Восьмая вода на киселе

Сашка гнал новенький УАЗ-452В «Буханка» — десятиместный микроавтобус — из Ульяновска. В салоне ещё пахло заводской краской, всё блестело, и настроение было приподнятым.

Он уже оставил за спиной Куйбышев, на пароме пересёк Белую в Уфе, проскочил Уральские горы, Челябинск, границу в Троицке и теперь катил по казахской степи к Кустанаю. Август висел над поджаренной степью — солнечный, тёплый, последний вздох лета.

Широкая степь дышала полынью и цветами, стрекот кузнечиков влетал в открытую форточку. Сашка любил эту степь — её песни, жаворонков в небе и даже хозяина просторов — степного орла. Он любил её, как женщину: зимой, летом, всегда — и с каким-то ледяным восторгом покрывал её глазами, чувствуя её дыхание.

Ему было всего девятнадцать. Это была его первая дальняя поездка — и, скорее всего, последняя: вернётся — и в армию. За этот год он перевёз немало зерна в закрома целины. Пожил мало, но повидал много — на колёсах. После восьмилетки отучился на курсах и сразу сел за баранку ГАЗ-51 — гонял по степи вдоль и поперёк. Дороги области изучил — не все, но те, что знал, держал в голове крепко. К девчонкам он не тянулся, как сверстники, — всё свободное время проводил в гараже, с машиной. Любил он её, заразу, и заразила она его на всю жизнь.

И вот, не доезжая Целинограда, на съезде к совхозу Маяковский, он увидел на обочине женщину. Солнце уже клонилось к закату. «Чего она тут торчит?» — подумал Сашка и остановил машину прямо у голосующей женщины.

Она открыла дверцу, улыбнулась:

— Ты куда едешь, молодой человек?

— Отсюда не видно, — ответил Сашка. — А ты что, заблудилась?

— Заблудили твои братья.

— У меня братьев нет.

— Вот чудак, — произнесла женщина. — Так довезёшь?

— Далеко?

— Отсюда не видно.

— Ладно, — буркнул Сашка, — хрен с тобой, садись.

Женщина засмеялась, забираясь в кабину:

— Хрен он с тобой, мне без надобности.

Сашка тронулся и с раздражением уставился на дорогу. Женщина ему не понравилась, хотя глаза были очень красивыми — бездонная глубина. Она была старше его — на десять лет, не меньше, но вполне приличная, и Сашка усмехнулся.

— Чему улыбаешься, красавчик? — спросила она, взглянув на него.

— Степи, солнцу, ветру, баба села.

— Не хами. Ты ещё молоком мамкиным пахнешь, — она улыбнулась такой тёмной улыбкой, что и покойник бы перевернулся.

— А ты чем?.. — спросил Сашка.

— Я бабой, как ты сказал. И не раз разглаженной твоими братьями.

— У меня братьев нет. Сестра есть, примерно твоего возраста, за мужем.

Женщина мягче взглянула на него, покачала головой:

— Боже, какая наивная чистота… Меня зовут Маргарита. Можно Рита. А тебя?

— Сашка.

— Александр Македонский.

— Почему Македонский? Трошин я. Александр Трошин.

Рита расхохоталась:

— Ой, мамочки! Останови свою буханку, дай расцелую, такого вкусного!

— Ещё чего? На фига я тебя подцепил, чокнутая!

Рита, давясь смехом, спросила:

— Неужели высадишь женщину в степи, на ночь глядя?

— А чего ты дразнишься? То Македонским обозвала, то молочным. Я тебе что, мальчик?!

— Мальчик? Ну да, мальчик. Ты не обижайся. Я, конечно, могу выйти — не ты, так другой подвезёт. Просто впервые вижу такого молоденького шофёра — как чистая слеза. Ты, наверное, и не служил ещё?

— Сейчас пригоню — и в армию.

— У тебя девчонка есть или была? — спросила Рита, пропуская его ответ мимо ушей.

— Нет и не было.

— Значит, не целованный?

— Ну вот ещё! Целовался и не раз.

— Ну и как?

— Не понравилось. Одна дрожит, другая дышит, будто задыхается. Тяжело.

Рита улыбнулась:

— Поехали, а то вечер. До Целинограда довезёшь? Только у меня денег нет рассчитаться…

Хотела сказать «натурой», но промолчала — не захотела обидеть. А Сашка тронул автомобиль, и они снова покатили по шоссе вдоль бескрайних полей.

Теперь он наконец сообразил, кто к нему подсел. Слышал от бывалых шофёров истории об авто-девочках, но не верил, считая трепом. Представлял их всегда молоденькими, с точеными фигурками, а тут — мамка, да ещё и с детьми, наверное…

Он скосил на неё взгляд: «А вообще даже ничего. Что, если предложить — не обидится?»

— Ты не против поужинать со мной? — неуверенно предложил Сашка.

— А вина возьмёшь? — спросила Рита.

— Без проблем. Только тебе зачем?

— Чтоб стыдно не было, — рассмеялась она и, заметив его унылое лицо, добавила: — Не обижайся.

— Да я не обижаюсь. Просто не люблю курящих и пьющих баб.

— А сам? Ни того, ни другого?

— Нет.

— Значит, и третьего не пробовал? Чудно, — она подумала: «Святая простота. Помочь ему — и получить то, что уже не повторится: чистого, нецелованного…» — и вслух сказала: — Ладно, можно и без вина. Но поесть не мешало бы.

— Конечно! — обрадовался Сашка. — Сейчас в совхоз заскочим, в столовой поедим.

Его мучил вопрос: как это бывает? С чего начинать? Может, в лесопосадке?..

Будто прочитав его мысли, Рита тихо сказала:

— Не переживай. Капот мешает. А в салоне, после ужина, я сама…

Сашке стало не по себе — она читала его мысли. Он промолчал: «Ведьма, сто пудов. Ладно, может, с ведьмой даже лучше…»

— И это правильно, — сказала Рита, перебивая его мысли. — Вон село показалось, давай к столовой.

— Эх! — выдохнул Сашка, будто бросал вызов, и свернул к селу.

То, что произошло потом, было сплошным разочарованием и для Сашки, и для Риты. Это не было страстным занятием любовью, это был даже не секс — а настоящая ложка дёгтя в ожидаемую сладкую бочку мёда.

                Конец.