Воспоминания Анны Вилькки

  ПРЕДИСЛОВИЕ. Это отредактированные воспоминания тети моего отца, Анны Вилькки (в девичестве Саволайнен). Тётя Аня была важной фигурой в его жизни, в 40-ых она заменила ему мать в Сибири. Мемуары изначально были на финском, поскольку она не верила, что их могут опубликовать в СССР. В Финляндии же они вошли в книгу "Ингерманландцы, бездомный народ", Хелена Миеттинен, 1989 г. Я взял за основу эту публикацию и добавил к ней то, что услышал от тёти Ани в Петрозаводске. Она думала, что описанные ею мытарства могут быть интересны потомкам. Спустя 40 лет я публикую перевод с чувством уважения к этой давно умершей женщине.  
  "Первые 20 лет моей вполне благополучной и счастливой жизни прошли в деревне Ряяпювя (Рябово), во Всеволожском районе под Ленинградом. Следующие 18 лет я провела в Сибири. Затем 35 лет мы с мужем прожили в Петрозаводске. А после его смерти я переехала доживать к дочке в Москву.         
  Революцию я помню смутно, а в 1921 году начался НЭП. Деревня Ряяпювя кормила город, она разрасталась и богатела. Лозунгом страны тогда был рост экономики и я помню, как односельчане хвалили Ленина. "Умный человек этот Ленин, скот не отбирает, позволяет нам торговать продуктами в городе". В нашем доме тоже висел портрет Ленина. Удивительна была скорость с которой местные финны оправились от разрухи военного коммунизма и тот энтузиазм с которым они восстановили свои хозяйства. Всего за несколько лет наша Ряяпювя снова стала процветающим посёлком.    
  У меня было два глухонемых брата, в народе они считались неполноценными. Одному из них сказочно повезло, он попал под опеку некого Юхо Хипели. Тот много делал ради того, чтобы глухонемые стали полноценными членами общества. В поселке Лемпала (Лемболово) подвижник открыл школу для глухонемых. Эта школа чудесным образом преобразила жизнь брата. Он выучился читать, писать и освоил столярное дело. Поле школы он стал зарабатывать тем, что делал деревянные кровати с искусной резьбой. Сделанная им мебель пользовалась спросом. Второму глухонемому брату повезло меньше, поэтому он еще до коллективизации переселился в Финляндию. 
  В то время в наших краях было немало красных финнов, из тех кто перебрался в Советскую Россию во время финской гражданской войны 1918 года. Их привечала советская власть в надежде что они смогут перековать местных ингерманландцев в красных. Одним из таких агитаторов в деревне был фанатик Рюткенен. Он собирал нас в клубе и агитировал за власть советов. У гегемона он считался финном первого сорта, остальные были второго. Рюткенен внушал нам, что Бога нет, а строительство коммунизма - это то, ради чего не жалко пожертвовать жизнью. Но нам, познавшим тяготы военного коммунизма в хороший коммунизм как-то не верилось, многие расходились не дождавшись конца выступления.                
  В 1928 НЭП закончился и на смену пришла коллективизация. Появилось ощущение, что страна нас опять разлюбила. Фермеров обложили налогом и потихоньку, отдельными домами и семьями, стали объявлять кулаками и высылать в Сибирь. Моя семья понимала, что настанет и наша очередь. Мы были кулаками и эксплуататорами трудового народа. В то время мы держали несколько дойных коров, а в качестве угнетенного народа была наёмная работница.    
  Случилось это на финскую Пасху 1931 года. Я была непоседливой 20-летней девицей и отправилась в Ленинград на танцы. А когда вернулась, то у дома караулили два красногвардейца с винтовками. Один отобрал у меня паспорт, другой дамскую сумочку. Велели собираться. Я стала метаться по дому, оделась в рабочее, как для коровника. Соседка принесла тюк с тёплой одеждой и сунула мне в руки несколько червонцев с портретом Ленина. Меня отвезли на станцию Мюллюойа (Горьковское). Там уже находилась взаперти мои родные и еще два подкулачника с нашей деревни.  
  В вагонах для скота от раскулаченных было тесно. Одновременно все лечь не могли, спали поочерёдно. На больших станциях нам, врагам народа, выдавали баланду и воду. Баланда, разведенная в воде мука, была в баках, но мисок не было. Взять свою миску из дома я не сообразила, а казенных не выдавали. Поэтому всю дорогу до Красноярска я голодала. За 10 суток в пути я ослабела изрядно, на перроне меня шатало как пьяную.   
  В Красноярске нас поселили в бараки с забором из колючей проволоки вокруг. Мы ждали начала навигации чтобы сплавиться по Енисею до Соврудника (посёлок Северо-Енисейский). Первыми стали умирать дети, это началось это еще в вагонах. В Красноярске редок был день, когда не появлялся бы маленький холмик возле забора. Матери лазали по ночам под колючкой, выменивали одежду и украшения на еду у местных. Вооруженная охрана была, но немногочисленная и какая-то добрая. Думается, солдатня могла в любой момент прекратить наши вылазки в город, но из жалости не делала этого.     
  Интересная история произошла с моим дедушкой. Он был настолько плох, что всем было понятно, что из него никогда не получится рабсилы ддя золотого прииска. Мы стали умолять начальника отпустить его домой, зачем им лишний нахлебник? Но начальник сказал, что по бумагам выходит, что наш дед и есть самый главный кулак, отпустить его никак невозможно. Тогда ночью мы протащили немощного старика под проволокой, довели его до станции и вручили билет до Ленинграда. Мне и самой хотелось удрать, но я понимала что без паспорта далеко не уеду. 
  Через полтора месяца Енисей вскрылся, нас погрузили на баржу и мы стали сплавляться вниз по этой исполинской, невозмутимой реке. Иногда плоскодонное судно садилось на мель, приходилось высаживаться и жечь костры спасаясь от гнуса. Одна такая высадка заняла целую неделю, жили мы в тайге без палаток и без подходящего снаряжения. От пристани Соврудник нам предстояло пройти еще 200 км пешком. Хорошей дороги там не было, была лишь тропа, протоптанная  спецпереселенцами. Некоторые из нашей группы умерли на той тропе, хоронить их нам не давали. Несмотря на тяготы перехода, меня завораживала тайга с сочной зеленью и синими сопками.  
  Преодолев пеший этап, выжившие обнаружили бревенчатый дом для начальства, столовую и несколько бараков. Бараки были для вольнонаемных работников, нас туда не пустили. Классовым врагам предстояло самим делать себе жилище. То что мы сумели построить в первое лето было нечто среднее между землянкой, бревенчатой избой и мазанкой. Потом внутри появились самодельные нары, стол и лавки. Удивительно, но нам полагалась равная с вольнонаёмными зарплата. Но из зарплат спецпереселенцев изымали 25% налога. Это говорит о том, что наш труд хоть и был подневольным, но всё же не рабским.  
  С едой в первый год было очень плохо. Овощи привозили на баржах только летом. Спасала рыба, в реке ее было много. На лошадях зимой появилась возможность подвозить на санях муку, овёс и подмороженную картошку из ближайшей деревни. Деньги имели мало власти в Сибири, в сделках местные предпочитали бартер. В первый год поголовно болели цингой. К счастью один охотник-эвенк научил нас делать настой из хвои. А позже мы получили семена моркови в конверте, морковка спасала. Так цинга отступила. Отвоеванная у тайги почва на южном склоне была хорошая, скоро у нас появился огород с картошкой. Лето на 62-ой широте хотя и было коротким, но щедрым и жарким.  
  Через пару лет появилось ощущение, что мы получили назад часть отобранных у нас прав и свобод. Исчезло ощущение, что мы для страны лишь подлежащий уничтожению классово чуждый элемент. Наладились отношения с местными, начальством и вольнонаемными. И всё же я тосковала по родине. Запомнились мне слова соседа. "Те самые пни и камни, с которыми мы боролись на родных ингерманландских полях, будем еще вспоминать и оплакивать".                   
  В Сибири мой глухонемой брат страдал больше всех. Для работы столяра не было ни помещения, ни инструмента. В своей глухоте и немоте он был совсем одинок на чужбине. Комендант видя, что с него на прииске толку нет, сжалился и списал как негодного. Брат вернулся сначала в Красноярск, а затем в Ленинград, где позже помер от голода во время блокады. Он уехал, а я осталась в Сибири для того чтобы избавиться от плохой кулацкой крови и обзавестись пролетарской, хорошей. Одиночества я не испытывала, рядом было много друзей по несчастью. Кроме этого для поддержания душевного равновесия я стала писать толстые письма родным и знакомым. Письма очень медленно, но доходили. А когда в посёлке появилась взлетная полоса для кукурузников, то корреспонденция стала приходить каждый месяц. Новости были неутешительные. Наша Ряяпювя практически опустела. Часть деревенских была арестована, часть сослана в Сибирь, а молодым и сильным мужчинам была дана привилегия перебраться в советскую Карелию валить лес. Умом-то я понимала, что дома уже нет, всё разграблено, но всё равно тосковала по оставленной позади жизни.          
  Четыре года я трудилась в три смены в карьере на добыче золота. От пыли у меня случился силикоз лёгких и меня перевели на промывку. Посёлок при комбинате всё разрастался, он становился многонациональным. Появился дом культуры на несколько сотен человек. Каждую неделю проводили собрания. За агитпроп отвечали комендант и культорг. Они внушали нам, что товарищ Сталин даровал нам счастливую возможность исправиться и перековаться для того чтобы принять участие в строительстве первого в мире государства рабочих и крестьян. Но только бедных крестьян. Мы, хотя и считали себя крестьянами, имели неосторожность неприлично разбогатеть. А если бы оставались нищими, то обошлось бы и без Сибири. Но на словах было одно, а на деле другое. Начальство ценило финнов и поручало им самую ответственную работу.           
  Технология промывки золота развивалась быстро и к нам стали поступать новые машины. Инструкции все были на русском, мне катастрофически не хватало русского для профессионального роста. Начальником был ленинградский инженер-технолог Владимир Александрович. Он взялся обучать не владеющих русским чухонцев работать на промывке. Утром я работала, а вечером ходила на курсы. Там мне захотелось по настоящему освоить русский язык, я записалась в библиотечный кружок и стала читать книги. В то время прибыло еще несколько партий ингерманландцев и мне было очень интересно с ними общаться. Среди них находился и мой будущий муж, Юхани Вилькки. Мы оформили брак в виде справки с печатью. Позже даже получили от коменданта право купить избушку, но с условием, что она будет подальше от "Невского проспекта", где жили вольнонаемные. Так мы выкупили хижину с насекомыми, но я быстро всё выскребла, вытравила из нее всю живность и привела домик в полный порядок. Мы даже справили нечто вроде новоселья с гостями.   
  Казалось, что мы в сибирской глуши строим социализм, верим в светлое будущее и очень далеки от мировых катаклизмов. А это был 1937 год и на материке свирепствовал Большой террор. Отголоски докатились и до далекого сибирского прииска. Сначала арестовали всех украинцев, не трогали только детей и женщин. Затем критерии арестов стали совсем размытыми. Работу органов мы замечали только утром, когда кто-то не приходил на работу. Было ясно, что за ним ночью приходили "товарищи". Затем государственная коса добралась и до финнов. Сначала забрали соседа Хейкки. Комнату перевернули вверх дном, содрали обои, искали листовки. Потом увели моего дядю, а следующим моего мужа Юхани. Я спросила у товарищей что они ищут, я им помогу. Перерыли всё, разрезали подушки. Подозрительной показалась моя переписка на финском. Но прочитать они не могли, поэтому разорвали и раскидали по полу. Книги на русском проверили, они были легальные и имели библиотечные штампы. Когда мужа увели, я долго сидела на полу среди перьев, тряпок и клочков бумаги. Такая налаженная, вполне сносная жизнь в ссылке опять была выпотрошена как перьевая подушка.    
  После ареста мужа я стала ЧСВН - Член Семьи Врага Народа. Поэтому отношение ко мне на работе стало более настороженным. Через четыре месяца Юхани был отпущен, он вернулся худым, нездоровым. Несколько недель лежал с отсутствующим выражением. Предпочитал лежать лицом у стенке. Но потихоньку отошел, оправился, а мне почти ничего не рассказывал. На руднике его встретили с радостью, наш инженер имел на него большие планы. Странно было то, что за все месяцы ареста ему заплатили зарплату. Так, как будто отбывать заключение в Стране Советов было приравнено к полезной трудовой деятельности. Партийные объяснили ему, что заключение - это не наказание, а нормальная, рутинная "проверка на вшивость". Вроде медосмотра, радоваться надо что отпустили. Мало кто из финнов избежал такого "медосмотра". Поочерёдно забирали, отпускали, потом забирали вновь.         
  Так пришли и к нам во второй раз. Но в этот раз конвоирам повезло, неоспоримый компромат был найден. Очень они этому факту обрадовались. Это был портрет Сталина, но не на стене, как положено, а лежал в виде рулона на полке. Когда я поняла что натворила, то не на шутку перепугалась. Что я наделала! По непростительной беспечности навлекла беду на любимого мужа. Юхани увели снова. Опустошающее горе и чувство вины буквально парализовали меня, я не смогла идти на работу. Врач расценил моё состояние как нервный коллапс и выдал на целую неделю больничный. Но через неделю моё состояние ничуть не улучшилось. Я не могла ни есть, ни спать, ни стоять. Ноги не держали меня и хотелось одного: зарыться в сырую землю и умереть. Тогда меня положили в больничный барак и там я обнаружила что беременна. Это ощущение новой жизни внутри меня странным образом вернули аппетит и желание жить. Если не ради себя, то ради ребёнка.    
  От мужа не было никаких вестей, но официальные лица мне сообщили, что всех арестованных в ту компанию отправили по железной дороге на Дальний Восток на 10 лет без права переписки. В то время я была как беременный зомби, отупела и ничего не чувствовала. Только работала, заставляла себя глотать пищу, спала и строила коммунизм в свою смену. Родилась девочка Марта, очень хорошенькая. Никаких яслей на прииске не было, прав на декретный отпуск никто не давал. Мы объединили усилия с другой мамой, выходили в разные смены и нянчили поочерёдно двух детей. Когда Марте исполнилось полгода, вернулся вдруг Юхани. Еще в более плачевном состоянии чем после первого "медосмотра". Трясущийся, слабый и бледный, таким он не мог работать на прежнем месте. Теперь даже лояльный к финнам технолог Владимир Александрович не сомневался, что Вилькки - это враг народа. 
  Но нашу ситуацию изменил 1941 год, началась война. Отношение к нам в очередной раз изменилось. В столовой мы услышали по радио что Германия вероломно напала на СССР. У многих в столовой пооткрывались рты и еда на столе осталась нетронутой. Несмотря на наше положение, мы воспринимали войну как горе. Таких, которые в открытую радовались бы войне, я не помню. Спецпереселенцев пытались вербовать в армию, но в нашей среде почти не было здоровых мужчин. Даже молодые парни не годились для фронта. Они были хромые, увечные и большинство с силикозом легких. Мы следили за новостями с фронта. Когда Красная армия оставляла города, многие плакали. Смертность и у нас была почти как на фронте, но на смену умершим привозили разношерстный народ. Теперь это были не раскулаченные, а зэки. Мы, спецпереселенцы, теперь были ценными кадрами, старожилами и нам предстояло обучить всему вновь прибывших. Никто не бежал, прииск гарантировал крышу и кусок хлеба. Страна нуждалась в золоте и валюте, поэтому рудник был на привилегированном положении. А тем кто избежал раскулачивания и остался под Ленинградом мы уже не завидовали. В Сибири во время войны было намного лучше.    
  После войны ингерманландцам разрешили возвращаться на родину. За 18 лет моего пребывания в Сибири очень многое изменилось. Уже не нужно было брести по тайге 200 км пешком. На судне мы с Юхани и Мартой добрались до Красноярска, а затем продолжили путь в тёплом пассажирском поезде, а не в скотовозном вагоне. Но в Ленинграде чиновники встретили нас холодно и недружелюбно. Прописывать не хотели и предлагали убираться туда откуда пришли. Это был 1949 год и в Ленинграде хватало всякого бездомного люда. Тогда возникла идея ехать в Петрозаводск к моему кузену. Там, на Кукковке, мы купили дом и прожили вполне счастливо следующие 35 лет.     
  Когда я пишу эти строки в стране идет перестройка. Стало можно говорить о том, о чем раньше было нельзя. Сегодня я запросто могу свернуть портрет Горбачева в рулон и меня не накажут за это. Я уверена, что время когда одни люди могли преследовать других за национальность уже позади. Надеюсь, что будущие поколения не будут знать что такое террор и что такое война. Поэтому именно им мне хочется поведать свою историю. Теперь, когда возраст берёт своё, я всё чаще вспоминаю свою Ряяпювя и мысленно обнимаю те камни, которые проклинала когда-то".    
  ПОСЛЕСЛОВИЕ. В середине 80-ых тётя Аня жила у Марты в одном из высотных домов района Медведково. Она постоянно что-то вязала, мысли её бродили где-то в прошлом. В том числе по берегам Енисея. "Почему тебя на восток как будто магнитом тянет? То в Красноярск, то в Воркуту, то в Магадан. Теперь Камчатка. Мне от одних этих названий становится дурно. Нас туда как телят на бойню везли, а мы только мычали. А ты что там ищешь?" - она смотрела на меня голубыми глазами сквозь большие диоптрии. "Да как-то не дышится мне здесь, под этим прокисшим небом, тётя Аня" - отвечал я ей. Она махала рукой и снова бралась за спицы. Этот жест я понял тогда как "ерунду говоришь". Женщина эта не стала ни антисоветчиком, ни мизантропом, ни русофобом. Свой сибирский опыт она расценивала не как рок, а скорее как ошибку молодости. Была бы поумнее, да прозорливее, легко могла сообразить куда ветер дует и покинуть Советскую Россию вместе с одним из глухонемых братьев еще в начале коллективизации. До финской границы было тогда рукой подать, километров 40. Но была глупа, оптимистична и думала: ничего, обойдется. "Таких как я жизнь на скамейку кладёт и розгами учит. Siperia opettaa" напоминала тётя Аня финскую поговорку. Что в переводе на русский означает  "Сибирь научит". 
..........