Размытое

 — Вы правда не различаете лица? — доктор спрашивал с удивлением и какой-то тревогой в голосе.

 — А разве не у всех так? — абсолютно серьёзно спросил я.

 Медосмотр я не прошёл. Казалось бы — новая страна, новая работа, новая жизнь. Но всё опять идёт наперекосяк. Слова доктора меня по-настоящему потрясли. Я никогда не задумывался, что совсем не вижу лиц. Всю жизнь различал людей по запаху, голосу, ощущению рядом с ними. И думал: так делают все.

 Я брёл по дороге в солнечный будний день. На улице почти не было людей — все на работах, в школах. Только я шёл один, не различая ни дороги, ни цели следования.

 Мою кандидатуру, конечно, сняли с конкурса. Ну а как — какой психолог может работать, не понимая лиц? Странно, что раньше это мне не мешало. Один единственный экспериментальный тест — и карьера разрушена.

 Я вернулся в отель, где остановился на время собеседования, и принялся собирать вещи. Внутри бушевал порыв бросить всё. Вся моя прошлая жизнь казалась обманом. Хотелось рвать рубашки, сжечь бесконечные учебники, разбить телефон вдребезги.

 Кстати, а вот и он — рингтон крутился по кругу. Я не возьму. Знаю: скажут, что им жаль. Жаль, что так получилось. Жаль, что они не знали раньше. Жаль, что я такой. Пусть засунут жалость себе поглубже.

 Я посмотрел в зеркало. Приличный дорогой костюм, золотые часы, ухоженная борода. Но там, где должно быть лицо — размытое пятно. Ни глаз, ни носа. Я думал, что все так выглядят. А оказалось — нет. Я сам не знаю, какой я.

 Я стукнул кулаком о зеркало. Стекло дрогнуло, посыпались осколки. Костяшки защипало от маленьких ран, с руки закапала кровь. Я же обычный человек! Почему у меня кровь такая же красная, но я не могу быть как все?

 — Ты такой же, как и все, — услышал я где-то на задворках сознания.

 Мать. Это она меня научила. Она прокляла мою жизнь с самого начала.

 — Смотри, как ты понимаешь, что это я? — спрашивала она.

 — Я чувствую твой запах. И внутреннее ощущение спокойствия, — отвечал я.

 — А папу? Как ты понимаешь, что папа пришёл?

 — Холод и одеколон. И громкий голос.

 — Отлично, ты можешь по стольким вещам определять, кто перед тобой! Разве это не здорово?

 Она радовалась так, словно это был подарок, а не проклятие. А по ночам я слышал, как она плачет. Как отец что-то кричит ей. Я боялся вмешиваться. Думал, это из-за того, что я плохо себя веду или получаю плохие отметки.

 Только сейчас всё встало на свои места. Только теперь я всё понял. Больше двадцати семи лет неведения, лжи и обмана — и всё вскрылось в одно мгновение. Так хотелось позвонить ей, крикнуть, что это она виновата. Но её давно нет. А отец… он был только рад выгнать меня в день моего совершеннолетия.

 Сломанный. Обманутый. Никем не принятый. Я пытался найти принятие в других людях. Научился считывать эмоции по малейшей интонации, по движениям рук и головы. Научился внимательно слушать, не отвлекаться, всегда поддерживать разговор. Кто бы мог подумать, что это была всего лишь гиперкомпенсация моего недуга.

 Я сел на край кровати, уставившись в ладони. В них смешались кровь, слезы и осколки стекла. В голове шумели воспоминания наперебой. Впервые за много лет я ощутил себя ребёнком, стоящим за закрытой дверью, когда мать беззвучно плакала.

 И вдруг я понял: мир не стал чужим. Чужим всегда был я.

Sep 29.25