Белая лампочка

     БЕЛАЯ  ЛАМПОЧКА


     Он выбежал неожиданным человеком из крайней избы…, изба оставалась метрах в 60-ти слева от моего хода, - замахал руками и что-то прокричал. Мне же оставалось совсем ничего, расстояние мгновения, чтоб сделать последний в его пустой деревне толчок лыжными палочками и покатиться из нее навсегда вниз под горку, - выкатиться на озеро и двинуть обратно - в другую за 12 километров деревню, к своему временному ночлегу. От неожиданности я весь загустел торможением, открикнул: «Аа-а-а!!?».
- Не уходи, - прокричал, - пойдем чай попьем!
- Э-э-э…, - замер я в нерешительности и, снова переходя на крик, - возвращаться надо, темнеть вот-вот…!
- Дойдешь, дорога накатана! - прокричал.
     Я повернул к его избе. Он так же неожиданно, как и выскочил, пропал за угол избы. Подходил с двойственным чувством: с одной стороны - живой теплый человек, единственный в деревне, а может и вообще в этом «углу» озера, позвал к себе в дом, с другой - гаденький холодочек, вдруг там лихая компания, «в гости пришел, значит…, а не ходил бы ты, паря, один-то по пустым деревням!» - и дверь на засов, и вокруг никого… Подошел к избе, обогнул угол и дальше к сенцам, - нет его, пропал человек! Остановился у дверей, секунда одна, ругая…, откуда-то как сверху вдруг его близким голосом: - Ну чего стоишь, заходи, поднимайся! Отстегнул лыжи, открыл дверь и именно что поднялся по ступенькам на верх в его высокие сенцы. Снаружи его голос слышался сверху совсем рядом, внутри же он сидел в дальнем внешнем углу достаточно просторных сеней и уже курил. Как я понял после, это было его всегдашнее смотровое место. - Вы Капустин? - спросил я и поздоровался. - Откуда знаешь?! - удивился искренне. - Табличка!!! Огибая избу, видел прибитую к стене металлическую табличку, сообщавшую, что в этом доме жил Капустин Николай (такойтович), участник ВОВ (другую подобную видел на стене другого - нежилого, пустоглазого дома). - Отец мой! - сказал. - А вас самого как зовут? - Николай. - А по отчеству? - Николаевич! - А, ну да, ну да…, я тоже Николаевич, Михаил…! - Миша, спасибо, что зашел, хоть слово скажем…, сейчас докурю и пойдем в избу чай попьем. После он будет почти каждую свою фразу начинать мом именем. - Вы тут живете, Николай Николаевич? - спросил я и внутренне сморщился от глупости вопроса. - Миша, зови меня просто Николай…, живу здесь, да, с самого рождения. - С хозяйкой? - Я, Миша, бобыль, смолоду девок боялся, так один и прожил. Он докурил и мы пошли в избу. Изба сразу объяла печным теплом и избяным настоем, отдающим наслоениями прошедших жизней. Она была небольшая, но по ощущению просторная изнутри, «зимняя» часть остального большого северного дома. То ли с печки, то ли еще откуда-то на пол твердо спрыгнул кот, такой твердый и уже долго живущий кот, замер на всех своих четырех, словно негнущихся лапах и уставился на нас человечьим взглядом (на меня скорее). - Вот, Миша, с ним и живем! Снимай куртку, присаживайся к столу. Я снял куртку, сразу почувствовав прохладу влажности на спине. Он ушел за перегородку. Я присел к столу и, как движением камеры, стал осматривать слева направо жилье. У стены слева старая железная со «старой» постелью кровать, на противоположной стене вешалка с усталой серой одеждой и моей борзо-оранжевой курткой, правее низкая входная дверь, необычно выкрашенная, большая русская печь, за печью рукомойник с висящим справа «затроганным» полотенцем, железная спинка и часть другой железной с постелью кровати, выступающей из-за перегородки, разделяющей избу до половины как бы на две части, на перегородке сверху фотографии вряд под стеклами в рамках, внизу справа два стула (один венский), стол с когда-то пестрой скатертью-клеенкой (за который и присел), под потолком в центре белым бельмом белая в черном патроне лампочка, энергосберегающая, вызвавшая мгновенный укольчик своей отдельной от всего одинокостью, под лампочкой на полу кот, по-прежнему на всех четырех, смотрит теперь человечьими именно в меня. Хозяин вернулся из-за перегородки с вскипевшим чайником и двумя фарфоровыми кружками, поставил на стол, кинул в обе кружки по чайному пакетику, налил кипяток. - Миша, у меня сало есть, будешь сало? - Спасибо, дядя Коля, просто чай! - Вот, Миша, хорошо как ты меня назвал, так и называй. «Дядя Коля» вырвалось само собой, и это несколько уже странно, - сам давно проскочил жизнь, а все называю себе подобных «дядь-Колями». Как оно так вдруг, где он тот мой розовый конь?! Одни миражи над пустыней собственного прошлого, какая-то общая от всего вспышка… Как и кружка вот моя, стоявшая только что на столе наполненной до краев чаем и уже возвращаемая моей рукой совершенно пустой обратно на стол, сближаясь и воссоединяясь со своей тенью, с которой я разлучал ее несколько раз прежде чем допить чай, не мог же я выпить кипяток разом! - Николай Николаевич, вы с какого года? - Миша, я с 50-го. - Значит вы на 16! - А ты, Миша, с какого? - С 66-го, и у меня сегодня день рождения, юбилейный так сказать, и в рюкзаке маленькая бутылочка коньячку, выпьем по 25, по 25 - 25 февраля?!!! - Миша, так ты уже мальчик второй сорт! Я согласно рассмеялся. - Миша, я тебе, сейчас рюмочку принесу, сам не буду, ты не обижайся, нельзя мне, лекарства..., на операцию скоро. Он снова ушел за перегородку и вернулся обратно с мутной из желтоватого стекла рюмкой, поставил передо мной, я вынул из рюкзака бутылочку, вскрыл, нацедил капельку, поднял рюмку, «Миша, будь здоров!» - сказал он, я выпил, вернул рюмку на стол чуть в сторону от себя, во рту остаточный вкус какого-то лекарства (то ли коньяк такой из сельповского магазина, то ли рюмка лекарственная). Он сидел за столом ко мне так, что белая под потолком лампочка была по вертикали ровно над ним, за его головой, и я невольно переводил свой взгляд на нее, я не мог привыкнуть к бельму ее инородной здесь белизны, она цепляла и цепляла, как новый и единственный имплант меж двух полых износившихся челюстей. - Миша, а ты не с телевиденья? - вдруг спросил он. - Не-е-ет! - удивился я. - Приезжали тут летом одни с телевиденья, снимали часовню нашу деревянную. - Нет, нет, не «с телевиденья». - Не с телевиденья. - повторил он как бы сам себе. Я посмотрел на лампочку. - Миша, а кем ты работаешь? - Рисую я, Николай Николаевич. - Так ты художник!!! - Надеюсь, что да. - Миша, а ты что рисуешь? Природу, наверное, любишь рисовать? - Не совсем, трудно объяснить. - А тебе, Миша, платят за рисование, или как? - «Или как», Николай Николаевич. - А как же ты живешь?! - Нормально, как все, вдыхаю и выдыхаю... - Миша, а ты давно рисуешь? - С детства. - Миша, и ты всю жизнь так рисуешь?  - Всю, Николай Николаевич. Он замолчал. Молчал примерно минуту, потом проговорил медленно и снова как будто сам себе: - Всю-ю жи-и-изнь… - и опять замолчал. Казалось, он о чем-то думает. В который раз я посмотрел на лампочку. - Миша, а «черный квадрат» это картина такая, или это просто так говорят? - Картина, Николай Николаевич. - Миша, и, что в ней нарисовано? - Квадрат. - И все, и больше ничего?! - Да, больше ничего. - И большая она картина? - Картина нет, маленькая, но квадрат в ней большой. Было видно, что он хочет еще что-то про это спросить, но, видимо, не придумав что, промолчал. Я снова почувствовал на себе человечий взгляд кота, стоявшего на полу все так же на всех четырех левее и позади хозяина. - Миша, ты куришь? - спросил он-хозяин. Я ответил, что нет. Он сказал, что еще покурит, но уже здесь в избе, и, словно извиняясь, сказал, что отойдет к печке, чтоб не мешать мне дымом. Встал из-за стола, отошел к печи, присел на табуретку, закурил. Лампочка опять притянула мой взгляд, который я тут же снова перевел вниз на кота, который в этот момент потушил свои в меня человечьи, развернулся и пошел к хозяину, подошел, потер всего себя о его ногу и двинулся за перегородку, и я видел еще половину его движения, полпрыжка (обрезанного перегородкой) на другую кровать. Потом я что-то спрашивал, Николай Николаевич отвечал, например, про хлеб, что покупает или заказывает кому попутному сразу несколько булок и запихивает затем в морозилку, или про то как молодым работал в Мурманске, как потом умер отец и мать с коровой одни остались, и, что ему пришлось возвращаться обратно, про 12 лет, которые отработал почтальоном, и, что не только вплавь, но и ногами исходил все озеро. Сам он тоже спрашивал, задавая иногда неожиданные вопросы, например, сказав-спросив: «Я, Миша, не знаю истории, сейчас Сталина снова возвеличивают, ты как думаешь, он какой был?!».
     Нужно было возвращаться, сумерки ощутимо густели и начиналась как будто бы и впрямь метель. Я сказал ему, что мне пора, что впереди еще обратные 12 километров и не хотелось бы заблудиться, если разыграется вдруг настоящая метель. Он сказал, что дойду, что главное никуда не сворачивать с накатанного снегоходами пути, а вешки, сказал, и в темноте видно. Еще сказал, что никогда в темноте при метели не включает фару на снегоходе, чтоб небесный снег не стоял в свете стеной и не закрывал их (вешки), что недавно один какой-то поехал в метель по темноте, ехал со светом да сбился с дороги, снегоход увяз, зарылся, прогрызся гусеницей до самого льда, а на льду под снегом вода, бросил его, сам долго бродил, заблудился, ночью на его деревню вышел, ввалился к нему в избу мокрый, промерзший, без одной рукавицы и в один миг прям тут же на полу и уснул. - Я, Миша, дверь никогда не запираю. Надев куртку, я посмотрел на ту другую кровать, видную теперь от двери полностью, кот лежал на ее середине в позе дремлющего, многократно уменьшенного старичка.
     Вышли в сенцы, Николай Николаевич попросил присесть и посидеть с ним еще, пока он снова покурит, присел в свой угол и закурил. - Вот, Миша, спасибо, хоть слово с тобой сказали.

     Потом я уходил. Я возвращался в ускоренном, но ровном темпе. Шел, не сбиваясь, по тверди накатанного следа, обозначенного с обеих сторон редкими вешками, шел и уже заранее видел, как вернусь к другой своей временной большой русской печке, заложу в нее подсохшие с утра толстые березовые поленья, подожгу их, начну готовить на электроплитке скромный, но нахоженный за день ужин (что и будет моим вечерним «юбилейным рестораном»), одновременно же открою ноут и, войдя в Word, наберу на клавиатуре первые два слова «Белая лампочка».
     Погода за день поменялась три раза: утром, когда, расспросив рыбаков, я, не зная о его существовании, брал направление на его деревню, слепило вовсю солнце, потом, примерно на 6-м километре, стало затягивать, солнце то пропадало, то снова появлялось, сыпавший иногда снежок превращался в золотой пух и напоминал летний слепой дождик, и над его деревней солнце поначалу тоже пробивалось, но ближе к вечеру, когда собрался уходить, затянуло конкретно и по ощущению должна была вот-вот начаться метель, и в легкую после «чая» метель я и уходил, а уже ближе к своей «снятой печке», последние два-три километра шел в компании со своей собственной тенью, сильно укороченной сиявшим сверху ярким полумесяцем, висевшим, казалось, с непривычной стороны (по непривычке к местному пространству).

     P.S.
     Сегодня я позвонил ему - в его деревню, в его избу, позвонил уже из марта и из своей мастерской более чем за тысячу от него километров.
- Миша, вот хорошо, что ты позвонил, меня, Миша, знобит что-то с утра…, и кот ночью на печь ушел, всегда спит в ногах, а тут вдруг ушел… Я, Миша, сегодня баню буду топить, на операцию в Архангельск поеду, позвонили, очередь подошла, помыться надо.
- А как же кот?
- Вот, Миша, то-то и оно, один будет жить. Он, Миша, хороший у меня кот, он дождется.
- Так как же он один?!
- Я, Миша, человека одного попрошу, будет приезжать иногда печь протапливать, заодно и его покормит.
- А, когда вернетесь?
- Дней через 15, числа 20-го.
- Я позвоню вам, Николай Николаевич, 20-го!
- Позвони, Миша, позвони, и вообще, Миша, звони.
Я стал спрашивать о погоде, о Архангельске - как он будет туда добираться, еще о чем-то. Он на все отвечал старательно, бережно подбирая слова. Большая белая лампочка, энергосберегающая, висела над нашим разговором, под потолком в центре моей мастерской, - цепляла мой взгляд.



     Февраль-март 2026