Патефон и прочие обстоятельства

Скажу прямо, граждане: холостой статус — это не просто отсутствие жены, а вопрос личной безопасности.
Тут расслабляться нельзя. Нельзя долго задерживаться в чужом доме и уж тем более нельзя, приняв лишнего, принимать случайную встречу за судьбу.

Потому что всякая такая судьба имеет предсказуемый порядок. Сперва музыка, потом сердечный разговор, а как только музыка кончается — на горизонте появляется её мать.
А мамаша — это уже не лирика. Это учреждение.

Вот взять гражданина Гришку Бляхина.
К семейной жизни он относился с осторожностью. Не то чтобы был её идейным противником. Нет. Просто подмечал закономерности.

По его наблюдениям, семейный быт развивается строго по расписанию: сначала тебя ласково называют «милый», через месяц — сухо «Гриша», ещё через месяц — «мерзавец».

А в целом женщин Гришка уважал. Особенно по вечерам.
Вечером, граждане, женщина многое выигрывает: и ресницы у неё культурнее, и голос душевнее, и жизнь рядом кажется не жизнью, а бесплатной путёвкой в санаторий.

Так однажды и вышло.
Пошёл Гришка в гости.
 Сначала к Митяю, потом к его соседу, дальше — больше, но уже без записи в память.
Помнил точно, что сперва была вишнёвочка, потом селёдочка, потом наливка — мутная такая, будто её настаивали не на ягодах, а на семейных неприятностях.
А потом появилась гражданка Зинаида.

Вечером Зинаида была хороша. Очень даже. Стояла возле патефона, ручку крутила, плечиком поводила, глазами делала такой оборот, будто в них не зрачки, а два маленьких участковых с протоколом на сердце. Милота.

Патефон у неё был замечательный. С раструбом. Медный, важный.

Стоял на тумбочке, как председатель музыкального комитета. Играл громко, сипло и с чувством собственного достоинства.
Такой аппарат, граждане, сразу располагает к нежным чувствам.
А Гришка танцевал. Комната плыла. Буфет смотрел снисходительно. Жизнь казалась мягкой, тёплой и совершенно без последствий.

А утром Гришка проснулся.
Смотрит — обои незнакомые. А рядом Зинаида!
И тут Гришка увидел, что утро — вещь страшная. Оно снимает с человека вечернюю иллюминацию и оставляет одну фактуру.

Вчера Зинаида была почти тургеневская барышня, а сегодня — суровая жилищная реальность, от которой так просто не съедешь.

Гришка икнул и осторожно пошевелился.

Зинаида спала с храпом и присвистом чайника.

Гришка стал искать брюки. Философия у него была простая: если проснулся не там, где планировал, — уходи тихо, пока тебя не записали в родню.
Но только он вытянул ногу из-под одеяла, как в коридоре послышался шум.

Не соседский. Не кошачий. А утробно-родственный.
У семейного шума, граждане, свой почерк: сразу ясно, что человека сейчас начнут пристраивать к хозяйству.

Дверь распахнулась.

На пороге стояла мамаша.
Фундаментальная. С лицом, на котором давно высохли все сомнения. Такие женщины не входят в комнату.
Они вступают в право собственности.
За ней маячила тётка Паша с ридикюлем — живое воплощение общественного мнения.

Зинаида проснулась и натянула одеяло до подбородка.
— Ах, мамаша, что ж вы без предупреждения! Это мой суженый, Григорий. Мы друг друга любим.

Гришка при слове «суженый» почувствовал, как внутри него вся вишнёвочка встала строем и подала рапорт об увольнении.

Мамаша посмотрела на него с такой лаской, какой мясник оглядывает хорошую вырезку.
— Какая радость, Гришенька. Зиночка про вас все уши прожужжала. Зовите меня маменькой.

— Позвольте, — сказал Гришка. — Какая маменька? Я человек случайный.

— Случайных людей в спальне моей дочери не бывает, — отрезала мамаша. — Бывают только будущие зятья.
Зинка, мечи сервиз.
Тётя Паша, доставайте пирог. Патефон заводите.
Объявим радость культурно.

Тут Гришка окончательно протрезвел.
— Гражданка маменька, тут путаница. Я шёл мимо. Может, кота снимал с яблони. Может, мусор выносил. Теперь точно не помню. Но Зинаиду вашу вижу первый раз. Какая свадьба? Я для брака не приспособлен. Зять я нерентабельный. С меня взять нечего.
— Это как же нечего? — прищурилась мамаша.
— А так. Доходов нет. Перспективы в тумане. Образование — два класса и перемена. Из имущества — гастрит, фуражка без кокарды и одна запасная пуговица.
— Ничего, — сказала мамаша. — В хозяйстве всё сгодится. Эдик, поди сюда.

В комнату вошли двое: папаша Зинаиды — мужчина широкого назначения, и племянник Коля с таким лбом, будто мысль в него, постучав однажды, больше не вернулась никогда.

Папаша подошёл к Гришке.
— Ты вчера с вечера Зинку уважал?
— В культурном смысле.
— А сегодня не уважаешь?
— Почему же. Уважаю. Но на расстоянии.
Папаша вздохнул.
— Колян, слышал? Интеллигенция пошла дистанционная, а может очки ему по двум карманам разложить?

Гришка пытался объясняться, но папаша с Колей провели короткую воспитательную беседу.
Слов было мало, зато знаков препинания хватало. В результате Гришка оказался в палисаднике.

Бабуля с авоськой во дворе закричала:
— Раньше женихи через дверь ходили, а теперь культура совсем упала, с окон в одном носке валятся! Что ж это, граждане, за разврат творится?

Но лежать Гришке в палисаднике не дали долго. Его отряхнули, внесли обратно и посадили за стол.

Стол уже сиял. Соседи набежали двумя подъездами. Родственники возникали из коридора так уверенно, будто их выращивали за шкафом.
— Горько! — кричали гости.
— Рано, — одёргивал папаша. — Он ещё официально сопротивляется. А может, его ещё раз уронить? А, зятёк?

Гришка сидел во главе стола практически без сознания, пот ледяной струйкой катился по спине. Мысли путались, но Гришка понимал: надо действовать.
Ибо порядочность тут — позиция невыгодная. Порядочный человек будет объяснять, извиняться, доказывать, что он не зять. А непорядочный человек хотя бы может уйти... О!! С музыкой.

Гришка посмотрел на патефон.
Медный, важный, как семейная тайна.
Раструб у него был раскрыт так доверчиво, будто он всю жизнь мечтал о побеге.
«Григорий, — говорил ему патефон, — нас обоих тут используют. Надо спасаться».

На пороге появился гармонист.
Комната вспыхнула движением. Мамаша пошла в пляс.
 Тётка Паша сделала такое колено, что ридикюль испугался. Папаша Эдик хлопал в ладоши с видом человека, который только что укрепил семейную государственность.
Гришка поднялся.
Тихо. Осторожно.
Взял патефон под мышку.
Пока родственники выводили «Камаринскую», Гришка вышел через то же окно, но с патефоном.
И что есть мочи рванул.

Под мышкой громоздился медный раструб, за спиной оставались родственные перспективы, а впереди расстилалась холостая жизнь — помятая, бедная, зато без тёщи.

Патефон иногда больно стукался о бок, но Гришка терпел. Свобода, граждане, редко бывает удобной по форме.
............
И тут вы спросите:
Юлия, а где же тут психология?

А психология здесь простая. Когда человека пытаются срочно назначить частью семьи, не спрашивая его согласия, это уже не любовь и не родство, а бытовой захват территории. Семейная система решила: раз человек оказался рядом, значит, его можно оформить, усадить к столу, прикрыть салфеткой и использовать по хозяйству.
Но человек — не табуретка. Его нельзя объявить частью интерьера только потому, что он не успел вовремя найти брюки.
И если у человека есть ноги, окно и накопленная обида, семейная система неизбежно теряет предметы музыкального назначения.

Так закончилась попытка насильственного родства.
Невеста осталась при мамаше, мамаша — при принципах, а Гришка — при патефоне.

© Юлия Марасанова-Зайцева | автор DECONSTRUCTION
психология · человеческие механизмы · демонтаж иллюзий