Последний вопрос

   Нашли его лежащим на кровати, лицом в подушку. Одет он был в поношенный черный костюм – все, что было из приличного. Вот так и лежал навзничь, словно бы заспался. Наверно его тормошили. А потом стало ясно: не проснется. Большая доза снотворного, как выяснилось. И какие-то деньги под подушкой. На похороны. Всё он рассчитал и предусмотрел, Борис Головин.
 
   Лечился он на «восьмом километре». Так у нас называют психиатрический стационар. «Ты где лежал?» – кто-то спросит.  Ответишь: «На восьмом». И всем всё понятно.
Иногда Борис брал меня сопровождающим. И я садился с ним в автобус, и мы ехали молча. Боря тяготился своими приступами. Однажды он как-то признался, что переболел менингитом, и с тех пор вот на инвалидности. Он и летом ходил в вязанной шапочке. Голову берег. Поэзия была единственной его отдушиной. А еще футбол. Кто-то видел Головина на поле в судейских черных трусах, неугомонного, азартно дующего в свисток.
   
   Когда я приходил к нему в гости, – это был одноэтажный дощатый барак, выкрашенный светло-зеленой краской, – он неизменно показывал мне газету «Советский спорт». На первой полосе, справа в колонку, было его стихотворение. Что-то о форварде, который идет сквозь цепь защитников и забивает свой коронный. Написано было мастерски и по спортивному точно. Боря гордился этой публикацией. Звездный час, триумф поэта и форварда... Боря был хороший поэт. И писал без тех, нынче модных, литературных вывертов и изысков, без претензий на гениальность, которые говорят лишь о внутренней скудости и пустоте. Вышла у него оранжевая книжечка стихов. Можно ещё найти где-нибудь в городских библиотеках. По-моему, называлась она «Рябиновые гроздья».
   
   При упоминании Есенина, Боря буквально трепетал. Зимой, в годовщину смерти поэта, мы собрались в Доме писателей. Я решил подарить Боре свою кроличью шапку, почти новую. Вязаная шапочка никак не грела больную голову Бориса. Он тогда в разгар вечера с ненавистью вырвал у меня из рук подарок и швырнул куда-то в центр зала. «Есенин умер!» – кричал Боря. Кто-то артистично, проникновенно читал «Анну Снегину»: «...Блондин? Ну, конечно, блондин!», а я смотрел на эту злосчастную шапку. Нужно было встать и поднять...
   
   Потом болезнь у Бори стала прогрессировать. Где-то на побережье, дальше на север, в одном из маленьких поселков Бориса ждала закрытая больница для душевнобольных, куда отправляли, что называется, безнадежных. Это была дорога в один конец. И там не было поэзии и стихов, и футбола, конечно, не было. Был лишь долгий зимний снег, невысокие сопки, заросшие корявой каменной березой и кедрачом. В окне, за крепкой решеткой, оставался ещё краешек моря, дразнил...
   
   Борис, конечно, хорошо знал стихотворение Пушкина «Не дай мне, Бог, сойти с ума». Ночные крики «товарищей», «визг, и звон оков» становились неизбежными. И Боря Головин себя приготовил. Было ли это решение здорового человека? Но, может быть, лучше вот так...
   
   Полное безумие в финале, как смерть ума, или добровольная смерть в трезвом уме, что предпочтительнее? Логичный расклад, в котором сквозит смысловая западня, ловушка... Не есть ли суицид – безумие, прикрытое безупречной, убийственной логикой? И всего лишь попытка избежать этого выбора? Наверное, это вопрос из категории последних. За четверть века, минувшего после смерти Бориса, я не нашел своего ответа.
   
   Самоубийцы Царства Божьего не наследуют, – сказано в Писании. Но, однако, и «в доме Отца моего обителей много». А если в конце человеческой истории «новая земля и новое небо», – согласно Откровению Иоанна Богослова, – следовательно, есть обители земные и небесные. Сказано еще: «Каждому будет по его вере». Наши прижизненные художества, написанные с известной долей искренности, мнимой достоверности и печатью очевидного греха (тщеславие, гордыня, самолюбие) – не есть ли билет и прямая дорога в те самые посмертные дома в новых землях? О небесных домах я здесь умолчу. Не по Сеньке шапка...
   
   Ниже приведенный извод сделан на основе моего текста из того, смертельного для Бориса, 98-го.

БЕСКОНЕЧНЫЙ ФУТБОЛ

Он разбежался и ударил по мячу.
Земля на поле чуть влажная, какой и положено быть земле
в начале мая. И бутсы впору. И мяч – какой надо.
Он и здесь седой. Он всегда седой. А лицо – азартного ребенка.
Допотопные черные трусы, желтая футболка и красный
пластмассовый свисток на шнурке через шею. 
Иногда он дует в свисток – из озорства – и хохочет.
Это происходит, когда я прихожу на стадион.
Так происходит всегда.
Сегодня я опять на трибуне. Выбрал южную сторону.
В сентябре солнце ещё греет. Здесь всегда так.
Но дело идет к зиме. Для меня это очевидно.
Зима всегда приходит после осени. И солнце клонит
к закату. Матч только начинается.
На часах – 3.15, и вчера было 3.15, как и всегда.
Игра в разгаре. Сейчас команды поменяются воротами,
и я уйду к морю, чтобы потом вернуться.
Сегодня я опять увижу, как садится солнце.
Солнечный мяч падает и зависает у кромки далекой
беспокойной воды. И я испытываю особое волнение.
Я знаю, почему однажды заведенный детский волчок
не останавливается, и почему можно войти
в те же воды текущей реки. Здесь после дождя
на календарях пятница, а часть – больше целого.
В протянутую руку здесь вкладывают то, чего не просил.
И вместо худого мира идет крепкая война.
Знаю и не удивляюсь.
Я и зимой буду смотреть на низкое солнце,
а потом спешить, чтобы увидеть игрока,
самозабвенно гоняющего мяч.
И влажные комья будут лететь из-под шипов бутс.
И от майской земли будет идти пар.

октябрь 1998 – ноябрь 2024г.
Петропавловск-Камчатский