. Просто уходи.
Но не успела она даже пошевелиться, как дверь с грохотом распахнулась, и в дом ворвались стражники. Они набросились на Гронида, повалили его на пол, скрутили руки.
А следом, спокойно, будто он просто вышел прогуляться перед сном, вошёл Дипало.
— Ты в безопасности, девочка, — мягко произнёс он, подходя к Алзоре и прикрывая её своим плащом, словно заботливый дядюшка. — Всё позади.
Гронид смотрел на него с немым вопросом, с ужасом, с мольбой: «Как ты мог? Как же так?…»
Стражники увели Гронида. Алзора, пошатываясь, вышла на улицу. Недалеко стояли лошади и фаэтон. Дипало бережно усадил девушку в экипаж, и они поехали к зданию городского управления.
— Твой отец ждёт тебя там, — тихо сказал Дипало, и в голосе его звучала такая искренняя забота, что даже потрясённая Алзора на мгновение поверила в его доброту.
В здании управления Даргамедра действительно ждал. Едва увидев дочь, он бросился к ней, схватил в объятия и заплакал, прижимая её к груди так крепко, будто боялся, что она снова исчезнет.
Следом вышел бурмистр Зюгриф — мужчина лет сорока пяти, среднего роста, с ухоженными усами и всегда безупречно отутюженной формой. В нём чувствовалась привычка к порядку и власти.
Пока Даргамедра, не отпуская дочери, шептал ей что-то успокаивающее, Дипало подошёл к бурмистру.
— Мы успели спасти девушку, — произнёс он, слегка склонив голову. — И как хорошо, что этого злодея Гронида схватили. Стражники молодцы.
Даргамедра, услышав это, подошёл к ним и, всё ещё дрожа от пережитого, горячо поблагодарил:
— Вы спасли мою дочь. Спасибо вам, господин бурмистр!
Бурмистр кивнул:
— Благодарить стоит господина Дипало. Это он вовремя сообщил о намерениях Гронида. Без его бдительности всё могло закончиться куда хуже.
Алзора слушала эти слова, и в голове у неё всё путалось. «Но Гронид сказал, что он должен Дипало… Что он делает это из-за долга…» — крутилось у неё в мыслях, но она не могла вымолвить ни слова.
Не дав ей опомниться, Даргамедра взял дочь за руку и поспешил увести домой.
В этот момент появился капитан Акфрод, начальник городской стражи — высокий, подтянутый, с жёстким взглядом и прямой спиной. Он коротко поклонился бурмистру и произнёс:
— Господин бурмистр, Гронид в тюрьме. Но он настойчиво требует встречи с господином Дипало. Незнаю, почему. Причину не называет, но настаивает.
Дипало слегка приподнял бровь, будто услышал что-то забавное.
— Вот как. Возможно, он хочет бросить в лицо мне оскорбления.
Бурмистр устало вздохнул:
— Я бы хотел посмотреть в глаза этому подонку, но сегодня я слишком устал. Жена ждёт меня дома, приготовила любимые сладости. Ну, вы сами понимаете.
Дипало мягко, хитро улыбнулся:
— Господину бурмистру действительно нужно отдохнуть. У него столько важных дел, куда более достойных, чем выслушивать брань от преступника.
Бурмистр Зюгриф, попрощавшись коротким кивком, наконец уехал — фаэтон мягко покатился по мостовой, увозя его к домашнему покою и сладким пирогам, что ждала жена. Дипало холодно проводил его взглядом, будто провожал не уважаемого чиновника, а досадный, но неизбежный шум, мешавший сосредоточиться.
Когда экипаж скрылся за поворотом, Дипало резко обернулся к капитану Акфроду. В его глазах больше не было той мягкой, почти отеческой заботы — теперь в них плескался ледяной расчёт.
— Не стоило при бурмистре говорить, что Гронид настаивает на встрече со мной, — процедил он тихо, но так, что каждое слово прозвучало как удар хлыста. — О наших делах никто не должен догадываться. Ни он, ни кто-либо другой.
Он быстро огляделся по сторонам: площадь опустела, стражники разошлись, в окнах городских домов гасли огни. Рядом не было ни души. Убедившись, что их никто не слышит, Дипало неспешно достал из-под плаща тяжёлый кошелёк и протянул его капитану. Серебро глухо звякнуло, когда Акфрод принял его и, едва заметно усмехнувшись, спрятал в карман. Теперь он будет куда осторожнее с языком — особенно в присутствии посторонних.
— Пора навестить этого дурака, — холодно произнёс Дипало, и в его голосе не осталось и тени той мягкости, с которой он недавно говорил с Алзорой. — Нужно закрыть ему рот, пока он не сболтнул лишнего. Кто знает, кому ещё он успел проговориться…
Капитан молча кивнул — ему не нужно было объяснять дважды.
Они сели в фаэтон, и колёса снова застучали по брусчатке, увозя их прочь от освещённой площади — туда, где в сырой тишине тюрьмы ждал Гронид, и где предстояло выяснить, сколько ещё нитей этой паутины успели расползтись по городу.
Глава 9
Даргамедра осторожно уложил Алзору на постель — она была горячей, будто внутри неё разгорался маленький пожар. Лицо девушки горело лихорадочным румянцем, глаза блестели слишком ярко, а пальцы, когда он накрыл их своей шершавой ладонью, дрожали.
— Лежи, дочка, — тихо, но твёрдо сказал Даргамедра, будто этим одним словом мог удержать её в мире живых, не дать унестись туда, где тени шепчут и дома дышат чужой магией. — Тебе надо отдохнуть.
Алзора закусила губу, покачала головой, пряди волос прилипли к влажному лбу.
— Папа, послушай… Я не вру, правда. Гронид не хотел меня убивать. Его вынуждал Дипало. Я сама видела… в доме Абадра… там была мама. Она была такая красивая, папа, такая, что сердце замирало. Почему она потом стала прятаться от людей? Почему старалась не показываться? Скажи, ну почему?
Голос её срывался, слова летели, как испуганные птицы, и Даргамедра слушал, не перебивая, лишь иногда кивал, будто собирал эти обрывки в единое полотно, которое пока не хотел расплетать. Он знал: когда у человека жар, правда и вымысел сплетаются в один клубок, и дёргать за нитку нельзя — можно только гладить, успокаивать, держать рядом.
Он молча приготовил отвар из трав, которые хранил в мешочках на полке: горькие, терпкие, проверенные годами. Запах полыни и чабреца поплыл по комнате, смешиваясь с запахом нагретого дерева и старого дома.
— Выпей, дочка. Это снимет жар.
Алзора поморщилась, но послушно сделала несколько глотков, морщась от горечи.
— Я хочу снова её увидеть, папа… Хоть на миг. Хоть тенью.
Даргамедра сел на край кровати, положил тяжёлую, надёжную руку ей на лоб, словно хотел своим теплом выгнать лихорадку.
— Ты сейчас видишь мир сквозь жар, Алзора. А мама… она всегда была красивой. Не той красотой, что бросается в глаза, а той, что греет изнутри. И она бы сейчас велела тебе лежать и беречь себя. Слышишь?
Девушка закрыла глаза, но слёзы всё равно просочились из-под ресниц, побежали по вискам.
А в это время у ворот городской тюрьмы остановился фаэтон. Колёса скрипнули по брусчатке, лошадь фыркнула, выдыхая клубы пара в холодный воздух. Из экипажа вышли двое: Дипало — в дорогом плаще, с прямой спиной и взглядом, который будто измерял всё вокруг на предмет выгоды, — и капитан городской стражи, угрюмый и молчаливый, привыкший исполнять приказы, а не задавать вопросы.
Они прошли по коридорам тюрьмы — каменные стены здесь были покрыты пятнами сырости, а воздух пах гнилью и страхом. Каждый шаг отдавался эхом, будто сам дом напоминал: здесь не ждут гостей.
В подземной камере было ещё хуже. Пахло сыростью, грязью и отчаянием. Узники в цепях сидели и лежали на гнилых тюфяках, их глаза следили за каждым движением, но без надежды — только с усталым ожиданием.
Дипало и капитан остановились у двери одиночной камеры. Капитан кивнул стражнику, тот отпер замок, дверь со стоном распахнулась.
Гронид стоял у дальней стены, будто хотел вдавиться в камень, стать его частью. Когда он увидел Дипало, в его глазах вспыхнула ненависть — горячая, обжигающая, готовая выплеснуться словами.
Капитан молча вышел, прикрыв за собой дверь. В камере стало тише, но не спокойнее.
Гронид шагнул вперёд, кулаки сжались, голос дрожал от ярости:
— Ты… Ты последний мерзавец, Дипало! Ты сам устроил всё это! Зачем ты с этими стражниками ходил в дом Абадра? Зачем теперь бросил меня сюда, как пса?
Дипало даже не поморщился. Он стоял, чуть склонив голову, будто слушал не ругань, а скучную лекцию, и ждал, когда буря утихнет.
— Слова, Гронид, — холодно произнёс он, когда юноша выдохся. — Много слов. А мир решает не крик, а расчёт. И деньги.
Гронид стиснул зубы, будто хотел проглотить собственную ярость, чтобы она не выдала его слабости.
— Что тебе нужно? Чего ты добиваешься?
Дипало чуть наклонил голову, в его голосе не было ни злости, ни торжества — только спокойная уверенность человека, который уже всё просчитал.
— Я добиваюсь того, чтобы этот город принадлежал мне. Чтобы все лавки, мастерские, магазины — всё, до последней нитки пряжи, было под моим контролем. Понял? Ах да, бурмистр ... он — слабак. Он умеет только отдавать сухие приказы, а деньги… деньги нужны всем. Даже ему. Так что ловушка уже захлопнулась, Гронид. Просто ты её не заметил, пока не стало поздно.
Юноша побледнел, будто холод камеры проник ему под кожу.
— Так это ты… Ты вынуждал меня… Ты подтолкнул к тому, чтобы я…
Дипало едва заметно улыбнулся — не губами, а скорее тенью улыбки, которая делала его лицо ещё более чужим.
— Ты сам всё сделал. Я лишь показал тебе путь, который ты и так хотел пройти. Ты тратил деньги без оглядки, брал долги, жил одним днём. Таких людей легко использовать. И я использовал. Без жалости.
Гронид сжал кулаки так, что побелели костяшки.
— А теперь ты выставишь себя спасителем: мол, спас бедную девушку от убийцы. И все будут тебе кланяться.
— Именно так, — спокойно подтвердил Дипало. — Репутация — это тоже капитал. И сейчас я его наращиваю.
Гронид метнулся вперёд, но остановился у невидимой черты — понял, что если бросится, его тут же скрутят стражники.
— И что теперь? Меня бросят на растерзание львам?
Дипало пожал плечами, будто речь шла о чём-то незначительном — о погоде или цене на хлеб.
— Это решит суд. Но у тебя есть шанс. Да, есть хороший шанс. Если отец согласится продать свой дом, я смогу уговорить бурмистра смягчить наказание. Вот так. А если он отдаст ещё и сад… Тогда, возможно, ты вообще избежишь наказания.
Гронид пошатнулся, будто эти слова ударили его в грудь.
— Нет… Нет, ты не можешь так поступить! Ты же знаешь, у нас кроме этого дома ничего нет. Там живут мои братья и сёстры! Где они будут жить, если отец продаст дом? А сад… Отец пятый год над ним трудится. Только в этом году деревья начали плодоносить. Это всё, что у нас есть!
Дипало смотрел на него спокойно, будто не слышал крика, а видел только цифры и выгоды.
— Пусть решает твой отец. Сегодня же. Я прямо сейчас поеду к нему.
С этими словами он повернулся и вышел. Дверь камеры захлопнулась с тяжёлым, окончательным звуком, и Гронид остался один на один со своим отчаянием.
Капитан и Дипало поднялись по лестнице, вышли во двор. Холодный ветер тут же набросился на них, пытаясь пробраться под плащи. У ворот, будто вырос из земли, стоял Гремак — отец Гронида, садовник с мозолистыми руками и усталыми глазами, в которых ещё жила надежда.
— Господин Дипало, — голос его звучал хрипло, будто он уже знал, о чём пойдёт речь, и каждое слово давалось ему тяжело. — Скажите, это правда? Мой сын… он в тюрьме?
Дипало остановился, посмотрел на Гремака так, словно оценивал не человека, а участок земли.
— Правда. Он чуть не убил девушку. Мы успели вовремя. ... Но у него есть шанс избежать сурового наказания. А для этого вам придётся принять непростое решение.
Глава 10
В комнате, где на кровати тихо спала Алзора, воздух будто стал гуще от тревоги. Фаира сидела на краю постели, не сводя глаз с подруги: ресницы Алзоры подрагивали, будто она видела во сне что-то стремительное и опасное, а пальцы время от времени сжимались, словно пытались удержать ускользающий образ.
Знахарь Колмодо, высокий и сутулый, с лицом, исчерченным морщинами, как старыми дорогами, сделал едва заметный жест — мол, не надо будить. Он тихо, почти на цыпочках, вышел в соседнюю комнату. Даргамедра последовал за ним, и дверь мягко щёлкнула, отрезая сон от тревог взрослых.
Колмодо вздохнул, потёр ладони, будто стирая с них не грязь, а саму болезнь, и тихо произнёс:
— Сейчас главное — покой. Лекарство моё горькое, но верное. Оно постепенно действует. Ещё день-два, и жар спадёт, она встанет. Но пока пусть лежит.
Даргамедра кивнул, но в этом кивке не было облегчения — только тяжесть человека, который боится поверить в хорошие слова.
— Спасибо тебе, Колмодо. После гибели Алвонии… дочке пришлось тяжело. Она ведь всё чувствовала. Как я ночами в мастерской стучал молотком, лишь бы не слышать тишины в доме. Как сам себе не верил, что смогу её вырастить…
Голос Даргамедры дрогнул, и он отвернулся к окну, будто стыдясь этой дрожи. Колмодо не стал торопить его, не стал утешать пустыми словами. Просто стоял рядом, давая тишине быть.
А потом Даргамедра снова заговорил, и слова полились, как вода, которую слишком долго сдерживали плотиной:
— Алвония… она всегда старалась не показываться на людях. Говорила: «Пусть лучше меня видят дома, с тобой и с дочкой». А Алзора ещё маленькой спросила: «Папа, почему мама не такая красивая, как другие тёти?» Я тогда покраснел, хотел что-то придумать, а Алвония, не дав мне и рта раскрыть, улыбнулась и сказала: «Я была самой красивой девушкой в своём городе. И папа сбежал со мной, чтобы другие поклонники не увели меня раньше него».
Даргамедра горько усмехнулся, вспоминая тот разговор.
— Дочка тогда поверила. А правда была проще… и в то же время куда важнее. Алвония не была той красавицей, что на афишах. Но когда она шла по улице, люди невольно оборачивались. Не из-за черт лица — а из-за того, как она несла себя: спокойно, без хвастовства, будто знала какую-то тайну, которую не собиралась никому выдавать.
Он помолчал, сжимая и разжимая кулаки, будто хотел удержать в пальцах тот день.
— А однажды… я чуть не утонул. На реке. Течение было злым, а я плавать не умел. И Алвония бросилась в воду, как птица срывается с ветки — без раздумий. Она вытащила меня. И я тогда подумал: «Если она может спасти меня, значит, я должен стать тем, кто спасёт её от всего остального». Женился на ней из благодарности… а потом понял, что люблю. По-настоящему.
Колмодо тихо положил ладонь ему на плечо.
— Вот это и есть красота, Даргамедра. Не та, что бросается в глаза, а та, что остаётся в сердце. И дочка твоя… она в мать пошла. Может, черты у неё не такие броские, но в ней есть свет. И этот свет сейчас просто прячется за лихорадкой.
Сапожник медленно кивнул, и в его глазах блеснуло что-то похожее на облегчение — будто ему наконец-то дали слово, которое он сам не мог подобрать.
— Я верю в это. И потому мне так страшно. Что если она решит, будто настоящая красота — это только то, что видят чужие глаза? Что если эта магия… эти записки… уведут её туда, откуда я не смогу её вернуть?
Колмодо чуть наклонил голову.
— Она вернётся. Когда жар уйдёт, останется только она сама. И тогда ты снова увидишь ту девочку, которая смеялась, когда ты нарочно спотыкался, чтобы её рассмешить.
Знахарь пообещал, что зайдёт завтра, и, попрощавшись, вышел. Даргамедра остался стоять у окна, глядя, как сумерки ложатся на город, словно тяжёлое одеяло.
А в другом конце Магиады, в маленьком доме с покосившейся крышей и садом, который Гремак лелеял, как живое дитя, садовник сидел, уставившись на свои мозолистые руки. Слова Дипало крутились в голове, как острые камешки, царапая изнутри: «Продай дом… продай сад… иначе твой сын пойдёт на растерзание львам».
Гремак тихо повторял эти фразы, будто надеялся, что, если произнести их достаточно раз, они потеряют свою силу. Но они только тяжелели.
Он не заметил, как в комнату вошла Майграсса. Она стояла в дверях, высокая и прямая, с волосами, собранными в тугой узел, и смотрела на мужа так, будто видела не его, а что-то далёкое, что никак не могла разглядеть.
— Ты опять об этом думаешь, — сказала она резко, и голос её прозвучал, как удар хлыста. — О доме. О саде. О Грониде.
Гремак вздрогнул, поднял глаза.
— Майграсса… если я не продам, его казнят. Ты понимаешь?
Жена шагнула вперёд, и в её лице не было ни слёз, ни дрожи — только холодная, почти пугающая решимость.
— Пусть платит сам. Он сам выбрал этот путь. У нас ещё четверо детей. Их тоже надо кормить, одевать, учить. Дом — это их будущее. Я не позволю обменять его на одну ошибку сына.
Гремак сжал кулаки.
— Он же наш сын!
Майграсса прищурилась, будто пыталась разглядеть в муже того юношу, которого когда-то полюбила, и не находила его.
— Именно поэтому я и говорю это. Потому что я мать. И моя задача — не спасать одного ценой всех остальных.
Она резко повернулась и вышла, оставив после себя тишину, которая была тяжелее крика.
Гремак опустил голову и вдруг почувствовал, как по щекам катятся слёзы. Он поспешно вытер лицо, пряча их даже от самого себя. Иногда он не понимал, как в одном человеке может уживаться такая красота и такая холодность. Да, на Майграссу оборачивались все прохожие. Да, любой незнакомец готов был сказать ей комплимент. Но чем ближе ты подходил, тем яснее становилось: за этой красотой прячется сталь. И эта сталь резала не врагов — она резала тех, кто был ближе всего.
Даже Гронид, их сын, старался держаться от неё подальше. Он уходил к друзьям, бродил по улицам, лишь бы не сталкиваться с этим ледяным спокойствием. И сейчас Гремак вдруг понял: может быть, именно эта дистанция и толкнула Гронида в объятия Дипало. Ведь Дипало умел говорить то, что хотелось услышать: «Ты особенный», «Они тебя не ценят», «Я помогу».
Садовник закрыл лицо руками и тихо прошептал:
— Что же мне делать…
Тем временем в кабинете бурмистра Зюгрифа воздух был пропитан запахом воска и старых бумаг. Дипало сидел напротив, выпрямившись, будто каждое его движение было частью заранее отрепетированного спектакля. Он только что похвалил новый дом бурмистра — и не просто похвалил, а расписал его так, будто это был шедевр, достойный королевского двора.
Зюгриф, мужчина с тяжёлым подбородком и усталыми глазами, чуть улыбнулся, польщённый.
— Да, дом вышел неплохим. Хотелось, чтобы люди видели: власть должна быть не только строгой, но и красивой.
Дипало наклонил голову, будто соглашаясь, но в его взгляде уже мелькали цифры и расчёты.
— И город должен быть красивым. Но красота требует денег. А казна, как я слышал, в последнее время сильно опустела.
Бурмистр нахмурился, постучал пальцами по столу.
— Советники только и делают, что спорят. Ни одной дельной идеи.
Дипало чуть подался вперёд, голос его стал мягче, но от этого только опаснее.
— У меня есть идея. Позвольте мне собрать под своим началом всех лавочников, купцов, ремесленников. Я буду следить за порядком, за качеством, за налогами. И обещаю: при таком контроле все выиграют. Город получит стабильный доход, мастера — защиту, а покупатели — честные цены.
Зюгриф откинулся на спинку кресла, задумчиво глядя на Дипало.
— Звучит разумно. Но почему ты? Почему не кто-то из моих советников?
Дипало едва заметно улыбнулся — не губами, а скорее тенью, которая скользнула по его лицу.
— Потому что я не боюсь принимать жёсткие решения. И потому что я знаю, как заставить людей работать. Не уговорами, а делом.
Бурмистр помолчал ещё минуту, потом медленно кивнул.
— Хорошо.. Если покажешь, что можешь навести порядок — я дам тебе официальное право управлять этой частью города.
Дипало поднялся, поклонился чуть ниже, чем требовалось, и вышел. Уже на улице он глубоко вдохнул холодный воздух и улыбнулся. Теперь он знал: до вершины осталось совсем немного. Сын мелкого лавочника станет тем, кто решает судьбы всех жителей Магиады.
глава 11
Алзора открыла глаза и первое, что увидела, — мягкое, родное лицо Фаиры. Подруга сидела на краю кровати, чуть склонив голову, и в её взгляде было столько тихой заботы, что у Алзоры на миг перехватило дыхание.
Она попыталась приподняться, но тело не слушалось: будто каждую кость и мышцу сковала невидимая тяжесть. Фаира тут же мягко, но уверенно придержала её за плечи:
— Лежи, прошу тебя. Тебе нельзя вставать. Ты долго болела, жар был такой, что мы все перепугались.
Алзора сглотнула, в горле пересохло, а в голове кружились обрывки снов и воспоминаний, сплетаясь в один путаный узор. Она смотрела на Фаиру и вдруг почувствовала, как внутри поднимается тяжёлый, колючий ком вины.
— Фаира… ты ведь… ты ведь не сердишься на меня? — прошептала она, не решаясь поднять глаза.
Фаира нахмурилась, в её взгляде мелькнуло искреннее недоумение.
— Сержусь? За что, Алзора?
Алзора закусила губу, пальцы нервно теребили край одеяла. Ей хотелось одновременно и выговорить всё сразу, и никогда больше не касаться этой темы.
— Ну… я хотела спросить… Гарно… он приходит к тебе?
Фаира замерла. Её пальцы, только что ласково гладившие одеяло, застыли.
— Гарно? А кто это?
— Как кто… ну тот… он делает статуэтки из дерева. Такой добрый, внимательный… Он всё время был рядом с тобой, заботился…
Фаира медленно покачала головой, и на её губах появилась лёгкая, почти грустная улыбка.
— Алзора… такого парня нет. Мы ведь с тобой столько раз мечтали вместе: вот бы встретить кого-то, кто будет видеть в нас не недостатки, а что-то настоящее. Кто умел бы делать красивые вещи… рисовать, вырезать из дерева… И ты взяла эту нашу общую мечту и дала ей имя. Это ты придумала Гарно.
Алзора зажмурилась, будто хотела спрятаться от этих слов, но они всё равно проникали внутрь, царапая душу.
— Но почему ты делаешь вид, что не знаешь его? Почему притворяешься? Мне и так стыдно… Я думала, что отнимаю у тебя парня, а теперь… теперь не понимаю, что вообще происходит. Наверное, мне не стоило ходить к тому дому, не стоило читать эту записку…
Голос её сорвался, и она уткнулась лицом в подушку, чтобы скрыть слёзы. Фаира пододвинулась ближе, осторожно обняла её, прижала к себе, как маленькую девочку, которую нужно просто держать, пока буря не уляжется.
— Ты ничего у меня не отнимала, слышишь? Ничего. Ты просто так сильно хотела, чтобы у нас обеих всё было хорошо, что сама создала этого Гарно. И в этом нет ничего плохого. Это значит, что твоё сердце умеет мечтать.
Алзора медленно подняла глаза, в них плескалась боль, смешанная с облегчением.
— Значит… я не предала тебя?
— Нет, — тихо, но твёрдо ответила Фаира. — Ты не предала. Ты просто запуталась в своих страхах и надеждах.
И тогда Алзора наконец позволила себе заплакать. Не громко, без надрыва — тихо, так, что слёзы просто катились по щекам, смывая тяжесть вины. Ей было горько оттого, что ночные походы, встречи с матерью, образ Гарно — всё это оказалось лишь иллюзией, рождённой лихорадкой и отчаянием. Но в то же время на сердце становилось чуть легче: она не сделала ничего дурного по отношению к подруге. Она не предала её. И этого было достаточно, чтобы сейчас, в эту минуту, почувствовать себя чуть сильнее. Но с другой… эта лёгкость тут же сменилась чем-то куда более страшным — ощущением, что она потеряла саму себя.
— Неужели, всё это… дом Абадра, моя мама, красота… это было только в моей голове? — голос дрогнул, и Алзора поспешно прикусила губу, чтобы не расплакаться - Но Гронид… он быль в доме Абадра. Угрожал ... и сказал ... а значит, это тоже мне показалось? Такого не было?
Лицо Фаиры вдруг стало серьёзным, и она медленно, будто подбирая слова, кивнула:
— Это правда. Всё это было на самом деле. Гронид пришёл в дом Абадра с ножом. Хотел напасть на тебя. Стражники успели вовремя. Теперь его ждёт суд, а потом… говорят, его бросят к львам.
Алзора резко села, несмотря на слабость, и схватила Фаиру за руку:
— Нет! Ты не понимаешь! Он не хотел этого! Его вынуждал Дипало! Он шантажировал его, заставлял… Я это знаю, я слышала!
Фаира смотрела на неё с тревогой, в её взгляде читалось: «Пожалуйста, не теряй связь с реальностью».
— Алзора, ты сейчас говоришь так, будто всё это переплелось: твои сны, твои страхи, твои надежды… Я верю, что тебе было страшно. Но Гронид сам взял нож. Сам пошёл туда.
Но Алзора не могла принять это. В её памяти слишком ясно звучал голос Дипало: холодный, расчётливый, равнодушный к чужой боли.
— Он не злодей, Фаира. Он хороший.
Фаира вздохнула, провела ладонью по волосам Алзоры, убирая прилипшие пряди.
— Ладно. Если ты так в это веришь, мы найдём способ кому-то рассказать. Но сначала ты должна поправиться. Слышишь? Сначала ты должна стать сильной..
Тем временем в мастерской Даргамедры пахло деревом, кожей и старым воском. Сапожник склонился над парой сапог, аккуратно подгоняя подошву, когда скрипнула дверь и внутрь шагнул Дипало. Его присутствие сразу сделало комнату теснее, будто воздух стал гуще и тяжелее.
Даргамедра выпрямился, стёр с рук пыль и постарался говорить спокойно, по-хозяйски:
— Здравствуй, господин Дипало. Чем обязан?
Дипало медленно обошёл мастерскую, провёл пальцем по полке, где стояли готовые изделия, будто не разглядывал товар, а оценивал, сколько стоит сама эта жизнь, выстроенная годами труда.
— В городе скоро будут большие перемены, — произнёс он ровно, без лишних эмоций. — Бурмистр дал мне право собрать под своим началом всех купцов, ремесленников, лавочников. Порядок должен быть везде.
Даргамедра нахмурился, но не перебил. Он знал: когда такие люди говорят о «порядке», это почти всегда означает чью-то потерю.
— И если ты хочешь отблагодарить меня за то, что я помог спасти твою дочь… пусть твой голос будет за меня. Собери мастеров, скажи им, что под моим началом будет надёжнее. Тогда я не стану претендовать на твою мастерскую.
Сапожник почувствовал, как внутри всё сжимается. Это не было предложением — это был выбор без выбора. Он посмотрел на свои руки, привыкшие к молотку и шилу, к кропотливой работе, а не к политическим играм.
— Я… я сделаю, как ты просишь, — выдавил он, и слова прозвучали в тишине мастерской как горькое признание поражения.
Дипало чуть склонил голову, будто принимая не просьбу, а должное, и вышел. Дверь за ним закрылась, и Даргамедра остался один на один с чувством, что сегодня он отдал не просто обещание, а часть своей свободы.
А в доме Гремака тишина была не спокойной, а напряжённой, звенящей. Майграсса стояла у окна, глядя на улицу так, будто пыталась разглядеть в прохожих ответы на вопросы, которые не решалась задать вслух. Когда дверь распахнулась и на пороге возник Дипало, она даже не вздрогнула — только чуть крепче сжала пальцы, словно удерживая себя от резкого слова.
— Чего тебе? — спросила она ровно, но в этом спокойствии чувствовалась сталь.
Дипало остановился, чуть наклонив голову, будто изучал её не как женщину, а как препятствие, которое нужно обойти.
— Я пришёл поговорить о судьбе твоего сына.
Майграсса усмехнулась, но в этой усмешке не было веселья — только усталость и горечь.
— Его судьба — в руках закона.
— Закон можно повернуть в нужную сторону, — спокойно ответил Дипало. — Если ты и твой муж согласитесь продать мне дом и сад, я смогу уговорить бурмистра смягчить приговор.
В груди Майграссы что-то дёрнулось, как натянутая струна, готовая лопнуть. Она хотела ответить резко, привычно холодно, чтобы этот человек понял: она не из тех, кого можно купить или запугать. Но вдруг, среди привычной твёрдости, она почувствовала другое — то самое материнское чувство, которое старалась загнать как можно глубже, чтобы оно не мешало принимать жёсткие решения.
«Он ведь всё-таки мой сын…» — пронеслось в голове, и от этой мысли на мгновение стало трудно дышать.
Но следом всплыли другие воспоминания: как Гронид резко отворачивался от неё, как кричал, что она ничего не понимает, как скандалил, будто хотел выжечь из себя всё, что в нём от неё. Она думала, что даже выгнала его из сердца — так сильно хотелось защитить остальных детей, сохранить дом, не дать хаосу разрушить то, что строилось годами.
И всё же… он был её сыном. И в какой-то степени он действительно был на неё похож: упрямый, резкий, не умеющий просить о помощи, предпочитающий рушить мосты, а не чинить их. Он повторял её, только в более острой, болезненной форме.
Майграсса медленно покачала головой, и в этом движении было не только «нет», но и признание собственной боли.
— Дом и сад — это будущее наших детей. Мы не будем менять их жизнь на одну ошибку сына.
Дипало не стал спорить. Он умел ждать.
— Тогда Грониду придётся отвечать по всей строгости. Жаль. Молодой парень, а так глупо всё испортил.
Глава 12
Город Магиаде в этот день будто сбросил с себя привычную тяжесть будней и задышал по-новому. Улицы, обычно занятые торопливыми прохожими и скрипучими телегами, теперь звенели от смеха, голосов, перекликающихся приветствий. Дома, будто подстроившись под настроение, казались наряднее: на окнах висели яркие ленты, на балконах — гирлянды из сухих трав и свежих цветов, а воздух пах выпечкой, мёдом и предвкушением праздника.
Сегодня отмечали фестиваль «Светлые мечты». С самого утра глашатаи бегали по улицам, выкрикивая, что всех жителей ждут на главной площади: бурмистр Зюгриф объявит важную новость, а потом все вместе отправятся за город, где уже накрывали столы, ставили сцены, развешивали плакаты и готовили декорации. Особенно волновались девушки и женщины: ведь в рамках фестиваля горожане голосовали за самую красивую девушку города — и для многих это был не просто конкурс, а возможность хоть на один день почувствовать себя замеченной, нужной, достойной восхищения.
Старики в отутюженных сюртуках, мужчины в праздничных рубахах, дети в новых курточках — все торопились к площади. Даже те, кто обычно избегал многолюдья, сегодня шли, не пряча глаз: праздник объединял.
На площади бурмистр Зюгриф, Дипало и другие городские чиновники подъехали в экипаже. Народ нетерпеливо ждал речи бурмистра, перешёптываясь и поглядывая на трибуну. В толпе, рядом с коляской, в которой сидела Фаира, стояла Алзора. Она опиралась на руку отца, но уже не прятала лицо. Лекарство знахаря подействовало: жар ушёл, мысли стали яснее, и теперь она отчётливо различала, где заканчивалось её воображение и начиналась реальность.
И ещё она заметила нечто удивительное: на неё не смотрели с насмешкой. Наоборот — тётя Корноя, проходя мимо, тепло улыбнулась и тихо сказала:
— Ты сегодня хорошо выглядишь, Алзора. Рада, что ты спаслась.
А тётя Бюфера, чуть наклонившись, добавила:
— У тебя глаза теперь светлее стали. Будто ты наконец-то увидела что-то хорошее.
Алзора чуть покраснела, но не опустила взгляд. Впервые за долгое время ей не хотелось спрятаться.
Рядом молча стоял Даргамедра. Он знал, что сегодня ему предстоит сказать жителям тёплые слова в поддержку Дипало. И от этого внутри всё сжималось. Горожане знали Дипало как человека хитрого, жадного, коварного. А Даргамедру уважали за скромность и доброту. Как же он сможет говорить хорошие слова о том, кто, как он чувствовал, не принесёт добра городу? Но ведь именно Дипало помог спасти его дочь… И теперь Даргамедра должен был отплатить ему поддержкой. Это было тяжело, горько и несправедливо — и сапожник чувствовал себя так, будто его заставили предать собственные убеждения.
Наконец на трибуне появились бурмистр, Дипало и несколько высших чиновников города. Зюгриф был в праздничном костюме, грудь украшали ленты и медали. Он поднял руки, призывая к тишине, и голос его, усиленный эхом площади, разнёсся над толпой:
— Жители Магиады! Сегодня мы отмечаем фестиваль «Светлые мечты» — праздник надежды, красоты и добрых намерений! Пусть этот день напомнит нам, что даже в простых вещах живёт чудо: в улыбке ребёнка, в добром слове, в заботе друг о друге. И в этот светлый день я хочу поделиться с вами важным решением: для развития и благополучия нашего города я открываю новое управление финансовых дел. И главой этого управления я назначаю господина Дипало!
Имя Дипало прозвучало над площадью, и вместо радостных возгласов повисла тишина. Люди переглядывались, хмурились, кто-то тихо пробормотал:
— Дипало? Да он же только о своей выгоде думает…
Дипало почувствовал, как под праздничным спокойствием зреет недовольство. Ему нужна была поддержка, и он быстро шепнул бурмистру:
— Пригласите на трибуну Даргамедру. Пусть он скажет пару слов. Его здесь уважают.
Бурмистр, немного растерянный, кивнул и громко позвал:
— Господин Даргамедра, просим вас подняться к нам!
Сапожник тяжело вздохнул, чувствуя на себе взгляды сотен людей. Он поднялся на трибуну, остановился рядом с бурмистром, посмотрел вниз — и слова будто застряли у него в горле. Он не мог лгать этим людям. Не мог хвалить того, кого не считал достойным.
Видя его замешательство, Дипало снова взял инициативу в свои руки:
— Понимаю, что сейчас господину Даргамедре тяжело говорить. Ведь совсем недавно на его единственную дочь напал подлый юноша по имени Гронид. К счастью, стражники успели вовремя, и девушка была спасена. Конечно, бедный отец сейчас переживает горькие чувства. Но Гронид пойман, и скоро он будет наказан по всей строгости закона.
Он сделал паузу, будто давая людям время проникнуться сочувствием, а затем, заметив Алзору в толпе, с холодной улыбкой произнёс:
— А вот и сама Алзора. Если она хочет, пусть поднимется к нам и расскажет, как её спасли.
Люди повернулись к девушке. Алзора, чувствуя, как сердце колотится где-то у самого горла, медленно поднялась на трибуну. Она встала рядом с Дипало, посмотрела на толпу — и вдруг увидела родителей Гронида. Садовник Гремак стоял, будто его только что подняли с больничной койки: бледный, с дрожащими руками. Майграсса была неподвижна, словно статуя из льда. Рядом с ними жались друг к другу двое девочек и двое мальчиков — братья и сёстры Гронида, которые старались спрятаться за спинами родителей.
В этот момент Алзора впервые в жизни прямо посмотрела в глаза людям — и в глаза бурмистра и Дипало. Затаив дыхание, она тихо, но отчётливо произнесла:
— Гронид не виновен. Он не хотел причинить мне боль. Всё это устроил Дипало.
Над площадью прокатился гул. Люди закричали:
— Дипало не заслуживает такой должности!
— Он всегда обманывал нас!
— Этого человека надо судить!
Дипало попытался перекричать толпу:
— Девушка ещё не пришла в себя после той страшной ночи! Ей нужно лечение! Она не ведает, что говорит!
Постепенно шум стал стихать. Люди начали смотреть на Алзору с жалостью, кивать, соглашаясь с Дипало: мол, бедняжка ещё не оправилась, вот и несёт невесть что.
Дипало продолжил, уже спокойнее, но с той же ледяной уверенностью:
— Если бы она была здорова, разве стала бы она по ночам ходить одна в заброшенный дом Абадра? Что она там искала? Разве нормальная девушка так поступает? Сейчас она снова потеряла связь с реальностью.
Алзора почувствовала, как на неё смотрят не как на свидетельницу, а как на больную, которую стоит пожалеть. И тогда она шагнула вперёд, подняла голову и заговорила громче:
— Да, я была в мире воображения! Потому что мне не хотелось казаться людям неприметной! Я всегда хотела быть красивой, ведь люди оценивают прежде всего внешность, особенно девушек. А что остаётся тем, кто не считается красивым? Создать свой мир, где их любят, ценят, где за ними ухаживают. Да, я верила письмам и ходила по ночам в заброшенный дом. Да, теперь я знаю, что эти письма написал Гронид — но его вынуждал на это Дипало! Он шантажировал его, заставлял, использовал! Вот он — настоящий зверь! И сейчас я в полном порядке. Но именно сейчас вы все находитесь в своём воображении: вы видите в Дипало достойного человека, потому что он умеет красиво говорить и казаться полезным. Но он не таков!
Её слова ударили по толпе, как молния. Бурмистр, открыв рот, недоверчиво посмотрел на Дипало. А затем вперёд пробился Гримак — отец Гронида, которого Дипало тоже пытался запугать:
— Это правда! Он и ко мне приходил! Предлагал: если я отдам ему свой дом и сад, он поможет освободить моего сына! Это вымогательство!
Толпа снова загудела, на этот раз уже не сомневаясь. Люди требовали справедливости.
Даргамедра подошёл к дочери, обнял её за плечи и с ненавистью посмотрел на Дипало:
— Моя девочка не лжёт. Я вижу, что она теперь ясно мыслит. А вот этот человек… он давно плетёт свои сети.
Бурмистр, понимая, что народ не успокоится, резко приказал:
— Задержать господина Дипало до выяснения всех обстоятельств!
Стражники шагнули вперёд и увели Дипало с трибуны. Толпа встретила это решение аплодисментами и одобрительными криками.
Зюгриф поднял руки, призывая к тишине:
— Прошу, успокойтесь. Суд разберётся во всём. Но слова Алзоры тронули моё сердце. Да, человека нужно любить не за внешнюю красоту, а за красоту внутреннюю. И именно такой красавицей является Алзора — ведь она нашла в себе силы защитить невиновного, даже когда все были готовы её не слушать.
Он помолчал, будто подбирая слова, и добавил:
— И я обещаю: сегодня же Гронид будет освобождён.
Люди встретили эти слова радостными возгласами. Бурмистр пожелал всем весело провести фестиваль, и толпа, подхватив настроение праздника, двинулась за город.
Там всё было готово к веселью: накрытые столы с пирогами, жареным мясом, фруктами и вином; сцены, на которых готовились выступать музыканты и акробаты; площадки для танцев. Воздух звенел от смеха, музыки и разговоров.
Конкурс «Красавица города» должен был стать кульминацией праздника. На сцене стояли десятки девушек, каждая из которых в этот день хотела почувствовать себя особенной. Организаторы готовились объявить результаты голосования, когда вдруг в толпе появился Гронид. Он прошёл между людьми, не пряча глаз, и подошёл к Алзоре. В руках у него был букет полевых цветов — он собрал его по дороге, переплетая стебли так, чтобы они держались вместе.
— Это тебе, — тихо сказал он, протягивая букет. — Прости за всё, что из-за меня тебе пришлось пережить.
Алзора, чуть улыбнувшись, взяла букет. И в этот момент все взгляды обратились к ним. Организатор конкурса Маджори, поймав настроение толпы, поднялся на сцену и громко попросил тишины:
— В этом году у нас будет необычный победитель. Мы выбирали самую красивую девушку… но, может быть, настоящая красота — это не только черты лица, а смелость, доброта, умение защищать тех, кто дорог. Поэтому в этом году титул «Красавица города» получает Алзора!
Толпа взорвалась аплодисментами. Даже девушки, стоявшие на сцене, посмотрели друг на друга, пожали плечами и улыбнулись — и тоже зааплодировали.
Фестиваль продолжался до позднего вечера. Люди танцевали, пели, делились историями. Даже ночью, расходясь по домам, они ещё долго вспоминали этот день, обсуждая, как Алзора нашла в себе силы сказать правду, как народ не дал Дипало обмануть себя, и как Гронид вернулся к своей семье.
Но никто не подозревал, что в ту ночь в мастерской Даргамедры горел свет.
Сапожник кружился в танце с Алвонией — её глаза сияли, в них плескались и счастье, и тихая тоска по всему, что было и ушло. Он смеялся, будто сбросил с плеч груз долгих лет, а она шептала что то едва слышно — так, что слова растворялись в тёплом воздухе мастерской.
А когда пробило три, она растаяла, словно дым от догоревшей свечи. Даргамедра остался один, но на губах его застыла светлая улыбка.
Было ли это наяву — или сердце, истосковавшееся по любви, на одну ночь выткало из тишины чудо, — пусть останется тайной. В Магиаде умеют хранить секреты.
Красавица Алзора
© Copyright: Файзман Халимкулов, 2026
Свидетельство о публикации №226070601705
Свидетельство о публикации №226070601705
Рецензии