На пути к вечной детскости Бога

(Не советую вам читать эту статью на одном дыхании от начала и до конца. Лучше по главке, находя каждый раз что-то новое для себя. Ведь так она и писалась. Каждый раз я находил что-то особенно поразившее меня и с радостью вносил в эту статью.)


       Эпиграф:

    «Да, мир растет в знании, в технике, в умении, как мы говорим, управлять силами природы;
      и все это будет ни к чему, все это ни на йоту не улучшит жизни на земле, пока каждый из нас
      не приимет в самое сердце того, что один великий поэт (П. Клодель) назвал
      «вечной детскостью Бога»  (Протоиерей Александр Шмеман)


                Введение

Господь в Евангелии приводит ребёнка в пример взрослым: «Иисус, призвав дитя, поставил его посреди них и сказал: истинно говорю вам, если не обратитесь и не будете как дети, не войдете в Царство Небесное» (Мф. 18, 3)*.    

Главными вехами на пути к этому детскому идеалу в мировой литературе стали три книги «Дон Кихот» (1605,1615), «Идиот» (1869) и «Маленький принц» (1943).

Герои этих книг  Дон Кихот Ламанчский,  князь Лев Мышкин и  Маленький принц  таинственно являют нам путь к «вечной детскости Бога», о которой писал Поль Клодель.

Пожилого странствующего рыцаря,  мужчину в расцвете лет  и мальчика,  объединяет то, что они по-детски искренни, чисты, добры и в этой своей доброте являются Светом для других. К тому же они странники в этом мире.

Все трое являются самым ярким воплощением детской непосредственности, искренности и  чистоты, без которых нельзя войти в Царство Небесное, и все трое как странники интуитивно находятся на пути туда, может быть даже и не подозревая об этом.**

В этих книгах нам открывается детское сердце, спасающее человечество от сомнения,  недоверия и скептицизма, и зовущее его по-рыцарски самоотверженно служить  идеалу добра, как Дон Кихот; носить в своей детской душе Христа как князь Мышкин и дарить своё сердце другим как Маленький принц.

Этих героев породили три великие эпохи человечества: Ренессанс, золотой век русской литературы и двадцатый век.

Нет более глубокого общения с гениями чем с их бессмертными произведениями, котороые являются воплощением их души. Этому общению и посвящена эта статья.

---------
* Это одна из важнейших божествнных заповедей. Три этих произведения раскрывают глубокий смысл этой заповеди Христа и показывают отношение к ней человечества во всех ньюансах.

** Наконец, все трое романтичные натуры и поэты в глубине души. 


                I. Дон Кихот

                1. Детское сердце Дон Кихота

Первый из этих героев Дон Кихот. С него начинается этот путь к детскому идеалу. Как истинный ребёнок «он храбрее всех рыцарей на белом свете и несчастнее всех влюбленных...В нем нет и тени злобы» (Набоков). Он доверчив как малое дитя и имеет несокрушимую детскую веру в рыцарские идеалы. Само его решение стать странствующим рыцарем и  осуществление этого замысла похоже на восторженную детскую игру в рыцарей, в которой для ребёнка всё «взаправду», и всё возможно.   

«Мы <странствующие рыцари> — слуги Господа на земле, мы — руки, коими Он творит Свое правосудие», твёрдо уверен идальго. С детской наивностью он видит свою миссию в том, чтобы странствуя мечом и копьём «покровительствовать и помогать несчастным, живущим в этом мире», и «вызволять и выручать обездоленных, отошедших в мир иной», Он твёрдо уверен в том, что «родился в наш железный век, дабы воскресить золотой». И чтобы своими подвигами прославить самую прекрасную в мире даму Дульсинею Тобосскую. Эта благородная цель ведёт его детское сердце за собой. И несмотря набесконечные ошибки во всех его действиях сквозит ребяческое благородство.

Даже тщеславие, которое в самом начале движет им, тоже по сути детское. Он решает отправиться в странствие по миру, «преодолевая опасности, чтобы приобрести бессмертную славу. Бедный мечтатель, он уже представлял себе, как его сила и отвага будут увенчаны, по крайней мере, короной Трапезондской империи». Такая наивная вера в свои силы и свою счастливую звезду свойственна одним подросткам, которым жизнь ещё не преподала своих суровых уроков.

Трапезундская империя  для европейца эпохи Возрождения была далёким и почти легендарным христианским царством на Востоке. Во время написания романа её уже давно не было на карте.

С детской ненасытностью он глотает один рыцарский роман за другим. Как ребёнок он наивно верит всему, что прочитал в этих книгах. И в своём слепом подражании подвигам, описанным в них,  он поступает совсем как  восторженный подросток, полный энтузиазма.   

Он свято верит в свои романтичные фантазии.  Он видит в мельницах великанов, как дитя видит в обычной палочке лошадку. «Мало того, сей странствующий рыцарь вполне убежден, что все неправды, все злоупотребления совершают не люди, — а все какие-то волшебники и волшебницы. О высокое, благородное безумие! Из какой глубокой веры в честность человечества ты проистекаешь!» -  добавляет Ф.М. Достоевский в статье  «Голос за петербургского Дон-Кихота...»(1862).

Дон-Кихот идеалист, полный детского энтузиазма.

А И.С. Тургенев в статье «Гамлет и Дон Кихот» (1862)  задаётся вопросом: «…Что выражает собой Дон Кихот?» И даёт на него такой ответ: «Веру, прежде всего; веру в нечто вечное, незыблемое, в истину»  Веру в свой прекрасный Идеал: «Дон Кихот» весь проникнут преданностью идеалу, для которого он готов подвергаться всем возможным лишениям, жертвовать жизнью» (И.С. Тургенев).

Это ярче всего выразилось в его готовности умереть за свой идеал красоты Дульсинею Тобосскую, что до слёз растрогало Генриха Гейне, когда он был ещё ребёнком так что он, не забыв это, спустя годы в восторге написал: «Сердце моё готово было разорваться, когда я читал о том, как благородный рыцарь, оглушённый и весь смятый, лежал на земле и, не поднимая забрала, словно из могилы, говорил победителю слабым умирающим голосом: «Дульсинея Тобосская — самая прекрасная женщина в мире, а я самый несчастный рыцарь на свете, но моё бессилие не должно поколебать эту истину».(«Введение к „Дон Кихоту“», 1837).


В силу этого  и сам он становится идеалом. «Ведь дон-Кихот (Сервантеса, прибавим), — это идеал честности, неподкупности и неустрашимости», добавляет  Ф.М. Достоевский к сказанному Тургеневым в своей статье.

И этим идеалом он становится прежде всего благодаря своему детскому сердцу. Интересно, что ни сам повествователь, ни  герои романа не говорят об этой главной особенности Дон Кихота.  Более того, почти ничего не упоминают о ней и исследователи этого романа, хотя она сквозит во всех  поступках главного героя этой книги. Тем ценнее отдельные крупицы которые встречаются у некотороых исследователей. Вот одна из них:

«Дон Кихот остался ребёнком. В нём осталось жить дитя. И оно живо в каждом из нас. Я утверждаю это абсолютно твёрдо. Как бы человек не менялся, как бы может быть не ожесточала его жизнь,  <...>  но если сойти в самую глубину человеческой души, даже иногда падшего человека, то увидишь, что там ещё жив ребёнок,  вот это детское, это дон-кихотское начало, что составляет великое безумие этой книги.» (Игорь Золотусский "Книги моей судьбы". Лекции в театральном музее в трех тетрадях. 2015)




                2. «Последнее и величайшее слово человеческой мысли» (Ф.М. Достоевский)

Общечеловеческий характер идеи, выраженной в образе Дон Кихота увидел ещё Белинский:

  «Идея Дон Кихота не принадлежит времени Сервантеса: она — общечеловеческая, вечная идея». «Каждый человек есть немножко Дон Кихот; но более всего бывают донкихотами люди с пламенным воображением, любящею душою, благородным сердцем, даже с сильною волею и с умом, но без рассудка и такта действительности.» «И вот почему есть что-то грустное и трагическое в судьбе этого комического лица, а его сознание заблуждений своей жизни на смертном одре возбуждает в душе глубокое умиление и невольно наводит вас на созерцание печальной судьбы человечества.» (В.Г. Белинский "Кузьма Петрович Мирошев. Русская быль времен Екатерины II" , 1842).


В 1876 году, в зените своего творческого гения, создав уже романы «Идиот» и «Бесы», Ф.М. Достоевский, словно развивая эту мысль Белинского,  пишет о романе «Дон Кихот» в своём «Дневнике писателя»: «Во всем мире нет глубже и сильнее этого сочинения ... Это пока последнее и величайшее слово человеческой мысли, это самая горькая ирония, которую только мог выразить человек, и если б кончилась земля, и спросили там, где-нибудь, людей: “Что вы, поняли ли вашу жизнь на земле и что можете о ней заключить?” — то человек мог бы молча подать Дон Кихота: “Вот мое заключение о жизни и — можете ли вы за него осудить меня?”. Я не утверждаю, что человек был бы прав, сказав это, но...» (март 1876).

Это " "но..."  потрясает!

Эта мысль в контексе статьи В.Г. Белинского, которую Достоевский наверняка читал, может быть истолкована так. Человечество по окончании жизни на земле, молча подавая роман Сервантеса, как бы говорит: «Да, я слишком часто ошибалось в своём искреннем служении правде, потому что мне не хватало "рассудка и такта действительности" и я каюсь в этом  как  Дон Кихот в конце романа».  Однако такое истолкование не совсем удовлетворяет Ф.М. Достоевского. Он пытается найти причину отсутствия у человечества  должного "рассудка и такта действительности". Поэтому он возвращается  к этой мысли и продолжает её  в  сентябре 1877-го года в том же «Дневнике писателя»:

«Эту самую грустную из книг не забудет взять с собой человек на последний суд Божий. Он укажет на сообщенную в ней глубочайшую и роковую тайну человека и человечества. Укажет на то, что величайшая красота человека, величайшая чистота его, целомудрие, простодушие, незлобивость, мужество и, наконец, величайший ум  — все это нередко (увы, так часто даже) обращается в посмеяние человечеством единственно потому, что этим благороднейшим и богатейшим дарам, которыми даже часто бывает награжден человек, недоставало одного только последнего дара — именно: гения, чтобы управить всем богатством этих даров и всем могуществом их, — управить и направить все это могущество на правдивый, а не фантастический и сумасшедший путь деятельности, во благо человечества!»

В чём же заклюлючается этот "гений" без которого "богатейшие дары, которыми даже  бывает награжден человек": "величайшая красота человека, величайшая чистота его, целомудрие, простодушие, незлобивость, мужество и, наконец, величайший ум"  не могут быть направлены "на правдивый, а не фантастический и сумасшедший путь деятельности, во благо человечества"? Спустя три года Достоевский увидит этот гений в смирении и скажет о нём в своей "Пушкинской речи", а потом поместит эту речь тоже в "Дневнике писателя". Как мне кажется, суть её в словах «Смирись, гордый человек...", но не смирением боязливого раба, а смирением ребёнка перед своим Небесным Отцом.

Итак, отсутствия у человечества как и у Дон Кихота должного "рассудка и такта действительности", о котором писал Белинский, объясняется отсутствием у него "гения" детского смирения перед лицом Небесного Отца.
 
Однако мы немного забежали вперёд.




                3. Идеал Христа и Дон Кихота

Несколькими годами ранее начав работу над романом "Идиот" о «положительно прекрасном человеке", Достоевский пишет в письме своей  племяннице С. Ивановой:

«Недели три назад <...> принялся за другой роман  и стал работать день и ночь. Идея романа — моя старинная и любимая, но до того трудная, что я долго не смел браться за нее, а если взялся теперь, то решительно потому, что был в положении чуть не отчаянном. Главная мысль романа — изобразить положительно прекрасного человека. Труднее этого нет ничего на свете, а особенно теперь. Все писатели, не только наши, но все европейские, кто только не брался за изображение положительно прекрасного, — всегда пасовал. Потому что это задача безмерная. Прекрасное есть идеал, а идеал — ни наш, ни цивилизованной Европы — еще далеко не выработался.

На свете есть одно только положительно прекрасное лицо — Христос, так что явление этого безмерно, бесконечно прекрасного лица уж конечно есть бесконечное чудо. (Все Евангелие Иоанна в этом смысле; он все чудо находит в одном воплощении, в одном появлении прекрасного)» (1868).

Здесь мы позволим себе, сделать очень существенную вставку из другого письма завершающую мысль Достоевского о единственно прекрасном идеале, ставшем для писателя символом веры: 

 «Бог посылает мне иногда минуты, в которые я совершенно спокоен; в эти минуты я люблю и нахожу, что другими любим, и в такие-то минуты я сложил себе символ веры, в котором все для меня ясно и свято. Этот символ очень прост, вот он: верить, что нет ничего прекраснее, глубже, симпатичнее, разумнее, мужественнее и совершеннее Христа, и не только нет, но и с ревнивою любовью говорю себе, что и не может быть. Мало того, если б кто мне доказал, что Христос вне истины, и действительно было бы, что истина вне Христа, то мне лучше бы хотелось оставаться со Христом, нежели с истиной» (Письмо Достоевского к Н.Д. Фонвизиной 1854).

И вновь продолжим читать предыдущее письмо к племяннице, написанное в 1868 году:

«Но я слишком далеко зашел. Упомяну только, что из прекрасных лиц в литературе христианской стоит законченнее всего Дон Кихот. Но он прекрасен единственно потому, что в то же время и смешон. Пиквик Диккенса (бесконечно слабейшая мысль, чем Дон Кихот; но все-таки огромная) тоже смешон и тем только и берет. Является сострадание к осмеянному и не знающему себе цены прекрасному — а, стало быть, является симпатия и в читателе. Это возбуждение сострадания и есть тайна юмора. Жан Вальжан, тоже сильная попытка, — но он возбуждает сострадание по ужасному своему несчастью и несправедливости к нему общества. У меня нет ничего подобного, ничего решительно, и потому боюсь страшно, что будет положительная неудача». 

Многое говорит о том, что  Дон Кихот, в сознании  великого испанского писателя  вдохновлён был образом Христа*. Герой Сервантеса собирается спасти своим героическим служением не много не мало весь "род человеческий", не только живых, но и ушедших в иной мир, что под силу только одному Богу. Дон Кихот по словам его автора «решился тотчас же осуществить свой замысел, ибо он полагал, что всякое промедление с его стороны может пагубно отозваться на человеческом роде: сколько беззаконий предстоит ему устранить, сколько кривды выпрямить, несправедливостей устранить, злоупотреблений искоренить, скольких обездоленных удовлетворить», «ему казалось, что задержаться в пути — значит, лишить человеческий род <...> защиты и покровительства». Он собирается даже «вызволять и выручать обездоленных, отошедших в мир иной».

Как Христа называли  "мужем скорбей" (пророк Исайя)  так и Дон Кихота назвали "Рыцарем Печального образа" после жестоких побоев, которые он претерпел.

Рыцарское благородство Дон Кихота (пусть в чём-то и чудаковатое) стало предметом насмешек и издевательств как и божественное благородство Христа, над которым насмехались слуги первосвяшенника во дворе Каиаффы и сами первосвященики, говорившие в насмешку у Креста Господня: "Других спасал, а Себя Самого не может спасти". А римские солдаты, издеваясь над Господом перед казнью, надели на Него багряницу и терновый венец, говоря: "Радуйся, царь Иудейский!"

В Дон Кихоте есть многое от Христа. Это не удивительно. Ведь он христианин. Удивительно другое. То, что в Иисусе Христе, Сыне Божием первосвященники и книжники увидели "дон кихота", странствующего чудака, который хотел спасти всё человечество, а защититить себя "не смог". Это при том, что Он явил столько чудес, исцелений  и воскрешений, которые под силу одному только Богу. О чём это говорит? О том, что истинно духовный прекрасный Идеал в кривом зеркале мира сего представляется нелепым и душевно больным Дон Кихотом. Поэтому в свою очередь и душевная красота Дон Кихота открывается не всем.

Сервантес жил во времена инквизиции, поэтому не мог сделать уподобление Дон Кихота Христу слишком явным, ведь в образе Рыцаря Печального образа много смешного, и это могло бы быть воспринято как пародия на Священное Писание, а не на рыцарские романы и тогда писателю и его книге грозил бы костёр.

Поэтому, чтобы отвести от себя и тень подозрения в дерзком сопостовлении Дон Кихота со Христом, его учением или святыми, последовавшими ему, Сервантес благоразумно пишет в романе, что он «ничего решительно не проповедует и не смешивает божеского с человеческим, какового смешения надлежит остерегаться всякому разумному христианину».

Не проповедуя явно, Сервантес проповедует тайно самими событиями романа, которые имеют свой глубокий символический смысл. В этом отношении образ мальчика Андреаса, которого хозяин истязает ещё больше после того как Дон Кихот заступился за него, является ключевым в романе. На его примере писатель символически показал, что спасительное детское начало в людях, которое по словам Господа должно ввести их в Царство Небесное, презирется взрослыми и страдает в этом мире больше всего от взрослой жестокости, гордости и самодурства. В этом смысле Андреас и Дон Кихот, который в глубине души тоже ребёнок,  друзья по несчастью, ведь на Дон Кихота обрушивается не меньше ударов со стороны "благочестивых" взрослых, как героев романа так и его читателей.

Вот как Сервантес описывает вторую встречу Дон Кихота с  пастушком Андреасом, который  подбежав к Дон Кихоту, обнял его за ноги и горько заплакал. Он рассказал Рыцарю: «Как только ваша милость скрылась за лесом и мы остались одни, хозяин мой опять привязал меня к дубу и так отхлестал, что я стал похож на святого Варфоломея; при каждом ударе он отпускал такие шуточки насчёт вашей милости, что, не будь мне так больно, я бы, право, смеялся. Наконец он так меня отделал, что и поныне я лежу в больнице, залечивая раны, нанесённые мне этим злодеем». (Святой Варфоломей - один из двенадцати апостолов, с которого разъярённые язычники содрали кожу).

Как видно из рассказа мальчика, его хозяин избивая до полусмерти ребёнка,  издеватся и над детской доверчивостью и наивностью Дон Кихота, заступившегося за пастушка. Одного он бичует ремнём, а другого языком.

Не случайно слушателями этого рассказа мальчика Сервантес делает почти все сословия испанского общества: священника, двух дворян Карденьо и Доротею и цирюльника Николаса, не говоря уже о Санчо Пансе. Причём Доротея выдаёт себя за «принцессу Микомикона» подыгрывая священнику и цирюльнику, которые хотят хотят обманом убедить Дон Кихота отправиться вместе с ними домой. Налицо все реальные и вымышленные представители общества.

На их глазах присходит ужасное: мальчик потерял свою детскую веру в справедливость и теперь во всём обвиняет Дон Кихота: «Ради самого Создателя, ваша светлость, если мы с вами встретимся в другой раз, не вздумайте снова за меня заступаться, даже если меня будут четвертовать. Сделайте одолжение, оставьте меня в покое. Мои несчастия, как бы они ни были велики, не могут идти в сравнение с теми, которые мне угрожают от заступничества вашей светлости. Я прошу Бога, чтобы Он наказал вас, а вместе с вами всех вообще странствующих рыцарей, которых я от души проклинаю».

Сервантес предлагает героям, услышавшим эту печальную историю, а так же всем читателям задуматься:  виновата ли в этом детская наивность Дон Кихота или жестокий мир, поправший заповедь Бога о том что нужно быть в душе чистыми и незлобивыми как дети.

Как видно из этой сцены, детская слезинка, о которой напишет впоследствии Ф.М. Достоевский а романе "Братья Карамазовы", впервые пролилась на ноги странствующего рыцаря в романе Сервантеса. 

Так Сервантес скрыл в своём романе за видимым всем смехом над незадачливым "рыцарем" свои невидимые слёзы о том, что человечество отклонилось от христианских идеалов  милосердия и правды и даже превратило в предмет насмешки и издевательств тех, кто с детской искренностью, завещаной самим Христом, пытается свято следовать этим идеалам. Поэтому к Сервантесу как ни к одному другому писателю подходят слова Н.В. Гоголя:
 
«И долго еще определено мне чудной властью идти об руку с моими странными героями, озирать всю громадно-несущуюся жизнь, озирать ее сквозь видный миру смех и незримые, неведомые ему слезы.»

Действительно долго. Уже 400 лет идёт Сервантес  "об руку" с Дон Кихотом и Санчо Пансой, озирая сквозь незримые,  миру слезы "громадно-несущуюся жизнь" четырёх столетий, задавая человечеству свои "немые" вопросы:

Может быть это не Дон Кихоту не хватает здравого ума, а  человеческому обществу  не хватает элементарной порядочности и благородства?  И вместо того, чтобы смеяться над сучком в глазу печального рыцаря, может лучше было бы уважаемой публике поплакать над бревном в своём собственном глазу?

Почему «...нравственное превосходство Дон-Кихота пропадает бесследно, без малейшей радости для людей, обращается в проклятие для него самого...»? (Д.С. Мережковский) «Потому ли, «что оно не соответствует степени умственного развития героя», как считал Д.С. Мережковский, или потому что его нравственное благородство не находит отклика в бездушном обществе, как глас вопиющего в пустыне?

Так кому же недостаёт  здравого ума перед Богом? Рыцарю сердца, или обществу, считающему себя христианским, но поступающему так по-фарисейски лицемерно и бессердечно?

В конце концов здравый рассудок вернулся к идальго, а вернётся ли ли он когда-нибудь к тебе, возлюбленное человечество? Или по-детски благородного рыцаря в "мёртвых душах" навсегда сменил рыцарь наживы, как это происходит в знаменитом романе Н.В. Гоголя?

Итак, Сервантес в образе Дон Кихота показал человечеству его внутреннего ребёнка, который видит все несправедливости, происходящие на земле,  и с детской решимостью хочет их исправить. Он не в силах сделать это один при всей своей детской отзывчивости и самоотверженности.  Для этого он слишком слаб. Ему должны помочь  взрослые. Как? Хотя бы устыдившись и отказавшисть от своей жестокости, жадности, самодурства  и гнева. Но взрослые за редким исключением, только насмехаются над ним, стараются побыстрее его спровадить или вылечить его от его детской наивности, полагающей, что добро должно непременно победить зло, а зло непременно исправиться. (Не случайно у идальго до начала его рыцарского служения было прозвище Добрый). В конце концов они добиваются своего, и Дон Кихот возвращается в прежнее своё взрослое состояние  Алонсо Кихана Доброго и умирает в "здравом рассудке". Тем самым писатель показал, что со смертью его героя "человеческий род" упускает возможность исправиться под благотворным влиянием детского идеала.


           4. Детское, юношеское и взрослое восприятие "Дон Кихота.

Взрослые читатели тоже со временем переадресовали эту книгу детям, которы безошибочно узнали в Дон Кихоте "своего" и  с восторгом стали подражать ему: «Вот это книга! Сделал деревянный меч и латы, разил окружающее», - вспоминает  В.В. Маяковский о том, какое впечатление на него произвел "Дон Кихот" в детстве.

О детском восхищении Гейне героем этого романа было сказано выше.

Наконец, С.Я.Маршак так передаёт общие детские впечатления от  чения этой захватывающей книги:

    Пора в постель, но спать нам неохота.
    Как хорошо читать по вечерам!
    Мы в первый раз открыли Дон-Кихота,
    Блуждаем по долинам и горам.

    Нас ветер обдаёт испанской пылью,
    Мы слышим, как со скрипом в вышине
    Ворочаются мельничные крылья
    Над рыцарем, сидящим на коне.

    Что будет дальше, знаем по картинке:
    Крылом дырявым мельница махнёт,
    И будет сбит в неравном поединке
    В неё копьё вонзивший Дон-Кихот.

    Но вот опять он скачет по дороге…
    Кого он встретит? С кем затеет бой?
    Последний рыцарь, тощий, длинноногий,
    В наш первый путь ведёт нас за собой.

    И с этого торжественного мига
    Навек мы покидаем отчий дом.
    Ведут беседу двое: я и книга.
    И целый мир неведомый кругом.

      (С.Я.Маршак. "Дон-Кихот")

А Ф.М.Достоевский в «Дневник писателя» за 1877 год  высказал своё заветное пожелание, чтобы "Дон-Кихот" стал настольной книгой юношества: «Как бы желалось, чтоб с этими великими произведениями всемирной литературы основательно знакомилось наше юношество. Чему учат теперь в классах литературы — не знаю, но знакомство с этой величайшей и самой грустной книгой из всех, созданных гением человека, несомненно возвысило бы душу юноши великою мыслию, заронило бы в сердце его великие вопросы и способствовало бы отвлечь его ум от поклонения вечному и глупому идолу середины, вседовольному самомнению и пошлому благоразумию» (Ф. М. Достоевский  в «Дневник писателя»).

Для детей и юношей, узнавших в Дон Кихоте "своего" всё ясно:

    Последний рыцарь, тощий, длинноногий,
    В наш первый путь ведёт нас за собой.

А для лучшей части взрослого человечества как и для юных читателей этот детский  идеал, исполненный рыцарского благородства, на несколько столетий вперёд стал путеводной звездой к духовному совершенству.

Вот некоторые из самых ярких словесных "лучиков" этой звезды:

«Одни шествуют по широкому полю надутого честолюбия, другие идут путем низкой и рабьей угодливости, третьи — дорогою лукавого лицемерия, четвертые — стезею истинной веры, я же, ведомый своей звездою, иду узкой тропой странствующего рыцарства…»

«Я вступался за униженных, выпрямлял кривду, карал дерзость, побеждал великанов и попирал чудовищ…»

(Эти самые "гордое честолюбие" (в более точном перводе), "низкая рабья угодливость" и "лукавое лицемерие", о которых он говорил выше, и есть те самые великаны и чудовища, которые побеждало его детское сердце).

и в конце:

«Я неизменно устремляюсь к благим целям, а именно: всем делать добро и никому не делать зла».

Какой восхитительный пример  благородства души! И какое по-детски простое  Евангелие от Дон Кихота: «всем делать добро и никому не делать зла». Здесь ничего не убавить и не прибавить. 

Впрочем, перед вступлением Санчо Пансой  в правление островом Баратария  Дон Кихот даёт ему два мудрых совета, дополняющие это детское  Евангелие от Дон Кихота.  В лице своего оруженосца Дон Кихот  наставляет всё человечество, ставшее  невыносимо «взрослым», настолько «взрослым»,  что оно уже и Бога перестало бояться:

«Прежде всего, сын мой, тебе надлежит бояться Бога, ибо в страхе Господнем заключается мудрость…»

«Во-вторых, загляни внутрь себя и постарайся себя познать, познание же это есть наитруднейшее из всех, какие только могут быть. Познавши самого себя, ты уже не станешь надуваться, точно лягушка, пожелавшая сравняться с волом...»

Смысл этих слов мне видится в следующем:

Познав себя, ты поймёшь, что перед Всемогущим Богом  ты всего лишь малое дитя, нуждающееся в Его постоянной помощи, и перестанешь строить из себя "взрослого"  и надуваться гордостью и тщеславием как та лягушка, которая лопнула, попытавшись сравниться с волом. 
 
Вот что требуется знать о себе, и вот в чём заключается в первую очередь этот благоразумный страх! Потому что опасность лопнуть от гордости и честолюбия для человека, возомнившего о себе, что перед Богом он взрослый, очень велика.

И тот, кто взял себе на вооружение эти мудрые советы странствующего рыцаря, может вместе с его оруженосцем ответить Дон Кихоту: «...Я лучше пойду Санчо на небо, чем губернатором в ад».

 
-------

* Мигель де Унамуно в своей книге «Житие Дон Кихота и Санчо» не только называет Сервантеса «евангелистом Дон Кихота», но  и приводит многочисленные параллели между земной жизнью Иисуса Христа и  "житием" Дон Кихота. Впрочем и без глубокого религиозно-философского взгляда испанского мыслителя на великий роман эти паралели очевидны.   


                II. Князь Мышкин

                1. «"Рыцарь бедный" — тот же Дон-Кихот, но только серьезный»

«Из прекрасных лиц в литературе христианской стоит законченнее всего Дон Кихот», - заключает Ф.М. Достоевский, создавший  свой  собственный  идеал "положительно прекрасного человека", в лице князя Мышкина, который подхватил знамя, выпавшее из рук  сервантовского героя. Не случайно Достоевский даёт ему имя  Лев, ведь Дон Кихот  это «Рыцарь Львов».

Поэтическим альтер эго князя Мышкина становится в романе Достоеского пушкинский "бедный рыцарь". «"Рыцарь бедный" — тот же Дон-Кихот, но только серьезный, а не комический. Я сначала не понимала и смеялась, а теперь люблю «рыцаря бедного», а главное, уважаю его подвиги», - признаётся в романе Аглая, явно намекая на князя. В пушкинском стихотворении об этом рыцаре, которое восторженно читает вслух Аглая, князь Мышкин предстаёт этим возвышенным "безумцем":

     «Жил на свете рыцарь бедный,
     Молчаливый и простой,
     С виду сумрачный и бледный,
     Духом смелый и прямой.
     Он имел одно виденье,
     Непостижное уму, —
     И глубоко впечатленье
     В сердце врезалось ему,
     С той поры, сгорев душою,
     Он на женщин не смотрел, —
     Он до гроба ни с одною
     Молвить слова не хотел.
     Он себе на шею четки
     Вместо шарфа навязал,
     И с лица стальной решетки
     Ни пред кем не подымал.
     Полон чистою любовью,
     Верен сладостной мечте,
     A. M. D. своею кровью
     Начертал он на щите.
     И в пустынях Палестины,
     Между тем как по скалам
     Мчались в битву паладины,
     Именуя громко дам,
     Lumen coeli, sancta Rosa!;
     Восклицал он, дик и рьян,
     И как гром его угроза
     Поражала мусульман.
     Возвратясь в свой замок дальний,
     Жил он, строго заключен,
     Всё безмолвный, всё печальный,
     Как безумец умер он.
    
Припоминая потом всю эту минуту, князь долго в чрезвычайном смущении мучился одним неразрешимым для него вопросом: как можно было соединить такое истинное, прекрасное чувство с такою явною и злобною насмешкой? Что была насмешка, в том он не сомневался; он ясно это понял и имел на то причины: во время чтения Аглая позволила себе переменить буквы A. M. D. в буквы Н. Ф. Б. Что тут была не ошибка и не ослышка с его стороны — в том он сомневаться не мог (впоследствии это было доказано)». У Пушкина:

Верен набожной мечте,
Ave, Mater Dei ("Радуйся, Матерь Божия")
кровью написал он на щите.

 Н. Ф. Б.  это инициалы  Настасьи Филипповны Барашковой, которую полюбил князь, и которому она ответила такой же чистой любовью.
   

                3. Взрослый  ребёнок

Князь Мышкин как и Дон Кихот странник в этом мире, но не потому, что он много путешествует, как его предшественник, а потому что после нескольких лет проведённых в швейцарской  больнице он оказывается в этом незнакомом ему мире взрослых, который во многом чужд его по-детски светлой и ранимой душе.

Как и герой Сервантеса князь Мышкин в сознании Достоевского был вдохновлён  образом Христа и идеалом ребёнка, который Господь поставил в пример своим ученикам. Об этом  говорит то, что Фёдор Михайлович на полях рукописи своего романа три раза написал "князь Христос", (возможно это было и первоначальное название романа). Об этом свидетельствует и обезоруживающая детскость князя.

У Льва Мышкина как и у Дон Кихота детское восприятие мира, он тоже часто ведет себя как ребенок, более того он сам сознаёт это и  признается, что с детьми ему общаться намного проще, чем со взрослыми. С ними он чувствует себя счастливым.

С первых  фраз, в которых даётся оценка этого героя,  князь Мышкин характеризуется как взрослый ребёнок. В разговоре с Рогожиным в поезде, который происходит в самом начале романа, мы слышим такую характеристику князя:  «Князь, неизвестно мне, за что я тебя полюбил» И далее  в ходе разговора: «Ну коли так, – воскликнул Рогожин, – совсем ты, князь, выходишь юродивый, и таких, как ты, Бог любит!» В юродивых детскость едва ли не главное свойство после святости. (К слову, Дон Кихот тоже похож на юродивого. Его доспехи это настоящие вериги.)

Далее после первого знакомства с князем  генерал  Епанчин говорит о нём: «Совершенный ребенок и даже такой жалкий, припадки у него какие-то болезненные» «и притом, он почти как ребенок, впрочем, образованный», и когда в разговор уже вмешались дочери генирала Епанчина (Александра, Аделаида, Аглая), следует окончательное образное  заключение: «и вдобавок дитя совершенное, с ним можно еще в жмурки играть».

Откуда в князе эта детскость, покоряющая буквально всех? Дело в том, что в  Швейцарии князь много общался с детьми: «Там… там были всё дети, и я всё время был там с детьми, с одними детьми. Это были дети той деревни, вся ватага, которая в школе училась. Я не то чтоб учил их; о, нет, там для этого был школьный учитель, Жюль Тибо; я, пожалуй, и учил их, но я больше так был с ними, и все мои четыре года так и прошли. Мне ничего другого не надобно было. Я им всё говорил, ничего от них не утаивал. Их отцы и родственники на меня рассердились все, потому что дети наконец без меня обойтись не могли и всё вокруг меня толпились, а школьный учитель даже стал мне, наконец, первым врагом. У меня много стало там врагов и всё из-за детей».

Дальше идет утверждение Мышкина о том, что «Ребенку можно всё говорить, — всё; меня всегда поражала мысль, как плохо знают большие детей, отцы и матери даже своих детей? От детей ничего не надо утаивать, под предлогом, что они маленькие и что им рано знать. Какая грустная и несчастная мысль! И как хорошо сами дети подмечают, что отцы считают их слишком маленькими и ничего не понимающими, тогда как они все понимают. Большие не знают, что ребенок даже в самом трудном деле может дать чрезвычайно важный совет».  Поскольку дети являются нравственным камертоном взрослых. Ведь не случайно народная мудрость гласит: «Устами младенца глаголет истина». Более того  даже учителю детей Жюлю Тибо Мышкин сказал, «что мы оба их ничего не научим, а они еще нас научат».
 
Таким отразом  князь учился у детей.  Чему же научили дети князя Мышкина? И почему, по его словам, «через детей душа лечится»?

Из  истории, произошедшей с несчастной девушкой Мари мы видим, что кроме детской непосредственности, простоты, искренности и чистоты будущий «Князь Христос» научился у детей  безусловной  любви — одному из самых главных свойств Сына Божия. И этой любовью прежде всего лечится душа каждого взрослого.

То, что князь Мышкин несёт в своём детском сердце Христа выражается в его сочувствии и сострадании к людям. Он свято верит, что «Сострадание есть главнейший и, может быть, единственный закон бытия всего человечества». Всё поведение князя пронизано им, рассказывает ли он о несчастной девушке Мари или о преступниках, приговорённых к смертной казни, рассматривает ли он фотографию Настасьи Филипповны, лежащую на столе, думает ли о Рогожине.

Таким образом в сострадании он видит главный принцип духовной жизни, все заповеди сводя к нему, потому что искренно сочувствующий людям, жалеющий их, сострадающий им человек не способен обижаться или осуждать других, он кроток и смирен, то есть научился у Господа главному: смирению, кротости и милосердию. А детское сердце это лучшее вместилище этих  качеств.

Это чувство жалости и сострадания как и "вечная детскость", выраженная в простоте, искренности и чистоте, одно из главных свойств Господа, которым Он делится со своими избранниками. Вот как об этом пишет Исаак Сирский:

«И что такое сердце милующее? - и сказал: возгорение сердца у человека о всем творении, о человеках, о птицах, о животных, о демонах и о всякой твари. При воспоминании о них и при воззрении на них очи у человека источают слезы. От великой и сильной жалости, объемлющей сердце, и от великого терпения умаляется сердце его, и не может оно вынести, или слышать, или видеть какого-либо вреда или малой печали, претерпеваемых тварию. А посему и о бессловесных, и о врагах истины, и о делающих ему вред ежечасно со слезами приносит молитву, чтобы сохранились и были они помилованы; а также и об естестве пресмыкающихся молится с великою жалостию, какая без меры возбуждается в сердце его до уподобления в сем Богу» (Слово 48).

Таким образом детскость Дон Кихота и князя Мышкина  это не инфантильность, а неотъемлемое свойство внутренней сущности души, в которой человек уподобляется Богу, в чистом исключительно духовном восприятии красоты, в сострадании и в любви. 

Поэтому «...с точки зрения литературной генеалогии,- пишет Вячеслав Иванов,-  Дон-Кихот, несомненно, один из предков князя Мышкина.»

И далее он развивает свою мысль:

«И тогда выявляется общая обоим произведениям черта: их платонизм и их платонов эрос. Дон-Кихот прежде всего влюбленный почитатель  д у х о в н о   р е а л ь н о й,   но в мире эмпирическом прячущейся под недостойной личиной, грубой телесности, «злыми силами заколдованной», женской «нежной» красоты — Дульсинеи. Мистическую сущность Дульсинеи он узнал на пути внутреннего откровения, — как пушкинский «Бедный Рыцарь» узнал Богоматерь».

Иными словами Дон Кихот таинственно являет в  себе святую детскость чистой души, любящей свой идеал платонически, духовно как Петрарка любил свою Лауру, а может быть ещё чище и возвышеннее. 

Эту же самую особенность Вячеслав Иванов видит и в князе Мышкине: «Перед нами душа, упавшая из того «наднебесного удела» Платона, где нерожденные созерцают с богами формы вечной красоты. <...>  Мышкин влюблен в землю и видит в ней то, что он созерцал в надмирных полях: он видит ее так, как она вечно есть в Боге. От этого — его постоянное переживание рая, непосредственное созерцание природы в той предначальной чистоте, которую она хранит в своей вечной сущности и в своих святых глубинах» (Вячеслав Иванов "Достоевский: трагедия - миф - мистика", 1931).

Так же духовно он влюблён в Настасью Филипповну и в Аглаю, что вызывает у Аглаи ревность и насмешку над князем. Однако платоническая, или точнее сказать духовная любовь Льва Николаевича неизмеримо сильнее земной. Только Настасья Филипповна понимает чистоту его любви и божественную силу, которая таится в этой чистоте.

Эта небесная любовь и  святое переживание красоты природы есть неотъемлемое свойство сокровенной сущности души, хранящей в себе память о божественной любви и красоте.  Отсюда, из этого «наднебесного удела» берёт начало  мысль князя о красоте, которая спасёт мир.
 
 

                4. Дитя, Отец Небесный и Христос

О том, что и Господь несмотря ни на что жалеет и любит каждого из нас как малое детя, князь Мышкин рассказывает Парфёну Рогожину.

«...Возвращаясь в гостиницу, наткнулся на бабу с грудным ребенком. Баба еще молодая, ребенку недель шесть будет. Ребенок ей и улыбнулся, по наблюдению ее, в первый раз от своего рождения. Смотрю, она так набожно-набожно вдруг перекрестилась. «Что ты, говорю, молодка?» (Я ведь тогда всё расспрашивал). «А вот, говорит, точно так, как бывает материна радость, когда она первую от своего младенца улыбку заприметит, такая же точно бывает и у Бога радость всякий раз, когда он с неба завидит, что грешник пред ним от всего своего сердца на молитву становится».

После этого князь Мышкин восхищённо комментирует её слова, говоря:

«Это мне баба сказала, почти этими же словами, и такую глубокую, такую тонкую и истинно религиозную мысль, такую мысль, в которой вся сущность христианства разом выразилась, то есть всё понятие о Боге как о нашем родном отце и о радости Бога на человека, как отца на свое родное дитя, — главнейшая мысль Христова!»

Итак самое прекрасное в князе Мышкине это его детскость, приближающая его ко Христу и к Отцу Небесному. Она сквозит во всём: и в его воспоминаниях, и в наблюдениях, и в размышлениях, и в общении с людьми,  и в  чувствах его к Аглае и Настасье Филипповне. И Настасья Филипповна, своим чутким сердцем понимая это, "рисует" в  письме, адресовенном ему, чудесный образ князя как ребёнка:

«Вчера я, встретив вас, пришла домой и выдумала одну картину. Христа пишут живописцы всё по евангельским сказаниям; я бы написала иначе: я бы изобразила Его одного. Я оставила бы с Ним только одного маленького ребенка. Ребенок играл подле Него; может быть, рассказывал Ему что-нибудь на своем детском языке, Христос его слушал, но теперь задумался; рука Его невольно, забывчиво осталась на светлой головке ребенка. Он смотрит вдаль, в горизонт; мысль, великая, как весь мир, покоится в Его взгляде; лицо грустное… Ребенок замолк, облокотился на Его колена и, подперши ручкой щечку, поднял головку и задумчиво, как дети иногда задумываются, пристально на Него смотрит. Солнце заходит... Вот моя картина! Вы невинны, и в вашей невинности всё совершенство ваше. О, помните только это!»

Так Настасья Филипповна создаёт в своей душе икону ребёнка, наследующего Царство Небесное, и это ребёнок для неё Лев Мышкин.

В этом письме душа Настасьи Филипповны отвечает на загадочные слова, вырвавшиеся у князя, в начале романа, когда он впервые увидел её лицо на фотографии:

« Ах, кабы добра! Всё было бы спасено!»

И в «Дон Кихоте» и в «Идиоте»  детское начало гибнет в неравной схватке с жестоким миром. Идальго на смертном одре отрекается от своего возвышенного «безумия», а князь Мышкин снова заболевает и похоже неизлечимо. Как и его альтер эго пушкинский "рыцарь бедный":

     Всё безмолвный, всё печальный,
     Как безумец умер он.

Таким образом, князь Лев Мышкин - это второе после Дон Кихота воплощение детского идеала, спасительного для человечества. Он посещает холодную каменную  "пустыню" Петербурга. Вначале герои романа относятся к нему  очень благосклонно, с большой симпатией, но принять этот идеал всем сердцем и тем самым исполнить заповедь Христа и исправить себя согласно ему ни у кого из взрослых героев романа не получается. В этом трагедия не толко героев этого произведения, но и большинства взрослых.
 



                III. Маленький принц
               
                1. Для чего прилетел на землю Маленький Принц?

Необходим был третий герой, который подхватил бы знамя этой спасительной детскости, выпавшее из их рук.

Им стал  Маленький принц  Антуана де Сент-Экзюпери, который пришёл на землю, чтобы вернуть взрослым их детское сердце. О рыцарском достоинстве маленького героя говорит его маленькая  шпага. О рыцарском достоинстве его автора говорит то, что он был лётчиком,  крылатым рыцарем сражающимся в небесах за свои возвышенные идеалы. «...Через каких нибудь два часа я буду сражаться с чёрными драконами и с горными хребтами, увенчанными гривами синих молний», - радостно думает этот рыцарь в "Планете людей" перед своим очередным полётом. У него был и свой "оруженосец" бортовой механик Андре Прево, с которым он потерпел крушение в Ливийской пустыне, после чего они несколько дней блуждали почти без воды, пока их не спас бедуин. 

Мы помним, что и Дон Кихот "летал" вместе с Санчо Пансой на деревянном коне Клавиленьо, пока тот не "взорвался". Но этот полёт был насмешкой герцога и герцогини над доверчивым Рыцарем.  Дон Кихоту и его оруженосцу завязали глаза, после чего они сели на деревянного коня, Дон Кихот повернул колок, расположенный у коня на шее, как штурвал самолёта, а герцогская чета, разыгрывавшая Рыцаря и его оруженосца, с помощью  мехов "поднимала ветер", заставляя их поверить, что они летят по воздуху. 

А во времена Экзюпери полёт на "деревянносм коне" стал возможным. Первые самолёты, на которых летал  Сент-Экзюпери  были с  открытой кабиной, и лётчик буквально сидел в потоке воздуха. А пропеллер у самолёта в то время был деревянным. 

Как видно из этих слов писателя и фактов его биографии, с Дон Кихотом Антуан де Сент-Экзюпери явно имел духовное родство. Поэтому он писал: «Дон Кихот не смешон. Смешны те, кто не понимает, ради чего он сражается». Роман Сервантеса он перечитывал каждые пять лет, открывая для себя что-то нововое.

Знакомство с героями Достоевского также стало для Антуана де Сент-Экзюпери одним из самых ярких литературных переживаний юности: «Я никогда не питал пристрастия к романам и читал их не так уж много. Первыми привлекли меня романы Бальзака, особенно "Отец Горио". В пятнадцать лет я напал на Достоевского, и это было для меня истинным откровением: я сразу почувствовал, что прикоснулся к чему-то огромному, и бросился читать всё, что он написал, книгу за книгой, как до того читал Бальзака» («Можно верить в людей… Дневники. Письма»).

О чём же рассказывает эта таинственная сказка, написанная летающим рыцарем двадцатого века?  У этого произведения есть много толкований, потому что как писал Моруа: «Эта «детская» книга для взрослых изобилует символами, и символы ее прекрасны, потому что они кажутся одновременно прозрачными и туманными», и в силу этого «...поэтическая меланхолия «Маленького принца» заключает в себе целую философию».

Мне ближе всего следующее понимание этого произведения. Лётчик, потерпевший аварию в пустыне, это человечество с небес свой первозданной чистоты павшее на землю. А Маленький принц, которого он встречает в этой пустыни взрослого эгоизма и прагматизма, это его детское сердце, которое помогает ему снова вернуться на небеса.

Этому детскому сердцу чуждо пьянство, честолюбие, сухая учёность, практичная деловитость, жажда власти, которые оно встречает на пустынных астероидах взрослых сердец. Оно сосредоточено на поиске искренней любви и дружбы.

С Дон Кихотом Маленького принца роднит его детская непосредственность, рыцарская верность своим идеалам, способность видеть Невидимое. Как и странствующего рыцаря "взрослые" считают его  «непрактичным».

В Дон Кихоте восхищает его верность до самой смерти Дульсинее, которую странствующий рыцарь называет розой: «я-то уж знаю, чем пахнет эта роза с шипами, эта полевая лилия, эта разжиженная амбра».

Не только с Дон Кихотом, но и с "рыцарем бедным", под которым с "Идиоте" подразумевается князь Мышкин, Маленького принца сближает его вернось до самой смерти своей Розе.

     И в пустынях Палестины,
     Между тем как по скалам
     Мчались в битву паладины,
     Именуя громко дам,
    "Lumen coeli, sancta Rosa!"
    ("Свет небес, святая роза!")  - восклицает "рыцарь бедный" устремляясь в бой.

А Маленький принц говорит "пустым" розам о своей любви к возлюбленной Розе и о готовности за неё умереть:

«Вы красивые, но пустые <...> Ради вас не захочется умереть. Конечно, случайный прохожий, поглядев на мою розу, скажет, что она точно такая же, как вы. Но мне она одна дороже всех вас. Ведь это её, а не вас, я поливал каждый день. Её, а не вас накрывал стеклянным колпаком. Её загораживал ширмой, оберегая от ветра. <...> Я слушал, как она жаловалась и как хвастала, я прислушивался к ней, даже когда она умолкала. Она — моя».

Эта верность Маленького принца розе больше всего восхищает в нём лётчика:

«...Трогательней всего в этом спящем Маленьком принце его верность цветку, образ розы, который сияет в нем, словно пламя светильника, даже когда он спит…».

---------

* В "Идиоте" князь Мышкин рассказывает  о том как дети полюбив Мари и после её смерти украсили её могилку живыми розами: «С тех пор могилка Мари постоянно почиталась детьми: они убирают её каждый год цветами, обсадили кругом розами». Дети считали, что Князь был влюблён в Мари, тогда как им руководило сострадание к ней, которому он научил и детей. Чуткое сердце князя Мышкина во всех женщинах чувствовало святое начало Девы Марии. Поэтому не случайно Достоевский дал этой  швейчарской девушке имя Мари (Мария). 


                2. Что призвано увидеть зоркое сердце?
 

Детское сердце нуждается  в истинной мудрости, и эту мудрость открывает ему Лис:

    «Самого главного глазами не увидишь». «Зорко одно лишь сердце».

Самое главное, что оно должно увидеть в своей детской простоте и чистоте это то, что «Бог есть любовь». Именно увидеть сердцем, а не познать умом. И научиться видеть сердцем эту Любовь во всём, даже самом малом. Как это сделать, учит  лётчика уже Маленький принц у чудесного колодца в Сахаре:

« — На твоей планете, — сказал Маленький принц, — люди выращивают в одном саду пять тысяч роз… и не находят того, что ищут…

— Не находят, — согласился я.

— А ведь то, чего они ищут, можно найти в одной-единственной розе, в глотке воды…

— Да, конечно, — согласился я.

И Маленький принц сказал:

— Но глаза слепы. Искать надо сердцем.»

«Ищите, и найдете (обрящете),» - говорит Христос, а Маленький принц добавляет: «Искать надо сердцем» причём не взрослым, а детским, незамутнёным  скептицизмом и расчётливостью.


Лётчик следует этому совету, родившемуся из мудрости Лиса и опыта детского сердца, и происходит чудо:

«Я выпил воды. Дышалось легко. На рассвете песок становится золотой, как мед. И от этого тоже я был счастлив..»



                3. Чудесный колодец в пустыни

Что же  это за чудесный колодец в пустыне, который помогает найти лётчику Маленький принц? И почему лётчик, найдя его, даёт напиться вначале ему, а потом пьёт из него сам?

Вот как описывается это в сказке:

 «Колодец, к которому мы пришли, был не такой, как все колодцы в Сахаре. Обычно здесь колодец — просто яма в песке. А это был самый настоящий деревенский колодец. Но поблизости не было никакой деревни, и я подумал, что это сон.

— Как странно, — сказал я Маленькому принцу, — тут все приготовлено: и ворот, и ведро, и веревка…

Он засмеялся, тронул веревку, стал раскручивать ворот. И ворот заскрипел, точно старый флюгер, долго ржавевший в безветрии.

— Слышишь? — сказал Маленький принц. — Мы разбудили колодец, и он запел…

Я боялся, что он устанет.

 — Я сам зачерпну воды, — сказал я, — тебе это не под силу.

Медленно вытащил я полное ведро и надежно поставил его на каменный край колодца. В ушах у меня еще отдавалось пенье скрипучего ворота, вода в ведре еще дрожала, и в ней дрожали солнечные зайчики.

— Мне хочется глотнуть этой воды, — промолвил Маленький принц. — Дай мне напиться…

И я понял, что он искал!

Я поднес ведро к его губам. Он пил, закрыв глаза. Это было как самый прекрасный пир. Вода эта была не простая. Она родилась из долгого пути под звездами, из скрипа ворота, из усилий моих рук. Она была, как подарок сердцу. Когда я был маленький, так светились для меня рождественские подарки: сияньем свеч на елке, пеньем органа в час полночной мессы, ласковыми улыбками».

Сиянье свеч, полночная месса, поющий орган, ласковые улыбки... Вы тоже догадались, что этот колодец, из которого так жаждет напится наш внутренний ребёнок, это таинственный образ Евангелия*, то есть "радостной вести" в широком её понимании, которое не ограничивается страницами и буквами вечной книги, но являет себя и в добром слове, и в молитве, и в Причастии, и в делах, исполненных искренной любви. «Кто жаждет, иди ко Мне и пей» (Ин.7:37), - говорит этот живой колодец. «..Тут все приготовлено: и ворот, и ведро, и веревка…».

Самое удивительное, что этот колодец находится внутри нас самих посреди пустыни эгоизма**. И к нему ведёт нас наш внутренний ребёнок, оторвав нас от "починки самолёта" то есть внешних дел, которыми мы думаем спастись.

Ведро в этой притче Экзюпери о колодце - наша душа, которая создана черпать живую воду благодати Божией, полную Света ("вода в ведре еще дрожала, и в ней дрожали солнечные зайчики"), наполяясь ею до краёв, чтобы потом напоить других.
 
Верёвка - это ум, позволяющий душе достигать глубин духа.

Ворот же это добрые дела, первое из которых молитва. Не случайно этот ворот, "запел", когда его стал раскручивать вначале Маленький принц, а затем и лётчик. Ведь наш внутренний Маленький Принц тоже нуждается в нашей взрослой силе, как и мы в его детской вере и искренности.         

Экзюпери намекает нам при этом, что  только напоив своё внутренее дитя, мы сможем напиться этой "живой воды" сами. Потому что наше внутреннее дитя для нас это лучший ученик Господа, о котором Он сказал: «И кто напоит одного из малых сих только чашею холодной воды, во имя ученика, истинно говорю вам, не потеряет награды своей» (Мф. 10:42). Без него не усваиватся истина, донесённая до нас другими "малыми сими", апостолами и святыми Божиими, живыми носителями духа Христова.

--------
* Вот что пишет об этом божественном колодце митрополит Антоний Сурожский: «... Колодец — это Евангелие, место, из которого может прорваться вода жизни, но это не материальный колодец. Этот колодец — символ, вода, которую нам надо пить — иная вода».

** Об этой пустыне эгоизма Стендаль сказал: «Каждый сам за себя в пустыне эгоизма, именуемой жизнью».




              4. «Сокровенный сердца человек» в Маленьком принце

Ведь внутреннее дитя это и есть наш «сокровенный сердца человек в нетленной красоте кроткого и молчаливого духа, что драгоценно пред Богом» (1 Петра 3:4).

И это пожалуй самый важный момент в понимании того, что является нашим внутренним ребёнком. Речь идёт не о том, чтобы взрослым стать по-детски инфантильными, но о том, чтобы открыть в себе сокровенного человека сердца, простого, непосредственного и чистого как ребёнок и последовать ему.

Вот как открывает лётчик в Маленьком принце этого сокровенного внутренего человека. Вначале он видит только внешнее:

«Потом он уснул, я взял его на руки и пошел дальше. Я был взволнован. Мне казалось, я несу хрупкое сокровище. Мне казалось даже, ничего более хрупкого нет на нашей Земле. При свете луны я смотрел на его бледный лоб, на сомкнутые ресницы, на золотые пряди волос, которые перебирал ветер, и говорил себе: все это лишь оболочка. Самое главное — то, чего не увидишь глазами...»

Наконец он проникает и во внутренее:

«Его полуоткрытые губы дрогнули в улыбке, и я сказал себе еще: трогательней всего в этом спящем Маленьком принце его верность цветку, образ розы, который сияет в нем, словно пламя светильника, даже когда он спит… И я понял, что он еще более хрупок, чем кажется. Светильники надо беречь: порыв ветра может погасить их…

Так я шел — и на рассвете дошел до колодца.»

Этот внутренний человек, которого увидел в Маленьком принце лётчик своим сердцем, является светильником любви, пылающим божественным огнём*. И этот светильник приводит его "на рассвете" к колодцу дарующему ему глоток благодати.

"Образ розы, который сияет в нём, словно пламя светильника, даже когда он спит…»
это символ сияющей божественой красоты, о которой Ангелус Силезиус написал в своём "Херувимском страннике" (1674): 

«Роза, которую ты видишь своим внешним оком  здесь,
цвела в Боге от вечности»  (Силезиус).  <То есть  цветёт вечно  в Нём.>

Чему же ещё научил Маленький принц лётчика? Тому что жизнь согласная с этим внутренним светом божественной любви в решающий момент требует пожертвования внешним ради внутреннего. Чтобы вернуться  к своей розе Маленький принц жертвует своей телесной оболочкой. И то, что на первый взгляд может показаться смертью, на самом деле является победой над нею внутреннего человека, его по-детски простой и искренной веры, надежды и любви. Именно к этой победе души над эгоизмом и страхом нашего внешнего человека ведёт взрослое человечество Маленький принц. 

Потому что как  сказал преподобный Макарий Великий: «У каждого из нас есть два человека: один — телесный, а другой — душевный. Так явный человек  <Адама> наслаждался в явном раю, а сокровенный сердца человек <Адама>  вкушал в невидимом умном раю святых ангелов». В том самом, которого «глазами не увидишь».

"Вкушал" же он там божественную Красоту, ведь «Красоту Божию созерцать,  в к у ш а т ь   и ею наслаждаться есть потребность духа, есть его жизнь и жизнь райская» (Феофан Затворник). Так что наш внутренний человек призван на этот вечный пир.

Вот какая духовная глубина скрыта за "самым прекрасным пиром", который увидел лётчик своим сердцем: «Я поднес ведро к его губам. Он пил, закрыв глаза. Это было как самый прекрасный пир».

О то, что Маленький Принц пьёт эту воду сердцем, то есть духовно,  говорят слова лётчика: «Он никогда не испытывал ни голода ни жажды. Ему довольно солнечного луча...» И на вопрос своего друга, знает ли он, что такое жажда Маленький Принц отвечает: «Вода бывает нужна и сердцу...»

-------
* Кто-то возможно возразит, что этот огонь проявление обычной человеческой любви. Но эта искренняя  любовь ведь по своей природе тоже есть проявление Любви Божией, точнее свет и тепло  исходящие от Неё.




          5. Человечество, подружившееся с детским идеалом

Маленький принц у Экзюпери  это само воплощение детского идеала, который Христос привёл своим ученикам в пример, поставив его «среди них». Эта сказка является притчей об этом идеале и об отношени к нему человечества, как у Сервантеса воплощением его был Дон Кихот, а у Достоевского - князь Мышкин.

Экзюпери показывает  отношение разных представителей взрослого человечества к нему: короля, пьяницы, учёного географа, честолюбца...  Не полюбив в Маленьком принце своего внутреннего ребёнка, они не следуют его идеалу, тем самым отвергая заповедь Спасителя.

Принял и полюбил его один только лётчик*, давший "приручить" себя Маленькому принцу, послушавшийся его, отправившийся с ним на поиски колодца в пустыне и напоивший мальчика колодезной водой.

В лётчике и его отношении к Маленькому принцу как ни в одном другом произведении мировой литературы выразился сокровенный смысл слов Господа: «Кто принимает одного такого ребёнка во имя Моё, тот принимает и Меня» (Мф. 18:5). Я думаю и вся сказка Экзюпери была вдохновлена этими словами. Причём это касается прежде всего нашего внутреннего ребёнка.   

То, чего не случилось в «Дон Кихоте» и  в «Идиоте» произошло в «Маленьком принце». В лице лётчика человечество, точнее его малая часть ("малое стадо") приняло идеал внутреннего ребёнка как своего пастыря, который привёл его, истомлённого духовной жаждой в пустыне мира сего, к  божественному колодцу на водопой. При этом, когда это требовалось, лётчик  нёс своего утомившегося и заснувшего Пастыря на руках, что тоже очень символично. Ведь наш сокровенный сердца человек нуждается в нашей взрослой помощи и заботе. Об этом говорят слова лётчика: «Светильники надо беречь: порыв ветра может погасить их…»

Символ этого «малого стада» барашек (с французского языка это слово можно перевести и как "овечка"), которого нарисовал лётчик Маленькому Принцу по его просьбе. 

Итак, роза - это райский сад Маленького героя, а барашек это его стадо.

Кроме этого барашек это наше детское сердце, которое мы вслед за лётчиком дарим принцу и которое он забирает с собой на небеса.

-----------
* Лис конечно тоже полюбил Принца, но он символ мудрости.



                6. «У тебя будут звёзды, которые смеются»

Почему наше детское сердце не просто лучший ученик Господа, но и Маленький принц? Потому что Принц наследует Царство, и это Царство - Небесное.

Звонкий детский смех Маленького принца, который так полюбил лётчик,  это - радость этого Царствия. На земле она «точно родник в пустыне», а на небесах она прекрасна и светла как  смеющиеся звёзды.

Пятьсот миллионов бубенцов детского смеха в небесах, которые Маленький принц  дарит лётчику, это возвращение человечества к первоначальной чистоте и радости, к той самой «вечной детскости Бога», о которой и писал протоирей Александр  Шмеман:

«У французского поэта Поля Клоделя есть замечательные слова, после долгих лет неверия он говорит: "и я понял вечную детскость Бога". Это всецелое доверие, абсолютная простота и чистота, доступны нам, людям, только в детстве, все это и есть вечная сущность Бога, Который являет нам Себя в образе Младенца. Если тронут наше сердце, если почувствовали мы хоть в самой малой степени Божественное смирение этого Ребёнка, то никогда, то никогда уже не вернёмся к серой и безрадостной взрослости. "Отроча младо, Предвечный Бог..." Детство Бога, Бог как дар, лучезарный и радостный дар вечного детства - вот сущность праздника Рождества, вот источник его радости и его силы в нашей жизни.» (Прот. А. Шмеман).

Не случайно  свою сказку о Маленьком принце Экзюпери написал к Рождеству в разгар Второй мировой войны.  Почему же тогда в ней не говорится о Боге? Эта сказка написана для тех кто учится или уже научился по-детски видеть сердцем недоступное обычному зрению и понимать то, о чём умолчали. В нём говорится о чистом детском сердце. Этого достаточно, потому что «Блаженны чистые сердцем, ибо они Бога узрят». И в этом видении чистым  детским сердцем Бога, который есть любовь, такая радость и такое счастье, которые может передать только детский восторженный смех.

Такого чистого смеха как в этой сказке  нет даже в раю «Божественной комедии», где его так не хватает, нет его и в Библии.  Маленький герой Экзюпери с детской щедростью подарил его им. Он рассыпал детский смех на небесах, как маленький ученик Творца, раскинувшего звёздный купол. В этом смехе звучит детская радость  Человечества, познавшего «вечную детскость Бога».

Для всех, кто вместе с лётчиком увидел в Маленьком принце своё сокровище особенной радостью наполняются слова Господа: «Собирайте себе сокровища на небе ... ибо где сокровище ваше, там будет и сердце ваше» (Мф 6:21). Среди по-детски смеющихся звёзд.

Экзюпери не показал в своей сказке встречу Маленького принца с Господом, ведь «самого главного глазами не увидишь», «Зорко одно лишь сердце». Из всех героев мировой литературы только у Настасьи Филипповны было сердце способное увидеть эту встречу. Не случайно имя её значит «воскресение».

«Всё это загадочно и непостижимо...»

Я не знаю другой сказки, в которой эти великие духовные истины были бы изложены так по-детски просто, таинственно и поэтично.

Я согласен с мыслью Андреа Моруа: «Главное достоинство произведения искусства заключается в том, что оно выражает само по себе, независимо от абстрактных концепций. Кафедральный собор не нуждается в комментариях, как не нуждается в аннотациях звездный небосвод.» Так же не нуждается и "Маленький принц" в моей интерпретации. От неё он не станет более прекрасным и более глубоким. Однако попытка увидеть эту сказку Экзюпери как чудесную часть прекрасного Кафедрального собора духовной и художественной литературы всего человечества так захватила меня, что я писал не отрываясь, пока я не довёл её до конца.   

Кто-то возможно возразит сказав, что У Экзюпери всё гораздо проще и когда он писал эту сказку, то не влагал изначально в неё такой глубокий духовный смысл. На это отвечу словами Гейне, относящимися к Сервантесу : «...Перо гения всегда больше самого гения, оно всегда досягает гораздо дальше, чем это предполагалось в его замыслах, обусловленных временем...» 

Да и сами слова Экзюпери из "Планеты людей" о многом говорят: «Один лишь Дух, коснувшись глины, творит из нее Человека.» (Более точный перевод: «Лишь дух, если он веет над глиной, способен создать Человека»). В этих словах, восходящих к библейскому образу сотворения Адама (Бытие 2:7), выразилась вера в присутствие божественного духовного начала во всём великом, что творит Человек. Именно это и делает его Человеком с большой буквы.  Об этом ещё таинственнее  Экзюпери пишет в другой своей книге:

«Есть истина более высокая, чем все доводы разума. Что-то проникает в нас и управляет нами, чему я подчиняюсь, но чего не сумел еще осознать. У дерева нет языка. Мы — ветви дерева.»

Наконец,  подтверждением того, что эта сказка имеет глубокий духовный смысл служит история создания этого произведения. Экзюпери  работал параллельно с "Маленьким принцем"»  над философско-религиозной книгой "Цитадель", в которой он много размышляет о Боге. Так что «Маленький принц»  вырос во многом из  круга религиозных идей этой книги. В заключительной подглавке я изложил явные смысловые параллели между двумя этими произведениями.


                7. Антуан де Сент Экзюпери о Боге 

Многие свои самые сокровенные мысли о Боге Экзюпери вложил в уста главного героя своей неоконченной книги "Цитадель". (Работу над этой книгой писатель начал ещё в 1936 году и продолжал всю свою жизнь. Первоначальными названиями этой книги были «Владыка берберов» и «Каид», что в переводе с арабского означает "вождь", "правитель"). Герой этой книги мудрый  царь, который подобно Соломону размышляет о жизни и Боге. Его размышления проливают свет на  божественный характер всего, связанного с Маленьким принцем.

На божетвенную природу колодца, который находит в пустыне лётчик "на рассвете" благодаря своему маленькому другу намекает следующее размышление царя:

«Пора рассвета сродни редкостному мигу в открытом море: прорвалась завеса туч и хлынуло солнце. Ты почувствовал вдруг, как близок Господь, и не ведаешь сам,  - почему, видно,  от щедрот расточаемой вокруг благодати (благодать источает и живой колодец, в пустыне колодец всегда подарок, ожидаемый всегда и всегда нежданный), видно,  от блаженного предвкушения воды, ощущая его, вы замерли пока в неподвижности...»

О божественной и потому непреходящей природе "уз" любви и дружбы, связывающих героев сказки, "приручивших" друг друга, говорит следующие откровения царя:

«...Любовь и дружба завязывают свой узел только в Тебе, и только в Твоей власти позволить мне до них дотянуться через Твоё молчание».

«Ибо Ты, Господи, общая для нас мера» <любви>. Ты - узел <любви>, что связал воедино несхожие деяния».

«...Если один и тот же Божественный узел связывет для вас воедино дробный и разноликий мир, то нет расстояния, нет времени, которое могло бы вас разлучить, ибо от  божества, которое вас объединило, не отторгнут вас ни мир, ни мор, ни смерть».

О том, что Экзюпери разделяет взгляды царя, говорит его собственное автобиографическое признание: «Я понимаю происхождение братства между людьми. Люди были братьями в Боге. Братьями можно быть только в чем-то. Если нет узла, связывающего людей воедино, они будут поставлены рядом друг с другом, а не связаны между собой. Нельзя быть просто братьями. Мои товарищи и я — братья во группе 2/33. Французы — братья во Франции».

О том, что мысли и заботы Маленького принца о Розе, ставшие в конце сказки мыслями и заботами лётчика, таинственно прославляют Бога, мы узнаём из размышления царя о двух садовниках: «...Они славят Тебя, Господи, соединяясь в Тебе над своими розовыми кустами, сами не подозревая об этом».

О слепоте взрослого  ума и зоркости детского чистого сердца говорит сама история создания этих двух  книг. В какой-то момент Экзюпери понял, что мудрости его пожилого царя не хватает детской простоты и непосредственности и он создал образ Маленького принца. Так взрослое начало, осознавшее себя слепцом перед Богом получило в лице ребёнка своего сердечного повадыря*.

Наконец о смысле своего творчества Экзюпери лучше всго сказал словами имено своего царя:

«...Я бужу любовь только к Тебе, Господи, и они <"они" у царя его подданные, а у писателя его герои>  и я питаемся этой любовью, и Тебе я передаю её...» И это мог сказать только прозревший своим детским сердцем царь и писатель.

В чём проявляется эта любовь прежде всего?  «Любовь — это прежде всего упражнение в молитве, а молитва — упражнение в молчании.» 

Это по поводу того, что ворот колодца символизирует добрые дела, первое из которых молитва.

--------

* Вот эти высказывания царя о слепоте своего ума перед  Богом:

«Слепой , Господи, ничего не знает об огне, но в огне есть силовые линии, и к ним чувствительны ладони».

«Я ищу на ощупь Твои силовые линии, Господи!»

«Поэтому я иду, обращая к Тебе безответные молитвы, и поводырём мне, слепцу,  только слабое тепло на старых моих ладонях».

«Я тянусь к тебе, Господи словно дерево, повинуясь силовым линиям, заложенным в семечке».


                Заключение

Так мысль Ф.М. Достоевского  о том, что красота спасёт мир, прозвучавшая  в романе "Идиот",  нашла своё продолжение в сказке о Маленьком принце. Эта красота не доступна  для взрослой суеты, честолюбия, фальши и неискренности. Она открывается только тем, кто подружился со своим детским сердцем как лётчик с Маленьким Принцем, который наследует Царство Небесное.

Поэтому слова Господа «Пустите детей и не препятствуйте им приходить ко Мне, ибо таковых есть Царство Небесное» кроме своего прямого смысла имеют переносный,  касающийся нашей души: не старайтесь быть взрослыми в общении со Мною, не препятствуйте своим внутренним детям приходить ко Мне.

Поэтому Святой Исаак Сирский пишет, что "мы должны... произносить молитву к Господу в детской простоте, как лепечущие дети", по-детски радуясь этому общению и благодаря Господа.

А святитель Иоанн Златоуст в «Беседа на Вознесение Господа нашего Иисуса Христа» говорит: «Конечно, человеческим языком нельзя говорить о Боге с полной точностью; что бы мы ни сказали о Нём, всё будет детским лепетом… Но, хотя мы и лепечем, Бог вручил нам проповедь мира… Вот и мы будем лепетать об общем нашем Отце и Владыке. Он удостоил учеников Своих названия „дети“; а если называет детьми, то, конечно, примет и лепет детей».

Мне кажется об этом говорят и таинственные слова апокрифического Евангелия от Фомы «Иисус сказал: "Старый человек в его дни не замедлит спросить малого ребёнка семи дней о месте жизни, и он будет жить. Ибо много первых будут последними, и они станут одним"».

И пророк Исайя, которого называют ветхозаветным евангелистом, так благовествует о Царстве Божием: «Тогда волк будет жить вместе с ягнёнком, и барс будет лежать вместе с козлёнком; и телёнок, и молодой лев, и вол будут вместе, и малое дитя будет водить их».  А преподобный Ефрем Сирский поясняет «Пастырь, по простоте подобный младенцу, будет их руководителем».

Интересно, как высоко оценил это место юный герой Марка Твена во время проповеди его преподобия мистера Спрэга в книге "Приключения Тома Сойера":

«Проповедник нарисовал величественную и трогательную картину того, как наступит Царство Божие на земле и соберутся все народы, населяющие землю, и лев возляжет рядом с ягненком, а младенец поведет их. Но вся возвышенная мораль и поучительность этого величественного зрелища пропали для Тома даром: он думал только о том, какая это будет выигрышная роль для главного действующего лица, да еще на глазах у всех народов; и ему самому захотелось быть этим младенцем, конечно, при условии, что лев будет ручной». (Эту цитату я поместил на тот случай, если моя затянувшаяся статья кому-то показалась скучной.)

Не удивительно ли, как согласно, объясняя друг друга, говорят о спасительной детскости пророк (Исайя), Святое Евангелие, богословие (прот. Александр Шмеман), церковное песнопение, святоотеческая литература (свт. Исаак и Ефрем Сирский), апокрифическое Евангелие и художественная литература.

Радость Господа о младенцах, познавших истину, слышится в Его словах, обращённых к Отцу Небесному: «Славлю Тебя, Отче, Господи неба и земли, что Ты утаил сие от мудрых и разумных и открыл то младенцам» (Мф. 11:25). Что может быть прекраснее этой божественной радости!

               

                Вопросы и ответы

      1. Что подразумевал Поль Клодель под "вечной детскостью  Бога"?

Выражение «вечная детскость Бога» встречается в  автобиографическом эссе Поля Клоделя «Моё обращение» (Ma conversion) (1913). В этом тексте Поль Клодель вспоминает свое религиозное обращение во время рождественской вечерни в соборе Парижской Богоматери 25 декабря 1886 года: «Я вдруг испытал пронзительное чувство невинности, вечной детскости Бога, невыразимое откровение».

Первым пророком провозвестившим эту «вечную детскость Бога» был Пророк Исайя. «…се, Дева во чреве приимет и родит Сына, и нарекут имя Ему: Еммануил» (Ис. 7:14). «Ибо младенец родился нам — Сын дан нам; владычество на раменах Его, и нарекут имя Ему: Чудный, Советник, Бог крепкий, Отец вечности, Князь мира» (Ис. 9:6).

Первыми кто познал эту «вечную детскость Бога» были Божья Матерь и Иосиф Обручник, пастухи, Симеон Богоприимец и Анна, а также волхвы. Евангелисты бережно донесли до нас драгоценные сведения об этом. Евангелит Лука даже передал нам слова Симеона Богоприимца сказанные о младенце Иисусе:

«Ныне отпускаешь раба Твоего, Владыко, по слову Твоему, с миром,  ибо видели очи мои спасение Твое,  которое Ты уготовал пред лицем всех народов,  свет к просвещению язычников и славу народа Твоего Израиля. Иосиф же и Матерь Его дивились сказанному о Нем». 

Увидеть в божественом младенце "спасение Божие" не значит ли познать эту "вечную детскость  Бога"? 

 А вслед за евангелистами и иконописцы стали изображать Иисуса Христа младенцем на Богородичных иконах. Причём первым из них по преданию был Евангелист Лука. На некоторых из этих икон Иисус-младенец смотрит на нас (Казанская икона Божией Матери). Этот контакт взглядов пробуждает в нас наше детское начало, нашего внутреннего ребёнка, который способен лицезреть эту "вечную детскость  Бога" глаза в глаза.

В итальянском Ренессансе самым впечатляющим образом  этой "вечной детскости Бога" является алтарная картина семейства Медичи  "Поклонение в лесу" кисти фра Филиппо Липпи, которая находится в настоящее время в Берлинской картинной галерее.

Фоном картины является  внутренний лесной пейзажей. Простояв у картины какое-то время, мы понимаем, что находимся в самой глубине леса. Под образом мальчика Иоанна Крестителя изображён топор, воткнутый в пень срубленного дерева. Он не оставляет сомнений в том, что лес на картине это символ взрослого человечества, так как напоминает о словах Иоанна Предтечи: «Уже и секира при корне дерев лежит: всякое дерево, не приносящее доброго плода, срубают и бросают в огонь.» (Мф. 3:10)

Какой же добрый плод призывает принести Иоанн Креститель на картине? Прежде всего по-детски чистую молитву Иисусу Христу, который смотрит на нас своими чистыми младенческими очами Агнца Божия. Он лежит на травах, повернув к нам свою головку. Он смотрит на нас. И в его глазах угадываются глаза Отца и матери. Он смотит на нас Их глазами! Обратите внимание как нежно льнут к его правому боку, бедру и ноге тщательно написанные листочки трав, такие маленькие, тонкие, почти прозрачные! Они льнут к нему словно чистые детские души! Похоже на некоторых из них есть даже росинки. (Особенно у бедра и ноги) Такого я не видел ни у одного мастера.

Так  каритна таинственно раскрывает  нам,  какой должна быть эта по-детски чистая молитва. Она должна быть "в тайне" не на показ, (эту тайну символизирует лес). Она должна быть по детски искренной и исходить из сердца. Этой детской искренности молитвы учит нас детский образ Иоанна Предтечи. Он же показывает троеперстием правой руки прижатым к груди, что молитва должна исходить из сердца. А Пресвятая Дева молитвенно сложившая руки, служит святым образом этой молитвы. Обратите внимание на её кроткий детский взгляд. Кто  это? Мадонна? Юная итальянка? Или наша однокласница, такая тихая и скромная, что мы  не обращали на неё внимание в школе?  Но теперь нам по секрету открыли,  кем она является! Просто невероятно!    


      2. А как же зрелость души, совершенство возраста Христова?

Зрелость во Христе, или Царство Небесное, душа достигает детской верой, надеждой и любовью.

И хотя святой апосто Павел пишет: «Братия! не будьте дети умом: на злое будьте младенцы, а по уму будьте совершеннолетни» (1 Кор. 14:20), но в последнее время ум многих совершеннолетних настолько извратился и утратил веру,  что лучше  и умом быть ребёнком (не полным младенцем, конечно), но ребёнком, который и взрослым может совет верный дать, как считал князь Мышкин, да и сам Ф.М. Достоевский. Ведь, как гласит народная мудрость: «Устами младенца глаголет истина», или «Бог глаголет устами младенца».

«Что же значит — "младенствоватъ злобою"? Даже и не знать, что такое зло» (свт. Феофан Затворник).
 
Кроме того младенчествует злобою тот, кто умеет сострадать, ведь  «Сострадание есть главнейший и, может быть, единственный закон бытия всего человечества» - как сказал Достоевский устами князя Мышкина.


      3. Каждый ли человек имеет в себе  внутреннеего ребёнка? 

«В каждом взрослом живёт ребёнок, который всё ещё знает Бога» (слова, приписываемые Томасу Мертону).



      4. Проповеданный Господом идеал ребёнка, к которому нужно стремиться взрослым, говорит о близости детского и божествееного начал. Как наше детское начало интуитивно чувствует свою близость, свою родственность этой "вечной" божественной "детскости"?

Это прекрасно передал английский поэт Уильям Блейк в своих "Песнях невинности", где ребёнок рассказывает ягнёнку о Боге и молится за него по-детски простой молитвой:

       Слушай, агнец кроткий,
       Мой рассказ короткий.
       Был, как ты, Он слаб и мал.
       Он себя ягненком звал.
       Ты - ягненок, я - дитя.
       Он такой, как ты и я.
           Агнец, агнец милый,
           Бог тебя помилуй!

     («Агнец», 1789)

То есть невинное дитя видит сходство своей чистой младенческой сущности с божественной: «Он такой, как ты и я.»

В этом стихотворении "детское" Евангелие, рассказанное ребёнком  и детская молитва образуют одно гармоничное целое. Я не встречал в мировой литературе ничего подобного.

Мир в "Песнях невинности" воспринимается детским сознанием, которое ещё не отделило видимый мир от невидимого. Ребёнок видит ягнёнка — и одновременно видит Творца. Видит как одно отражается в другом. Пастух видит стадо — и одновременно Бога-Пастыря. Ребёнок слышит Колыбельную, но она пронизана для него божественной любовью.

Чистота и совершенство младенческой радости отражает в себе  радость Божественную:


     «Нет мне названья,
     Мне только два дня».
     Как же назвать?
     «Нет счастливей меня;

     «Радость — названье моё.»
     Нежная радость
     Да будет с тобой,
     Светлая радость
     Мечтой голубой

     Смотрится в сердце твоё.
     Нежная радость,
     Есть ли нежней?
     Светлая радость
     Только двух дней: —

     Слушай с улыбкой,
     Я песню пою,
     Песней приветствую
     Радость мою.

  (Уидьям Блейк "Радость-дитя"перевод К.Д. Бальмонта)

Поэтому  в "Колыбельной" Блейка  мать видит в личике своего младенца детский лик Христа:

     Предо мной священный лик
     На твоём лице возник,
     Твой Создатель здесь, во сне,
     Горько плакал обо мне.

     Как невинное дитя,
     Плакал, глазками блестя,
     О тебе и обо всех,
     И слезами смыл наш грех.

     И теперь глядит, любя,
     Он с улыбкой на тебя,
     В снах ребёнка спит Он сам.
     Мир земле и небесам.

    (перевод К.Д. Бальмонта)

И, пожалуй, ни в одном другом произведении образ вечной детскости Бога не соотносится так близко лицо в лицо с  детскостью человеческой. 
 
Не об этом ли говорят таинственные слова  апокрифического Евангелия от Фомы «Иисус сказал: "Старый человек в его дни не замедлит спросить малого ребёнка семи дней о месте жизни, и он будет жить"?

О том как детское восприятие божественного остаётся в человеке в юности, в зрелом и в преклонном возрасте, рассказывает монолог Катерины в "Грозе" А.Н. Островского и рассказы бабушки Акулины Ивановны о Боге в "Детстве" Максима Горького. Привожу здесь два отрывка, которые дополняют поэтическое развитие этой темы  в драме и в прозе.

«И до смерти я любила в церковь ходить! Точно, бывало, я в рай войду и не вижу никого, и время не помню, и не слышу, когда служба кончится. Точно как все это в одну секунду было. Маменька говорила, что все, бывало, смотрят на меня, что со мной делается. А знаешь: в солнечный день из купола такой светлый столб вниз идет, и в этом столбе ходит дым, точно облако, и вижу я, бывало, будто ангелы в этом столбе летают и поют. А то, бывало, девушка, ночью встану — у нас тоже везде лампадки горели — да где-нибудь в уголке и молюсь до утра. Или рано утром в сад уйду, еще только солнышко восходит, упаду на колена, молюсь и плачу, и сама не знаю, о чем молюсь и о чем плачу; так меня и найдут. И об чем я молилась тогда, чего просила, не знаю; ничего мне не надобно, всего у меня было довольно. А какие сны мне снились, Варенька, какие сны! Или храмы золотые, или сады какие-то необыкновенные, и все поют невидимые голоса, и кипарисом пахнет, и горы и деревья будто не такие, как обыкновенно, а как на образах пишутся. А то, будто я летаю, так и летаю по воздуху» («Гроза» 1859, А.Н. Островский).


«Мне очень нравился бабушкин Бог, такой близкий ей, и я часто просил ее: — Расскажи про Бога!

Она говорила о нем особенно: очень тихо, странно растягивая слова, прикрыв глаза и непременно сидя; приподнимется, сядет, накинет на простоволосую голову платок и заведет надолго, пока не заснешь:

— Сидит Господь на холме, среди луга райского, на престоле синя камня яхонта, под серебряными липами, а те липы цветут весь год кругом; нет в раю ни зимы, ни осени, и цветы николи не вянут, так и цветут неустанно, в радость угодникам божьим. А около Господа ангелы летают во множестве, — как снег идет али пчелы роятся, — али бы белые голуби летают с неба на землю да опять на небо и обо всем Богу сказывают про нас, про людей. Тут и твой, и мой, и дедушкин, — каждому ангел дан, Господь ко всем равен. Вот твой ангел Господу приносит: «Лексей дедушке язык высунул!» А Господь и распорядится: «Ну, пускай старик посечет его!» И так всё, про всех, и всем Он воздает по делам, — кому горем, кому радостью. И так всё это хорошо у Него, что ангелы веселятся, плещут крыльями и поют Ему бесперечь: «Слава тебе, Господи, слава тебе!» А Он, милый, только улыбается им — дескать, ладно уж!

И сама она улыбается, покачивая головою.
— Ты это видела?
— Не видала, а знаю! — отвечает она задумчиво.
Говоря о Боге, рае, ангелах, она становилась маленькой и кроткой, лицо ее молодело, влажные глаза струили особенно теплый свет.»  («Детство», 1913)

После  этого бабушкина  рассказа Горький вспоминает о своём детском восприятии Бога: «В те дни мысли и чувства о Боге были главной пищей моей души, самым красивым в жизни… Бог был самым лучшим и светлым из всего, что окружало меня, — Бог бабушки, такой милый друг всему живому».

Д.С. Мережковский  в своей статье «Не святая Русь» (1916) увидел в горьковском образе бабушки Акулины Ивановы то, что не заметили и продолжают не замечать другие:

«Бабушка вся, до последней морщинки, — лицо живое, реальное; но это — не только реальное лицо, а также символ, и, может быть, во всей русской литературе, не исключая опять-таки Толстого и Достоевского, нет символа более вещего, образа более синтетического, соединяющего.
 
Бабушка — сама Россия в ее глубочайшей народной религиозной сущности.» 

«Бормочет свое — не церковное, не православное и, может быть, даже не христианское — такое вольное, странное, ни на что непохожее, что православному дедушке молитвы эти кажутся кощунствами. Говорит с Богом «внушительно», то как будто «советует» Ему, то как будто «ворчит» на Него — бунтует, богоборствует: «Господи, али не хватило у Тебя разума доброго на меня, на детей моих?..» То жалеет Бога — «такого милого друга всему живому» — всеблагого, но не всемогущего и не всеведущего: «Кабы все-то знал, так бы многого, поди, люди-то не делали бы! Он, чай, Батюшка, глядит-глядит с небеси-то на землю, на всех нас, да в иную минуту, как восплачет да возрыдает: „Люди вы Мои, люди, милые Мои люди! Ох, как Мне вас жалко!“» Этот плачущий Бог — «безумие», «безграмотность». А разве Агнец, закланный от начала мира, — тоже не безумие? Только то — привычное, старое, а это — новое, необычайное.
 
Бабушка не умеет молиться, как следует, Богу Отцу и Сыну Божьему; но на языке человеческом нет молитв прекраснейших, чем ее акафисты Божьей Матери.
«Радость неизбывная… яблоня во цвету… сердечушко мое чистое, небесное… солнышко золотое…»

«Нет, этого нельзя повторить, — надо самому услышать. И всего удивительнее, что услышал это неслыханное, затаеннейшее в сердце народа, в сердце земли, не христианин Толстой, не православный Достоевский, а «безбожный» Горький.»

Это же  детское сердце народа, свято верящее в Бога! 

В образе Акулины Ивановы и в её расказах о Боге есть что-то пушкинское, сродни его чудесным сказкам. Неожиданно приходит радостная догадка: Да в ней же отразился  образ няни поэта Арины Родионовны и образ няни Татьяны Лариной, «русской душою». Только Максиму Горькому удалось в своей бабушке реально показать духовную глубину этого народного детского сердца, свято верящего в Бога и общающегося с Ним в своей душевной простоте.

Поэтому о «Детстве» Горького Д.С. Мережковский пишет: «Не только в смысле художественном это — одна из лучших, одна из вечных русских книг (не потому ли так мало сейчас оцененная, что слишком вечная), но и в смысле религиозном — одна из самых значительных».



    5. Где происходит встреча души христианина с этой "вечной детскостью Бога"?
       

В «Отечнике» святителя Игнатия (Брянчанинова), в разделе «Авва Арсений», § 15 есть такой рассказ преподобного:

«Поведал авва Арсений о некотором скитянине, великом по подвижничеству и славном по вере, но погрешавшем в ней по невежеству…»

Скитянин считал, что в Причащении принимается не Тело Христово, а только образ Тела Христова в виде хлеба. Два старца стали убеждать его в православном учении, но он ответил, что желает получить удостоверение «самым опытом». Они договорились всю неделю молиться об открытии этой тайны.

«И послушал их Бог. По прошествии недели они пришли в церковь, сели все трое на одной циновке, и отверзлись им очи. Когда был предложен хлеб на святой трапезе, тогда увидели они, одни эти три старца, младенца вместо хлеба.  То есть согласно этому откровению, которое получили монахи Иисус Христос присутствует в Святых Дарах как младенец.



     6. Что делает детскую  душу ещё на земле причастницей Царства небесного?

Ответ на этот вопрос находим в стихотворении Николая Заболоцкого "Некрасивая девочка" (1955).  Детской душе доступно особенное "счастье бытия" благодаря тому что

   «Ей всё на свете так безмерно ново,
   Так живо всё, что для иных мертво!»

(Под "иными" подразумеваются  взрослые.)

То есть ощущение новизны и жизни, присутствующей буквально во всём.

Это ощущение  Николай Заболоцкий двумя годами позже восторженно передаёт и в стихотворении "Детство" (1957): 

     «Огромные глаза, как у нарядной куклы,
     Раскрыты широко. Под стрелами ресниц,
     Доверчиво-ясны и правильно округлы,
     Мерцают ободки младенческих зениц.
     На что она глядит? И чем необычаен
     И сельский этот дом, и сад, и огород,
     Где, наклонясь к кустам, хлопочет их хозяин,
     И что-то, вяжет там, и режет, и поет?
     Два тощих петуха дерутся на заборе,
     Шершавый хмель ползет по столбику крыльца.
     А девочка глядит. И в этом чистом взоре
     Отображен весь мир до самого конца.
     Он, этот дивный мир, поистине  в п е р в ы е 
     Очаровал ее, как чудо из чудес,
     И в глубь души ее, как спутники   ж и в ы е ,
     Вошли и этот дом, и этот сад, и лес.»

Детская душа видит «этот дивный мир, поистине  в п е р в ы е». И всё в этом мире живое: «и этот дом, и этот сад, и лес». И в этом «чудо из чудес» детского счастья.
 
Детской душе доступно особенное "счастье бытия" ещё  благодаря тому, что её собственные  радость и счастье  не отделены жёсткой границей от радости и счастья других людей. Поэтому

   «Чужая радость так же, как своя,
   Томит её и вон из сердца рвётся,
   И девочка ликует и смеётся,
   Охваченная счастьем бытия».

Так же не отделены границей эта детская радость и счастье от божественной радости и благодати. Это видно из воспоминания Катерины о своём детском восприятии церковного богослужения.

И благодаря этому своему  счастью  неотделимому от счастья других и от благодати Божией детская душа, способна радоваться с другими и с самим Богом  Его радостью как своей собственной и даже больше чем своей и как святые любить всех без разбора. В силу этого

   «Ни тени зависти, ни умысла худого
   Ещё не знает это существо.»

Всё это же свойственно и "вечной детскости Бога"! 

Обладание этой «младенческой грацией души» божественной по своему характеру и делает детскую душу такой красивой.



  6. У какого поэта наиболее сильно выражено детское видение душою всего окружающего нас мира живым и словно впервый раз?

В поэзии Лермонтова наиболее сильно проявляется  два первых свойства детской души, делающих  её счастливой:

     «Ей всё на свете так безмерно  н о в о,
     Так   ж и в о   всё, что для иных мертво!»

Новизна чудесного в своей жизнености мира за стеной монастыря особенно ярко раскрываетя в поэме "Мцыри". А оживотворённость всего, что для «иных мертво» в его стихотворениях о природе. В них всё изображено настолько живым, насколько живым его видит детское сердце. Это не поэтический приём олицетворения, а особенность детского видения, недоступная взрослым.  Лучше всех об этом написал С. А. Андреевский в своей статье «Лермонтов» (1890): 

 «Он не терпел смерти, т. е. бессознательных, слепых образов и фигур, даже в окружающей его природе. «Хотя без слов», ему «был внятен разговор» шумящего ручья, — его «немолчный ропот, вечный спор с упрямой грудою камней». Ему «свыше было дано» разгадывать думы

      …темных скал,
      Когда поток их разделял:
      Простерты в воздухе давно
      Объятья каменные их
      И жаждут встречи каждый миг;
      Но дни бегут, бегут года —
      Им не сойтиться никогда!..

Так он по-своему одухотворял природу, читал в ней историю сродственных ему страданий. Это был настоящий волшебник, когда он брался за балладу, в которой у него выступали, как живые лица, — горы, деревья, море, тучи, река. «Дары Терека», «Спор», «Три пальмы», «Русалка», «Морская царевна», «Ночевала тучка золотая…», «Дубовый листок оторвался от ветки родимой…» — все это такие могучие олицетворения природы, что никакие успехи натурализма, никакие перемены вкусов не могут у них отнять их вечной жизни и красоты. Читатель с самым притуплённым воображением всегда невольно забудется и поверит чисто человеческим страстям и думам Казбека и Шат-горы, Каспия и Терека, — тронется слезою старого утеса и залюбуется мимолетной золотою тучей, ночевавшей на его груди.

Одно стихотворение в таком же роде, «Сосна», заимствовано Лермонтовым у Гейне. У Гейне есть еще одна подобная вещица: «Лотос». Все названные лермонтовские пьесы и эти два стихотворения Гейне составляют все, что есть самого прекрасного в этом роде во всемирной литературе; но Лермонтов гораздо богаче Гейне.»

Всё это говорит о том,  что М.Ю. Лермонтову было ведомо это детское "счастье бытия". Поэтому юный поэт писал в своём стихотворении «Небо и звезды», 1831, когда ему было 17 лет:

         «Чисто вечернее небо,
         Ясны далёкие звёзды,
         Ясны, как   с ч а с т ь е   р е б ё н к а;
         О! для чего мне нельзя и подумать:
         Звёзды, вы ясны, как   с ч а с т ь е   м о ё!»

Наконец, мир в поэзии Лермонтова восприниматся как и в «Песнях невинности» Уильяма Блейка по детскики целостно, в нём материальное не отделено от духовного, видимое от невидимого. 
 
Поэтому в поэзии Лермонтова явлено самое яркое восприятие Божьего мира детской душой во всей его жизненности и целостности.

Михаил Лермонтов является одним из тех немногих поэтов, которые не разучились видеть в небесах Бога и Его ангелов. Для него звёзды по прежнему умеют беседовать между собой, а пролетающая мимо комета приветливо улыбается херувиму.

Так видеть небо могут только дети, святые и ангелы. Небо Лермонтова чисто как детская молитва, а  "далёкие звёзды" в нём "ясны, как счастье ребёнка". Этим небесным счастьем он щедро делится с нами как Маленький принц.

В небе как и на земле для него всё живое: "и тучи, и месяц и звёзды". И всё находится в таинственном общении друг с другом: земное с небесным, небесное с земным:

- тучка золотая ночует на груди утёса-великана;

- "по небу полуночи" пролетает ангел, несуший в своих объятиях молодую душу "для мира печали и слез", то есть для рождения на земле;

- три пальмы ропщут на Бога;

- "Летают сны-мучители  // Над грешными людьми,

- И ангелы-хранители // Беседуют с детьми."

Наконец, когда подходит срок, Божий ангел забирает драгоценную душу в обитель света. Об этом поэт просит в своей «Молитве» Божию Матерь:

     Срок ли приблизится часу прощальному
     В утро ли шумное, в ночь ли безгласную,
     Ты восприять пошли к ложу печальному
     Лучшего ангела душу прекрасную.


И никакие силы зла не могут помешать свершиться милосердной воле Божией. Вот что отвечает ангел, несущий душу Тамары, демону, преградившему ему дорогу:

      Но час суда теперь настал —
      И благо божие решенье!
      Дни испытания прошли;
      С одеждой бренною земли
      Оковы зла с нее ниспали.
      Узнай! давно ее мы ждали!
      Ее душа была из тех,
      Которых жизнь — одно мгновенье
      Невыносимого мученья,
      Недосягаемых утех:
      Творец из лучшего эфира
      Соткал живые струны их,
      Они не созданы для мира,
      И мир был создан не для них!
      Ценой жестокой искупила
      Она сомнения свои...
      Она страдала и любила —
      И рай открылся для любви!» 



   7. Какими ещё умениями обладает детская душа?

Ещё одним восхитиельным свойством детской души является умение летать. Это прекрасно показал Экзюпери в своём "Маленьком принце".  Кроме него  умеют летать также Питер Пэн и Венди  в сказочной повести Джеймса Барри. Однако полёт детской души это не только достояние сказок.

У Н. Островского в «Грозе» Катерина делится с Варварой своей самой задушевной мечтой:

«Я говорю, отчего люди не летают так, как птицы? Знаешь, мне иногда кажется, что я птица. Когда стоишь на горе, так тебя и тянет лететь. Вот так бы разбежалась, подняла руки и полетела. Попробовать нешто теперь?». (Н. Островский)

А у Л.Н. Толстого в «Войне и мире» Наташа Растова сидя на окне тоже восторженно говорит Соне:

«Нет, ты посмотри, что за луна!.. Ах, какая прелесть! Ты поди сюда. Душенька, голубушка, поди сюда. Ну, видишь? Так бы вот села на корточки, вот так, подхватила бы себя под коленки — туже, как можно туже, натужиться надо, — и полетела бы. Вот так!»

Восторг детского полёта чудесно передан  в и стихотворении Людмилы Иоффе «Я летаю!»:

     «Счастье! Счастье! Счастье!!! Красота!!!
     Я смеюсь, кружась под облаками!
     А потом - нырну в траву, замру,
     распластаюсь, разведя руками.
     В небо посмотрю, зажмурю глаз,
     солнечными бликами играя,
     словно вижу Чудо в первый раз!
     Господи! Всевышний! Я летаю!»

У Катерины — «разбежалась, подняла руки и полетела»; у Наташи — «села на корточки», «подхватила бы себя под коленки» и «полетела», а у Людмилы Иоффе

«А потом - нырну в траву, замру,
распластаюсь, разведя руками.»

Все три молоденькие героини не отвлечённо рассуждают о полёте, а представляют его как движение собственного тела. Но Катя и Наташа хотят летать, и только собираются полететь, а маленькая лирическая героиня Людмилы Иоффе летает. То есть в её стихотворении есть восторг самого полёта! И первый, с кем она делится своим восторгом, это Бог: «Господи! Всевышний! Я летаю!»

То есть детская и юношеская мечта о полёте в русской драме и прозе увенчалась наконец самим полётом в поэзии! Радость этого полёта так ощутимо чувствуется при чтении!

Об утрате этой детской способности написала Анна Ахматова в стихотворении "Смятение":

    «О, как ты красив, проклятый!
    И я не могу взлететь,
    А с детства была крылатой.»

О печальной потере умения летать говорят и стихи  Арсения Тарковского:

    «И не светятся больше ночами
    Два крыла у меня за плечами.»





   8. Каким образом наше детское сердце  должно руковидить нас в жизни?

В стихотворении «Погружался я в море клевера» (1903) А.А. Блок очень поэтично показал, как детское сердце должно вести человека по жизни и руководить им в его жизненном подвиге, ведь как сказал В.С. Соловьёв:  « Жизнь только подвиг...».


       Погружался я в море клевера,
       Окруженный сказками пчел.
       Но ветер, зовущий с севера,
       Мое детское сердце нашел.

       Призывал на битву равнинную -
       Побороться с дыханьем небес.
       Показал мне дорогу пустынную,
       Уходящую в темный лес.

       Я иду по ней косогорами
       И смотрю неустанно вперед,
       Впереди с невинными взорами
       Мое детское сердце идет.


Главное в этом детском сердце, идущем впереди героя, а не рядом с ним, это его "невинные взоры" то есть взоры не осуждающие других, не видящие в других плохого, и любящие всех без разбору. И конечно же не ищущие своей выгоды.

Кроме того у Блока как и у Уильяма Блейка  Невинность  — это состояние человека, способного видеть в земном присутствие небесного, непосредственно воспринимать Божественное.
      
Не менее важна в этом "детском сердце" верность своим идеалам.  Тогда те волшебные сказки, возвестившие детской душе о торжестве Любви, Добра и Красоты, и которые она впитала в себя с детства, станут для человека былью, то есть осуществятся в реальности:

       Пусть глаза утомятся бессонные,
       Запоет, заалеет пыль…
       Мне цветы и пчелы влюбленные
       Рассказали не сказку — быль.

Какое чудо свершится тогда! Даже серая немая пыль вдруг оживёт, "запоет" и  "заалеет". А "цветы и пчёлы влюблённые" в жизнь, в этот божий мир и друг в друга, и вдохновенно поющие свои чудесные сказки, окажутся правыми. 




    9. Кто на волшебном  языке сказки лучше всех  воспел спасительную роль детской души?


Спасительную силу детской души, пожалуй, прекраснее всех воспел Ханс Кристиан Андерсен в своей «Снежной королеве».

«Снежная королева» Ханса Кристиана Андерсена — это не просто сказка, но своего рода сказочная поэма, которая в своих образах и сюжете удивительно поэтично раскрывает смысл евангельских слов Господа:

«Если не будете как дети, не войдёте в Царство Небесное»
(Мф. 18:3).

Не случайно именно эти слова звучат в конце сказки: бабушка Герды читает их из Евангелия, и Кай с Гердой, взглянув друг на друга, наконец постигают смысл старого псалма.


Андерсен словно задаётся вопросом: что происходит с человеком, когда он перестаёт быть ребёнком сердцем? И в его сказочном мире современному человеку угрожают две взаимосвязанные опасности, ведущие к духовной погибели.

Первая — это осколки страшного «зеркала тролля», которые, попадая в глаза и сердца людей, искажают их восприятие истины, добра и красоты: прекрасное начинает казаться безобразным, добро — смешным, а святыня становится предметом насмешки.

Вторая — холодность рассудка, замкнувшегося в самом себе, когда человек признаёт истинным лишь то, что способен увидеть, измерить и объяснить собственным разумом, постепенно утрачивая способность верить, любить и воспринимать сердцем.

Эту ледяную холодность отчуждённого рассудка Андерсен воплощает в образе Снежной королевы, а её дворец становится символическим царством холода — царством, в котором всё живое постепенно превращается в безжизненный лёд. Оно словно противопоставлено Царству Небесному: вместо любви — холод, вместо жизни — неподвижность, вместо общения — одиночество, вместо живого слова — бесконечное складывание холодных льдинок в бездушные фигуры.

И только там, где сохраняется детское сердце, способное верить, любить и сострадать, начинается обратный путь — от холода к жизни, от искажённого зрения к истине, от одиночества к любви и, наконец, к Богу.

В «Снежной королеве» Андерсен словно предчувствует одну из духовных тенденций своей эпохи: распространение скептического, насмешливого взгляда на веру и святыню, которому новая массовая культура и печатное слово позволяют множиться подобно бесчисленным осколкам разбитого зеркала. Каждый такой осколок сохраняет силу целого зеркала: он искажает прекрасное, заставляет видеть в нём безобразное, а, попадая в сердце человека, приносит холод.

Но проницательному взгляду сказочника открывается и другая, тесно связанная с первой сторона этой духовной болезни — возникающий в XIX веке культ холодного рационального рассудка, претендующего видеть мир таким, каков он есть «на самом деле», и постепенно отодвигающего в сторону живую веру, непосредственное восприятие и мудрость сердца.

Обе эти силы имеют у Андерсена один общий корень: они лишают человека способности видеть сердцем. Первая превращает святыню в предмет насмешки, вторая — всё, что не поддаётся холодному рассудочному анализу, в предмет недоверия или отрицания. И обе в конечном счёте ведут человека в одно и то же царство — царство холода, где прекрасное перестаёт быть прекрасным, живое становится безжизненным, а сердце постепенно превращается в лёд.

Словно задаваясь вопросом, что способно спасти человека от этих двух сил — холодного рассудка, утратившего связь с сердцем, и насмешливого неверия, — Андерсен находит ответ в детской душе. Противостоять им способно лишь сердце, сохранившее детскую чистоту, горячую любовь и живую веру; и этому сердцу, когда собственных сил уже недостаточно, помогает Сам Бог. Пожалуй, никто не выразил с такой пронзительной простотой мысль о спасительной силе чистого детского сердца, как Андерсен.

Когда олень просит финку дать Герде волшебное питьё, которое наделило бы её силой «двенадцати богатырей», финка отвечает ему словами, в которых, пожалуй, заключён ключ ко всей сказке:

«Сильнее, чем она есть, я не могу её и сделать. Не видишь, разве, как велика её сила? Не видишь, что ей служат и люди, и животные? Ведь, она босая обошла полсвета! Не у нас занимать ей силу! Сила — в её милом, невинном детском сердечке.»

Но что же это за сила, которой уже обладает Герда и которой не может прибавить ей никакое волшебное зелье?

Это сила любящего, кроткого и невинного сердца — сила любви, которая сама по себе оказывается действеннее всякой внешней мощи. И далее Андерсен не просто говорит об этой силе, а показывает её в действии. Герда вступает в царство Снежной королевы босая, без оружия, без волшебного напитка, без какой-либо иной защиты — и всё же проходит сквозь полчища снежных слуг.

Вот как Андерсен описывает этот момент:

«Она побежала вперёд что было мочи; навстречу ей нёсся целый полк снежных хлопьев, но они не падали с неба, — небо было совсем ясное, и на нём пылало северное сияние — нет, они бежали по земле прямо на Герду и, по мере приближения, становились всё крупнее и крупнее. Герда вспомнила большие, красивые хлопья под зажигательным стеклом, но эти были куда больше, страшнее, самых удивительных видов и форм, и все живые. Это были передовые отряды войска Снежной королевы. Одни напоминали собой больших безобразных ежей, другие стоголовых змей, третьи толстых медвежат с взъерошенной шерстью. Но все они одинаково сверкали белизной, все были живыми снежными хлопьями.
Герда принялась творить «Отче наш»; было так холодно, что дыхание девочки сейчас же превращалось в густой туман. Туман этот всё сгущался и сгущался, но вот из него начали выделяться маленькие, светлые ангелочки, которые, ступив на землю, вырастали в больших грозных ангелов со шле;мами на головах и копьями и щитами в руках. Число их всё прибывало, и, когда Герда окончила молитву, вокруг неё образовался уже целый легион. Ангелы приняли снежных страшилищ на копья, и те рассыпались на тысячу кусков. Герда могла теперь смело идти вперёд; ангелы гладили её руки и ноги, и ей не было уже так холодно.»

Сила молитвы детского сердца — в его непосредственности: обращаясь к Небесному Отцу, оно не ощущает себя отделённым от Него ни временем, ни пространством, ни множеством иных условностей. Для такого сердца Бог не далёкая абстракция, а живая и близкая реальность. А где присутствует Отец Небесный, там — и бесчисленное множество Его ангелов.

Недаром преподобный Амвросий Оптинский говорил:

«Где просто, там Ангелов со сто, а где мудрено, там ни одного».

Именно такую силу непосредственной, любящей веры Андерсен показывает в своей сказке.

А вот как автор "Снежной королевы" видит победу любящего детского сердца над осколками зеркала тролля:

«В это-то время в огромные ворота, проделанные буйными ветрами, входила Герда. Она прочла вечернюю молитву, и ветры улеглись, точно заснули. Она свободно вошла в огромную, пустынную ледяную залу и увидала Кая. Девочка сейчас же узнала его, бросилась ему на шею, крепко обняла его и воскликнула:
— Кай, милый мой Кай! Наконец-то я нашла тебя!
Но он сидел всё такой же неподвижный и холодный. Тогда Герда заплакала; горячие слёзы её упали ему на грудь, проникли в сердце, растопили его ледяную кору и расплавили осколок. Кай взглянул на Герду, а она запела:

  «Уж розы в долинах цветут,
  Младенец-Христос с нами тут!»

Кай вдруг залился слезами и плакал так долго и так сильно, что осколок вытек из глаза вместе со слезами. Тогда он узнал Герду и обрадовался.
— Герда! Милая моя Герда!.. Где же это ты была так долго? Где был я сам? И он оглянулся вокруг. — Как здесь холодно, пустынно!
И он крепко прижался к Герде. Она смеялась и плакала от радости. Да, радость была такая, что даже льдины пустились в пляс, а, когда устали, улеглись и составили то самое слово, которое задала сложить Каю Снежная королева; сложив его, он мог сделаться сам себе господином, да ещё получить от неё в дар весь свет и пару новых коньков.
Герда поцеловала Кая в обе щёки, и они опять зацвели розами, поцеловала его в глаза, и они заблистали, как её; поцеловала его руки и ноги, и он опять стал бодрым и здоровым.»

Герда пролила на грудь Кая свои «горячие слёзы» сострадания. Проникнув в его сердце, они «растопили ледяной комок» и «поглотили» — буквально, по смыслу датского оригинала, «пожрали» — осколок тролльского зеркала.

И здесь особенно важно не потерять точность образа Андерсена. Речь идёт не просто о том, что слёзы «растопили ледяную кору сердца», как передано в переводе А. В. Ганзен. В оригинале они растапливают сам ледяной комок, в который превратилось сердце Кая, а затем уничтожают находившийся в нём осколок зеркала. Иными словами, любовь Герды не просто согревает сердце — она добирается до самого источника его духовного недуга и лишает его силы.

Такой силы не имел даже волшебный напиток финки, который мог дать Герде силу «двенадцати богатырей». Внешняя сила ей не понадобилась: победу одержала сила любви, заключённая в её чистом и невинном детском сердце.

Далее Герда запела:

«Уж розы в долинах цветут,
Младенец-Христос с нами тут!»

И в её любящих устах имя Иисуса оказывает на Кая чудесное действие: он «залился слезами и плакал так долго и так сильно, что осколок вытек из глаза вместе со слезами». Андерсен словно показывает здесь целительную силу имени Иисусова, произнесённого — вернее, пропетого — с детской искренностью, верой и любовью. То, чего не могли сделать ни время, ни рассуждения, ни волшебство, совершает простое и исполненное любви обращение к Христу: сердце Кая оттаивает и вместе со слезами Кая из его глаза уходит и осколок тролльского зеркала.

Это становится чудесным торжеством любви, победившей с Божией помощью власть зла. Герда и Кай переживают такую полную и благодатную радость, что даже безжизненные льдинки в чертогах Снежной королевы оживают: они начинают «от радости» танцевать, а затем, успокоившись, складываются в то самое слово, которое Кай так долго пытался составить, — «Вечность».

Так финал сказки приобретает особый духовный смысл: победа любви заканчивается не просто освобождением Кая, а обретением Вечности — как будто детская вера и любовь, прошедшие через испытание, возвращают человека из холодного царства смерти к жизни, к вечной радости и Богу.

И тогда возникает удивительная внутренняя цельность: чудо спасения Кая в сказке совершается во имя Отца — в молитве «Отче наш», во имя Сына — в словах Герды «Младенец-Христос с нами тут!», а присутствие Святого Духа словно угадывается в той «благословенной» радости, которая охватывает детей с такой силой, что даже безжизненные льдины приходят в движение и радостно пускаются в пляс.

Так в финале сказки молитва, имя Христа и благодатная радость оказываются соединены в единое чудо спасения. Холод и смерть отступают перед любовью, вера возвращает жизнь сердцу, а сама ледяная стихия, прежде служившая Снежной королеве, становится участницей торжества радости.

А вот каким великий сказочник представляет будущее человека, преодолевшего все испытания и сохранившего в себе своё детское начало:

«Так сидели они рядышком, оба уже взрослые, но дети сердцем и душою, а на дворе стояло тёплое, благодатное лето!»

Они повзрослели, но сохранили самое главное — остались детьми сердцем и душою. В этом, пожалуй, и заключается один из главных смыслов всей сказки: подлинное взросление не должно означать утраты детской чистоты, способности верить и любить.

Путеводной звездой для этих детских сердец становится в сказке образ Младенца-Христа. Вспомним песнь, которую Герда поёт в чертогах Снежной королевы:

«Уж розы в долинах цветут,
Младенец-Христос с нами тут!»

Сам Андерсен  непосредственно связывает эту песнь с евангельскими словами. В конце сказки бабушка, сидя на солнышке, читает Евангелие:

«Если не будете как дети, не войдёте в царствие небесное!»

И тут Кай и Герда, взглянув друг на друга, наконец понимают смысл старого псалма:

Roserne voxe i Dale,
Der faae vi Barn-Jesus i Tale!

Ближе к оригиналу эти строки можно передать так:

«Розы растут в долинах —
там мы получаем возможность беседовать с Младенцем Иисусом».

И тогда слова песни раскрываются с особой глубиной. Несмотря на то что человек становится взрослым, в нём могут сохраниться те самые «долины» детской души — места, где ещё цветут розы любви, чистоты и доверия. И именно там он получает возможность встретиться с Младенцем-Христом, с вечной тайной Божественного Детства.

Так детство в сказке оказывается не возрастом, который необходимо оставить позади, а духовным состоянием, которое необходимо сохранить. Взрослые Кай и Герда остаются детьми сердцем и душою — и именно поэтому возвращаются к жизни, к любви и к Богу.

Возможно, именно здесь и заключена главная тайна «Снежной королевы»: чтобы войти в Царствие Небесное, человеку недостаточно просто вырасти — ему необходимо сохранить в себе ребёнка.

Многочисленные вольные экранизации и пересказы этой сказки, а также постепенное исчезновение из них молитв, евангельских слов и имени Иисуса за долгие годы во многом заслонили от современного читателя её первоначальный христианский смысл. Словно и тот злющий тролль, который однажды разбил своё зеркало на бесчисленные осколки, не дремал все эти годы.

Именно поэтому я счёл необходимым так подробно привести три больших отрывка из сказки — в них особенно ясно раскрывается тот духовный смысл, который легко теряется за привычными пересказами и экранизациями.

По возвращении домой Кай и Герда вновь видят свои розы:

«Цветущие розовые кусты заглядывали с крыши в открытое окошко».

После всех пережитых испытаний розы оказываются там же, где были в начале сказки. Но теперь Кай и Герда смотрят на них уже другими глазами: они прошли через царство холода и вернулись, сохранив самое главное — любовь и детство сердца.

Здесь невольно вспоминаются слова Антуана де Сент-Экзюпери о двух садовниках:

«...Они славят Тебя, Господи, соединяясь в Тебе над своими розовыми кустами, сами не подозревая об этом».

Эти слова удивительно подходят к Каю и Герде. Есть, однако, одно существенное отличие: они в конце своего пути уже познали то, чего не осознавали садовники Экзюпери. Их любовь, соединённая с Богом, перестала быть для них бессознательным даром — они прошли через испытание и вернулись к своим розам уже с обретённым пониманием.

И здесь открывается ещё одна удивительная особенность великих произведений: они словно перекликаются между собой, как звёзды одного небесного созвездия. Иногда, разделённые десятилетиями и даже столетиями, они говорят об одном и том же на языке разных образов.

Ведь маленький Принц спасает Лётчика посреди безжалостно знойной пустыни — так же, как маленькая Герда спасает Кая посреди ледяной пустыни Снежной королевы. В одном случае вокруг — раскалённый песок, в другом — вечный лёд; но и там и здесь маленький человек с чистым сердцем возвращает другому человеку жизнь.

И потому розовый куст, который в конце снова появляется перед Каем и Гердой, можно увидеть как знак того, что за пределами холода и пустыни человека вновь ждёт сад — место любви, жизни и встречи. И так же, пройдя долгий путь через холодную вселенную, Маленький принц вновь стремится к своей розе.

Великие истории словно знают друг о друге: Герда возвращается к своим розам, Маленький принц — к своей; и за этими розами угадывается одно и то же — любовь, которая ждёт человека по ту сторону испытания.

Итак, Герда предстаёт воплощением любви, верности и самоотверженности. В её образе можно увидеть идеал христианской души — души, которая не отступает перед страданием, не отвечает злом на зло и сохраняет любовь даже тогда, когда тот, кого она любит, уже не способен ответить ей взаимностью.

Но образ Герды позволяет увидеть и нечто большее. В её «кротком, невинном детском сердце» угадывается образ самой Церкви Христовой — такой, какой она призвана быть согласно словам Господа: «Если не будете как дети, не войдёте в Царствие Небесное».

Церковь в таком понимании — не царство земной силы, не холодное сооружение человеческого рассудка и не собрание людей, уверенных в собственной правоте. Её сила — в любви, смирении, верности и детской открытости Богу. Именно поэтому в сказке безоружная Герда оказывается сильнее всех сил Снежной королевы: её сила не от мира сего и не приобретается извне — она рождается из сердца, которое умеет любить, верить и молиться.


Путь Герды к Каю можно увидеть как образ пути Церкви, которая проходит через весь холодный мир, чтобы вернуть Христу человека, пленённого холодом, забвением и духовной слепотой.

Не случайно и само имя Герды — Gerda — традиционно связывают со значением «ограда», «защита». В этом образе можно увидеть удивительное соответствие её миссии: Герда становится для Кая той живой оградой любви, которая не позволяет ему окончательно погибнуть в царстве холода.

Подобно Христу и Его ученикам, она словно не имеет ничего своего. Лишившись даже своих башмачков, она продолжает свой путь босой — без оружия, без богатства, без внешней силы. Всё, что у неё есть, — это её вера, любовь и преданное сердце.

И именно эти, на первый взгляд столь немощные средства оказываются сильнее всей власти Снежной королевы. Решающее значение в победе Герды имеют её искренняя детская молитва «Отче наш», песнь о Младенце Иисусе и её горячие слёзы сострадания. Слёзы проникают в сердце Кая, растапливают ледяной комок, в который оно превратилось, и вместе с ними из его глаза выходит осколок тролльского зеркала. А затем Кай сам начинает плакать — и именно через эти слёзы окончательно возвращается к жизни его сердце.

В этом подвиге Герды особенно ясно угадывается евангельский образ Христа, пришедшего искать и спасать погибшего. Господь говорит о Себе: «Прииде бо Сын Человеческий взыскати и спасти погибшаго» (Лк. 19:10).

Герда также не ждёт, когда Кай сам найдёт дорогу домой. Она оставляет всё и отправляется на его поиски. Она идёт за ним в неизвестность, проходит через множество испытаний и в конце концов достигает самого сердца ледяного царства. Она ищет того, кто уже почти потерян для самого себя, и возвращает его из плена.

Так между «Снежной королевой» и Евангелием возникают удивительно тонкие переклички. Здесь и оставление дома ради спасения другого, и странствие через мир враждебный и холодный, и молитва, и помощь свыше, и слёзы, возвращающие жизнь омертвевшему сердцу, и, наконец, возвращение потерянного человека домой.

И если в образе Герды действительно угадывается образ Церкви, то её главное оружие оказывается тем же, что и её главная сила: она не перестаёт любить того, кто сам уже разучился любить.


   


  10. Как  гармонично сочетать в себе внутреннего ребёнка и мудрость взрослого?

Об этом прекрасно рассказал М.М. Пришвин в повести "Корабельная чаща" (1954): 

«О том я говорю, чтобы в себе самих хранили бы каждый своего младенца, не забывали бы о нем никогда и строили жизнь свою, как дерево: эта младенческая первая мутовка* у дерева всегда наверху, на свету, а ствол — это его сила, это мы взрослые». «Пусть всё живое … мечтает о зелёной мутовочке в лучах великого света: это не пустая мечта...»

"Зелёная мутовочка" у М.М. Пришвина это наша детская душа, которую надо поднимать всем нашим существом к великому божественному свету, так же как любящий отец радостно поднимает своего ребёнка высоко над собой.

То есть в природе заповедь Христова «Если... не будете как дети, не войдете в Царство Небесное» (Мф.18:3) согласно М.М. Пришвину отражается как естественный закон, по которому всё призвано тянуться к свету и добру своим детским началом. И человеческая мудрость заключается в том, чтобы бережно сохранить в себе эту верхнюю младенческую макушку, детскую душку тянущуюся к божественному, вознося её взрослым могучим стволом всё выше и выше. Тогда и всё общество оздоровится и станет прекрасным как Корабельная чаща, которую не в силах будет одолеть ни червь, ни огонь, ни алчная человеческая "правда".

--------
* Мутовка — это несколько ветвей, которые отходят от ствола примерно на одном уровне и располагаются вокруг него кольцом, словно этажик или венец, а "мутовочка" небольшой венец веточек на самом верху дерева.
 


        11. Как сокровенный сердца человек, этот Маленький принц духа наследует Царство Небесное и становится Царём?

Эта великая тайна, раскрывается  в притче о Майстере Экхарте и прекрасном мальчике.

Согласно этой средневековой притче, Майстер Экхарт однажды встретил прекрасного обнажённного мальчика и задал ему несколько вопросов, на которые тот дал ему простые ответы, раскрывшие суть духовного учения этого великого мастера:


    «— Откуда ты пришёл?
    — От Бога.

    — Где ты оставил Бога?
    — В добродетельных сердцах.

    — Куда идёшь?
    — К Богу.

    — Где ты находишь Его?
    — Там, где оставляю все творения.

    — Кто ты?
    — Царь.

    — Где твоё царство?
    — В моём сердце.

    — Смотри, чтобы никто не поделил с тобой твоей власти.
    — Я так и делаю.

    Тогда Экхарт повёл его в свою келью и сказал ему:

    — Выбери себе любую одежду.

    Но мальчик ответил:

    — Тогда я уже не был бы царём.

После этого он исчез».

 Легенда заканчивается словами:

«Это был сам Бог, который играл с ним"».

Что значит сам Бог "играл" или "пошутил" с ним? По-детски шутя показал Экхарту суть его духовного учения.  В этом проявилавь вечная детскость Господа (простота, чистота и искренность).
 
«Нагой мальчик» в этой притче символизирует сокровенного человека сердца, свободного от всякой привязанности и обладания. Его ответ «там, где оставляю все творения» отражает  главную идею Экхарта —  внутреннее отрешение (Abgeschiedenheit). Это когда человек освобождается от всего сотворённого, чтобы познать Бога в своём сердце.

Почему он "пришёл от Бога оставив Его в добродетельных сердцах"? Потому что только предварительно стяжав добродетели можно перейти к совершенному  познанию Бога, которое требует полного отрешения от тварного, в том числе и от понятий (безмолвие).

Мастер предлагает ребёнку облачится в одну из его одежд, тем самым исполняя заповедь по которой нужно одеть нагого как если бы это был Христос ("был наг, и вы одели Меня"). Но в таинственном смысле под одеждами подразумваются его проповеди. Мастеру интересно какая из них ближе этому божественному ребёнку. Но ребёнок отказывается от них, показывая, что он в них не нуждается. Его царство есть Царство божественной природы, в которой нет ничего тварного, никаких одежд. И царит в нём только тот, кто освободиля от них.

В образе нагого мальчика показано единство, даже тождество нашего внутреннего ребёнка и сокровнного сердца человека, способного отрешиться от всего тварного, предварительно  благодаря добродетелям очистившись от страстей, пристрастий и забот.

В одной из своих проповедей Майстер Экхарт говорит: «Зачем написано всякое писание и Бог создал весь мир? Для того лишь, чтобы Бог родился в душе, а душа в Боге». И Бог для того родился в нашей душе младенцем, чтобы и наша душа родилась в Нём  младенцем, отрешённым от всего тварного, которое как пелёнки мешают ему вососединиться с Богом в одно.

Однако и эта притча и эта проповедь только отражения великой тайны, которую нельзя передать  словами и объять взрослым умом. Здесь нужен чистый детский ум.

-------
* "Давид" Донателло это  одно из отражений этого чудесного образа в скульптуре.


              12. Так откуда же мы родом?

Антуан де Сент Экзюпери сказал: «Мы родом из детства, как из своей страны».
А может все мы родом из "вечной детскости Бога", которая и есть Царство небесное, и возвратиться туда может только наше внутренее дитя - "сокровенный сердца человек"? 
 








 




























                Черновые материалы:

Однако это всего лишь догадки...

сердцу познавшему их язык

быть  наш исток ещё глубже и

и видящей этот мир не раздробленно целостно.

И Санчо прекрасно поняв суть ответил: «...Я лучше пойду Санчо на небо, чем губернатором в ад».


Почему для нас детство является таким притягательным? Почему нас всё время тянет туда, "Где взор смелей и сердце чище!" (Марина Цветаева)?

Потому что «Мы родом из детства, как из своей страны», как сказал Антуан де Сент Экзюпери? Или потому что все мы родом из "вечной детскости Бога"?



Эти наставления Рыцаря и ответ оруженосца перекликается с заповедью Господа о детском смирении: «если не обратитесь и не будете как дети, не войдете в Царство Небесное» (Мф. 18:3). То есть если не обратитесь от вашего желания первенствовать, которое является признаком гордости и тщесдавия,  и не станете смиренными как дети среди взрослых, то не войдете в Царство Небесное». Поэтому Господь и поставил ребёнка посреди апостолов, а не просто показал на него. Ведь дети порой тоже ищут первенства и бывают тщеславными между собой.


«Этот смех для меня – точно родник в пустыне».
которое великий мистик облачал в слова своих проповедей


Джалал ад-Дин Руми:

«Будь ребёнком любви, а не ребёнком своего ума.»

Один раз напившись из этого колодца уже не захочешь пить из других.

Мышкина следует воспринимать не как «простака», а как русского Дон Кихота — человека, чья нравственная красота раскрывается через кажущуюся нелепость.

 Это пустыня взрослого эгоизма, о котором Стендаль сказал: «Каждый сам за себя в пустыне эгоизма, именуемой жизнью.»


В этом проявляется их отношение к спасительной заповеди Христа.


В  молитвенной беседе его с Господом есть слова которые проливают свет на то, что можно увидеть только сердцем. Здесь я привожу  некоторые из этих слов в подтверждение своих мыслей о духовной глубине "Маленького принца". О божественном характере всего связанного с Маленьким принцем говорят размышления этого мудрого царя


«Господи, по Твоему милосердию я карабкаюсь к Тебе по склону, чтобы сбыться».

«Я избегаю ненависти не из снисходительности, но потому, Господи, что принадлежу тебе, в Котором всё, что есть, есть сейчас, и всё, что есть сущностно...»

Неколебимую веру в своё бессмертие вселил в его сердце Маленький Принц.

Одним из таких взрослых был Ф.М. Достоевский.


Маленький герой не просто готов умереть за свою розу, он умирает за неё, чтобы  преодолев земое притяжение, вернуться к ней на свою звезду.  Экзюпери показал, что любовь чистой детской души к своему идеалу не только мужественно идёт на смерть, но и побеждает её своей верой. Эта вера передаётся и лётчику, который ни на минуту не сомневается, что Маленький принц жив и вернулся к своей розе.

спасительную для мира и души,


Вот какая духовная глубина скрыта за "самым прекрасным пиром", который увидел лётчик своим сердцем: «Я поднес ведро к его губам. Он пил, закрыв глаза. Это было как самый прекрасный пир». О то, что Маленький Принц пьёт эту воду сердцем, говорят слова лётчика: «Он никогда не испытывал ни голода ни жажды. Ему довольно солнечного луча...» И на вопрос своего друга, знает ли он, что такое жажда Маленький Принц отвечает: «Вода бывает нужна и сердцу...»

Кто-то возможно возразит, что вода для  Маленького принца это проявление обычной человеческой заботы и любви. Но эта искренняя забота и любовь ведь по своей природе тоже есть проявление Красоты Божией, точнее свет исходящий от Неё.

Наше внутреннее дитя в отличие он нас осталось на небесах, где без нас ему было очень грустно. И вот  волей судеб  оно спустилось к нам на землю, чтобы помочь нам. Маленький принц прилетел к нам из космоса на перелётных птицах, в которых угадываются ангелы, которые тоже перелётные, потому что летают с небе на землю и обратно. Но для Маленький принца они просто птички.


«Если бы ты судил Христа по Его земной судьбе, ты увидел бы лишь осужденного, распятого между разбойниками.»

«Христос не доказывал. Он преобразил.»



                5. Маленький принц и Христос

Вдохновлён ли был Маленький принц в сознании Экзюпери образом Христа, как Дон Кихот и князь Мышкин были вдохновлены им в сознании Сервантеса и Достоевского?  И несёт ли в себе этот маленький герой Христа как Лев Мышкин?
 
Ответ на этот  вопрос мы находим в "Военном лётчике":

«Христос не умер за нас две тысячи лет назад; Он живет в каждом человеке, который принимает на себя бремя любви.» (Цитата не достоверная.)

Это значит, что для Экзюпери  Христос живёт нетолько в его маленьком герое, но и в лётчике, как в этой сказке, так и в "Планете людей" и в "Военном лётчике".


«Впервые в жизни я постиг, что величие молитвы состоит прежде всего в том, что она не находит отклика, что это общение между верующим и Богом не омрачается неприглядной сделкой. И урок молитвы — это урок молчания. И любовь возникает только тогда, когда уже не ждут дара. Любовь — это прежде всего упражнение в молитве, а молитва — упражнение в молчании.» 

Поэтому Молчание Маленького принца после его возвращения на небо это молитва о нас, которых он тоже приручил.


"Легенда рассказывает, что однажды Экхарт встретил прекрасного нагого мальчика и задал ему несколько вопросов:

— Откуда ты пришёл?
— От Бога.

— Где ты оставил Бога?
— В добродетельных сердцах.

— Куда идёшь?
— К Богу.

— Где ты находишь Его?
— Там, где оставляю все творения.

— Кто ты?
— Царь.

— Где твоё царство?
— В моём сердце.

Тогда Экхарт сказал ему:

— Выбери себе любую одежду.

Но мальчик ответил:

— Тогда я уже не был бы царём.

После этого он исчез. Легенда заканчивается словами:

«Это был сам Бог, который играл с ним.»

Эта история очень созвучна учению Экхарта. «Нагой мальчик» символизирует душу, свободную от всякой привязанности и обладания. Его ответ «там, где оставляю все творения» отражает одну из центральных идей Экхарта — внутреннее отрешение (Abgeschiedenheit), когда человек освобождается от всего сотворённого, чтобы встретить Бога.

Поэтому многие исследователи рассматривают этот рассказ не как историческое описание видения, а как мистическую притчу, выражающую духовное учение Экхарта в образной форме."

"Интересно, что эта притча напоминает более древний жанр духовных рассказов, где Бог или Христос является в облике ребёнка. Такой образ встречается и в раннехристианской, и в средневековой мистической традиции. В легенде об Экхарте ребёнок олицетворяет внутреннюю свободу и божественную мудрость, а его ответы почти дословно выражают ключевые идеи самого Экхарта об отрешённости и единении с Богом."


Существует известное предание, что однажды Тереза встретила в монастыре прекрасного мальчика и спросила:

— Кто ты?

Мальчик ответил:

— Я — Иисус Терезы.

Тогда она сказала:

— А я — Тереза Иисуса.

После этого ребёнок исчез. Эта история стала одной из самых известных кармелитских легенд.



Согласно легенде, Христофор переносил через реку маленького мальчика. По мере пути ребёнок становился всё тяжелее, словно весил весь мир. На другом берегу мальчик открылся как Христос и сказал, что несёт на Себе мир. Отсюда и имя Христофор — «несущий Христа».

 

У William Blake

Блейк видел в ребёнке носителя духовного зрения.

Из его Songs of Innocence:

«To see a World in a Grain of Sand,
And a Heaven in a Wild Flower...»

Хоть здесь прямо не говорится о ребёнке, вся книга построена на противопоставлении невинности ребёнка и опыта взрослого. Для Блейка ребёнок ближе к Богу именно потому, что ещё способен видеть мир целостно.


У Angelus Silesius

Немецкий мистик XVII века, продолживший традицию Экхарта, писал:

«Если Христос тысячу раз родится в Вифлееме, но не родится в тебе — ты погиб.»

И ещё:

«Стань ребёнком — и Бог станет твоей жизнью.»

Каждый ли человек имеет в себе  внутренеего ребёнка? На этот вопрос отвечают слова,  приписываемые Томасу Мертону:

«В каждом взрослом живёт ребёнок, который всё ещё знает Бога.»

Нельзя с уверенностью сказать, что именно в такой формулировке эти слова принадлежат Мертону, но они точно передают мысль многих мистиков: духовный путь — это не столько накопление нового, сколько возвращение к изначальной способности видеть мир непосредственно.

Проповеданный Господом идеал ребёнка, к которому нужно стремиться взрослым, говорит о близости детского и божествееного начала. Ведь не случайно народная мудрость гласит: «Устами младенца глаголет истина», или «Бог глаголет устами младенца».

Французский поэт Поль Клодель, увидел в Господе это близкое ребёнку свойство и назвал его "вечной детскостью  Бога", которая заключается в Его простоте, невинности и чистоте. Вот как он описывает это откровение, которое посетило его во время рождественской вечерни в соборе Парижской Богоматери 25 декабря 1886 года: «Я вдруг испытал пронзительное чувство невинности, вечной детскости Бога, невыразимое откровение». («Моё обращение»,1913).

А английский поэт Уильям Блейк в своих "Песнях невинности" ещё раньше  Клоделя показал,  как наше детское начало интуитивно чувствует свою близость, свою родственность этой "вечной" божественной "детскости":

       Слушай, агнец кроткий,
       Мой рассказ короткий.
       Был, как ты, Он слаб и мал.
       Он себя ягненком звал.
       Ты - ягненок, я - дитя.
       Он такой, как ты и я.
           Агнец, агнец милый,
           Бог тебя помилуй!

     («Агнец», 1789)


 В первой книге «Херувимского странника», эпиграмма I, 108, под названием «Die Rose» («Роза»).

Оригинал звучит так:

Die Rose, welche hier
dein ;u;res Auge sieht,
Die hat von Ewigkeit
in Gott also gebl;ht.

Буквальный перевод:

Роза, которую здесь видит твоё внешнее око,
от вечности так цвела в Боге.


Поэтому «Стань ребёнком — и Бог станет твоей жизнью.» - недостоверная цитата (Angelus Silesius).

«Будь ребёнком Любви, а не ребёнком своего ума» (Джалал ад-Дин Руми)- недостоверная цитата . То есть слушай как ребёнок зов Божественной любви, а не слушай скептичные и эгоистичные  доводы своего взрослого ума.


«Меня мучит не уродство этой бесформенной, измятой человеческой глины. Но в каждом из этих людей, быть может, убит Моцарт.

Один лишь Дух, коснувшись глины, творит из нее Человека.»

Что означает эта мысль?

Здесь Экзюпери противопоставляет два уровня человеческого существования:

«глина» — биологическая, материальная природа человека;
«Дух» — то, что делает человека личностью: способность любить, творить, быть свободным и ответственным.

Фраза отсылает к библейскому образу сотворения Адама: человек создан из праха (или глины), но становится живым существом лишь тогда, когда Бог вдыхает в него дыхание жизни (Бытие 2:7). Экзюпери переосмысляет этот образ в универсальном гуманистическом ключе: мало родиться человеком по природе — человеком в полном смысле сл



Человечество не послушало этого наставления и продолжает надуваться.

 «И это всё?» А вам этого мало? Попробуйте прожить свою жизнь так.
Однако чловечество в отличие от Санчо не прислушалось к этим советам.


Исчерпать его содержание невозможно, потому что он еще не закончен, он еще развивается вместе с нами


сила — в её сердце, она — в том, что она милое, невинное дитя».





Андерсен тонко почувствовал, как стремительно в  "культурной" жизни его эпохи начинает расти критичекое отношение к вере, сопровождающееся насмешками и издевательствами над святым,  которые распространяются благодаря печати как "сотни миллионов и биллионов" осколков разбитого зеркала тролля), а так же культ науки, противопоставляющей искренне любящему сердцу холодный и расчётливый разум.

Сказочник задался вопросом,  что же может спасти человечество от этих двух зол, поставивших человечество на грань духовной смерти, и пришёл к выводу, что  мужественно противостоять им может только  свято верящее и горячо любящее детское сердце, которому помогает сам Бог.  Поэтому в своей сказке он призвал людей хранить в себе как зеницу ока чистоту  детского сердце, не теряя её с возрастом. Нико так не сказал о спасительной силе детского  сердца как Андерсен.


Когда олень просит финку дать Герде волшебный напиток, дающий силу «двенадцати богатырей», та ему отвечает: 


Что же это за великая сила? Сила эта любовь кроткого и  невинного  детского сердца. И далее Андерсен показывает силу этой любви в действии. Вот как Андерсен описывает  победу этой любви, окрылённой помощью Божией, над слугами Снежной королевы:

Сила молитвы детского сердца в том, что оно, призывая Отца Небесного, не отделяет себя от Него ни временем, ни пространством, ни множетвом других условностей. А где присутствует сам Отец Небесный, там и бесчисленное число его ангелов. Как говорил преподобный  Амвросий Оптинский: «Где просто, там Ангелов со сто, а где мудрено, там ни одного»


Герда пролила «горячие слёзы» сострадания  на грудь Кая и они, «проникнув в его сердце», «растопили ледяной комок» и «уничтожили (поглотили, пожрали) осколок зеркала» тролля.  То есть не просто «растопили  ледяную кору сердца» как в переводе А.В. Ганзен, а «растопили ледяной комок», в который оно превратилось, и не  просто  «расплавили», а «уничтожили, или поглотили» осколок зеркала тролля. Такой силой не обладал даже волшебный напиток финки, дававший силу двенадцати богатырей.


И в её любящих устах имя Иисуса так подействовало на Кая, что он «залился слезами и плакал так долго и так сильно, что осколок вытек из глаза вместе со слезами». Здесь Андерсен показывает целительную силу имени Ииисусова, произнесённого, точнее пропетого с детской искренностью и любовью.

Это чудесное торжество любви, победившей с Божией помощью всякое зло, вызывает в обоих такую сильную «благословенную» радость, от которой даже безжизненные льдинки во дворце Снежной королевы оживают и начинают «от радости» танцевать и в концев концов складываются в слово «Вечность», как бы знаменуя вечную радость.

И так удивительно получается, что в сказке это чудо спасения Кая совершается во имя Отца (молитва «Отче наш») и Сына «Младенец-Христос с нами тут!» и Святого Духа, который явлен в «благословенной» радости,  охватившей детей с такой силой, что куски льда радостно пускаются в пляс. 

А вот от как великий сказочник представляет будуще человечества, преодолевшего все беды, благодаря тому, что оно сохранило в себе детское начало:

«Так сидели они рядышком, оба уже взрослые, но дети сердцем и душою, а на дворе стояло теплое, благодатное лето!»

То есть не смотря на то, что они повзрослели они остались «дети сердцем и душою» и это самое главное в этой сказке.

Путеводной звездой для детских сердец в сказке является  вечная детскость Бога, о которой поётся в духовной песне, которую Герда пропела в замке Снежной королевы:

«Уж розы в долинах цветут,
Младенец-Христос с нами тут!»

Андерсен указывает на связь этой песни со словами Евангелия:

«Бабушка сидела на солнышке и громко читала Евангелие: «Если не будете как дети, не войдёте в царствие небесное!»
Кай и Герда взглянули друг на друга и тут только поняли смысл старого псалма:

«Roserne voxe i Dale,
Der faae vi Barn-Jesus i Tale!»)

Более точный  перевод оригинальных  стихов сказки:

«Розы растут в долинах
Там получаем мы возможность беседовать с младенцем Иисусом.»

То есть несмотря на то, что мы стали взрослыми, в долинах наших детских душ, беззаветно любящих друг друга (эту любовь символизируют розы)  мы получаем драгоценную возможность встретиться с вечной детскостью Бога и в общении с нею обрести Царство Небесное.

Многочисленные вольные экранизации этой сказки и удаление из текста молитв, евангельских слов и имени Иисуса за многие годы исказили её первоначальный святой смысл в сознании людей, ведь и злющий тролль в это время не дремал, поэтому я подробно привёл три больших отрывка из этого произведения, в которых этот смыл наиболее ярко выражен.


 Так же как после долгого обратного путеществия через холодную вселенную Маленького принца ожидает встреча с его розой.

По возвращении домой Кай и Герда снова видят свои розы: "Цветущие розовые кусты заглядывали с крыши в открытое окошко.» К Каю и Герде очень подходят слова Экзюпери о двух садовниках: «...Они славят Тебя, Господи, соединяясь в Тебе над своими розовыми кустами, сами не подозревая об этом».  Только в отличие от тех садовников Кай и Герда в конце сказки познали это. Я это к тому, что все великие произведения перекликаются друг с другом как звёзды. Ведь Маленький принц спасает лётчика в убийственно знойной пустыне как и  маленькая Герда спасает Кая в  пустыни ледяной.


Итак, Герда это само воплощение любви, верности и самопожертвования. В ней угадывается  идеальный образ христианской души, более того  идеальный образ самой  Церкви Христовой с "кротким невинным детским сердцем", такой, которой она должна быть согласно словам Господа: "Если не будете как дети..."


Путь Герды к Каю можно сравнить с путём  Церкви, которая идёт через весь холодный мир, чтобы вернуть Христу человека, пленённого холодом и забвением.



Имя Герды значит "ограда", "защита". Как и Христос и его ученики она не имеет ничего своего и оказавшись без своих башмачков, ходит босая.  Решающую роль в её победе над Снежной королевой и осколками зеркала злобного тролля в глазу и сердце Кая  сыграла искренняя детская молитва "Отче наш",  пение духовной песни о Младенце Иисусе и её святые слёзы сострадания. Эти  слёзы растопили ледяной комок в который превратилось сердце Кая, и вызвали его ответные слёзы.  Её подвиг заключается в том, что  она ищет и спасает "погибшего" Кая подобно Господу, который сказал о себе: «Прииде  бо Сын Человеческий взыскати и спасти погибшаго».  Всё это проводит очень тонкие параллели со Святым Евангелием.


Спасительную роль детской души прекраснее всех воспел  Ханс Кристиан Андерсен в сказке «Снежная королева».


«Снежная королева» Ханса Кристиана Андерсена  является  сказочой поэмой, которая  в своих образах и сюжете очень поэтично раскрывает  смысл  евангельских слов Господа: «если <...> не будете как дети, не войдете в Царство Небесное» (Мф. 18, 3)  (Не случайно эти слова в конце сказки читает в Вечной Книге бабушка Герды, олицетворяющая у датского сказочника мудрость Библии.)


Андерсен в своей поэме показывает, что современному человечеству угрожают прежде всего две опасности, две беды, ведущие его к верной погибели:  это осколки «зеркала тролля», которые попадая в глаза и сердца людей искажают истину, добро и красоту, представляя их ложными и безобразными  и  холодность бесчувственного разума, верящего только в самого себя.  Эту бессердечную холодность взрослого рационалистического ума олицетворяет  Снежная королева. А царство этого эгоистичного ума представлено в образе её ледяного дворца, противопоставившего себя Царству Небесному.


В «Снежной королеве» Андерсен словно предчувствует одну из "духовных" тенденций своей эпохи: распространение скептического, насмешливого взгляда на веру и святое, которому новая массовая культура и печатное слово позволяют распространяться подобно бесчисленным осколкам разбитого зеркала. Каждый такой осколок сохраняет силу целого зеркала: он искажает прекрасное, заставляет видеть в нём безобразное, а в сердце человека приносит холод.

С другой стороны от проницалельного взгляда сказочника также не ускользает возникающий в XIX веке культ холодного рационального рассудка, претендующего видеть мир таким, каков он «на самом деле», и противопоставляющего себя живой вере и непосредственному опыту сердца.