Литературная клятва Булгакова

     В мае 1923 года  из-за границы в Москву приехал  Алексей Толстой. Знакомые до этого заочно (по работе в сменовеховском журнале «Накануне»), Толстой и Булгаков встретились лично. 
     Один - к тому времени уже известный маститый писатель,  другой – начинающий, ещё только завоёвывающий своё место в литературе, но сразу же Толстым замеченный и выделенный среди других молодых авторов. 
     И впоследствии Толстой относился к Булгакову с неизменным дружелюбием, высоко оценивая его творчество. Булгаков же со свойственным ему вообще критическим взглядом в отношении других людей, не раз высказывался о «красном графе» в осуждающем тоне, обвиняя того  в приспособленчестве. 
     Сколько в этих осуждающих высказываниях было предвзятости, идущей  от зависти к тому, что граф очень хорошо устроился при советской власти  - и материально и во всех иных отношениях, можно только догадываться. Однако булгаковская предвзятость никогда не распространялась на качества Толстого как писателя.
      Талант Толстого Булгаков ставил очень высоко. Более того, автор «Хождения по мукам» принадлежит к тем писателям, у которых Михаил Афанасьевич сознательно учился писать (1*.)  И к суждениям о литературе которых прислушивался самым внимательным образом.      
     Среди дневниковых записей Булгакова касательно Толстого есть одна, особенно интересная в контексте анализа «Мастера и Маргариты», запись.

     «Сегодня я с Катаевым ездил на дачу к Алексею Толстому (Иваньково). Он сегодня был очень мил. Единственно, что плохо, это плохо исправимая манера его и жены богемно обращаться с молодыми писателями.
     Все, впрочем, искупает его действительно большой талант.
     Когда мы с Катаевым уходили, он проводил нас до плотины. Половина луны была на небе, вечер звездный, тишина. Толстой говорил о том, что надо основать нео[реальную] школу. Он стал даже немного теплым:
     — Поклянемся, глядя на луну...
     Он смел, но он ищет поддержки и во мне и в Катаеве. Мысли его о литературе всегда правильны и метки, порой великолепны».
     Дали ли писатели клятву под Луной? Михаил Афанасьевич обрывает в этом месте запись. Я думаю, что, конечно, дали. Не могли же Булгаков и Катаев ответить отказом на предложение Толстого.   

                .......

     Когда речь заходит об А.Толстом в связи с Булгаковым, почти в обязательном порядке говорится, что Михаил Афанасьевич «завёл» себе три жены, потому что слышал от Толстого о такой необходимости - иметь три жены - для писателя. В творческих целях, конечно. У самого Толстого их было аж четыре.
     Не буду оспаривать влияние старшего коллеги на Булгакова по части личной жизни. Хотя было предостаточно иных примеров для подражания – Толстой, Достоевский, Пушкин. У Гоголя так и вообще ни одной жены не было.
     Впрочем, времена меняются, и, может, для писателей более позднего времени, чем то, в какое жили упомянутые классики, наличие трёх жён действительно превратилось в настоятельную необходимость. Во всяком случае, в творчестве самого Михаила Афанасьевича каждая смена жены знаменовала наступление нового творческого этапа.
     И, если он последовал совету Толстого, то это явно пошло на пользу ему, как автору, и нам, как его читателям. Сколько бы мы ни морализировали на этот счёт.
     Даже ощущение вины, которое Михаил Афанасьевич испытывал в отношении первой жены, Татьяны Лаппы, сыграло немалую роль в описании  мук совести Пилата.  (А он, как известно, очень хотел увидеть её перед смертью, чтобы  попросить прощения).
     Если Булгаков прислушивался к мнению Толстого по поводу писательских жён, то тем более он  прислушивался к его мнению касательно самой литературы, самого писательского труда.
     Поэтому я не думаю, что он из вежливости пошёл навстречу Толстому и принёс клятву формально.
     Нет, я уверена, что он-то как раз  отнёсся  к акту «присягания на Луне» с полной серьёзностью. Это значит, что он стал осмысливать свой путь в литературе, сознательно выстраивая его в соответствии с определёнными принципами. Тот именно путь, который и привёл его в итоге  к «Мастеру и Маргарите».
     Эта литературная клятва стимулировала творческую рефлексию и без того присущую Булгакову, придав ей законченность, а его писательскому труду методологический и методичный характер.   
     С этой точки зрения показательно  знаменитое  письмо Булгакова к Правительству СССР (март 1930).
     Необычайно смелое,  далёкое от конъюнктурных соображений, открыто бросающее вызов тогдашним идеологическим установкам в отношении литературного дела оно интересно ещё и тем, что отражает результат размышлений Булгакова о его месте в  литературе. О том, что он уже ясно отчёт себе отчёт, кому и в чём он наследует из своих предшественников в русской литературе и что привносит в неё от себя.   
     Безусловно, цензурные притеснения, которые испытывал Булгаков (от ненавистного Главреперткома), травля в прессе немало поспособствовали развитию авторской  саморефлексии Михаила Афанасьевича. Но упорство, с которым он «гнёт свою линию» свидетельствует, что эта «линия» была продуманной, для себя однозначно сформулированной и сознательно отточенной.
     В этом письме Булгаков называет себя мистическим писателем. Хотя это сказано как бы попутно, в разъяснение того, что Михаил Афанасьевич  говорит о себе как о сатирике, прибегающем к использованию "чёрной и мистической краски", однако именно данная в скобках формулировка "я - мистический писатель" служит его действительным, отличительным самоопределением.
            
                .......

     Целью булгаковского письма правительству было получить возможность выехать из СССР, и поэтому Михал Афанасьевич обстоятельно обосновывает несовместимость своего творчества с советским строем и невозможность своего существования в качестве писателя в советской стране.   
     Текст письма – честная писательская самохарактеристика Булгакова.
     Михаил Афанасьевич говорит, что он – писатель-сатирик, изображающий «бесчисленные уродства нашего быта», а главное – «страшные черты моего народа».
     И что он – писатель, «упорно» изображающий интеллигенцию как  «лучший слой в нашей стране», пытающийся «стать беспристрастно над красными и белыми».
Характеризуя себя как сатирика, Булгаков указывает на критическую направленность своих произведений и, естественно,  на объекты своей критики.
Это – «наш быт», т.е. советский быт, вся советская повседневность,    включающая в себя проблемы, связанные бюрократизмом, дефицитом, социальными привилегиями и т.д.   
     Советский быт уродлив. И в глазах Булгакова его «уродства» - вовсе не не случайное и временное явление.
     В следующей фразе Булгаков говорит о том, он испытывает «глубокий скептицизм в отношении революционного процесса, происходящего в моей отсталой стране», противопоставляя «излюбленную и Великой Эволюцию». (характерно это вызывающее написание с заглавной буквы - явно в пику написания определения «великая» применительно к Октябрьской Социалистической революции). И эта фраза не оставляет сомнений, что писатель считает советский быт, как порождённый революционным процессом, уродливым, так сказать, по праву рождения.
     Но и сам революционный процесс, столь ненавистный Булгакову, в свою очередь  есть, с его точки зрения, порождение «страшных черт моего народа». Построение текста Булгаковым подводит именно к такому выводу. А, если вспомнить мужичков-«богоносцев» из «Белой гвардии», то и на этот счёт не останется никаких сомнений.
     Характеризуя себя в качестве интеллигентского писателя, Булгаков указывает уже на положительный объект своего литературного творчества.  Он открыто называет интеллигенцию, не пролетариат, «лучшим слоем». А, следовательно,  это интеллигенцию, опять-таки не пролетариат, он считает движущей социальной силой развития отсталой России, осуществимого, по его мнению, только в виде Великой Эволюции.
     Это, конечно, прямой вызов марксистской пролетарской идеологии. Булгаков не говорит прямо, как его проф. Преображенский в «Собачьем сердце»  «Я не люблю пролетариата». Но соответствующую мысль выражает довольно ясно и определённо.
     Таким же открытым вызовом является и заявленная Булгаковым беспристрастность, поскольку это никак не способствовало снятию с него подозрений в белогвардейщине. В логике марксистско-ленинского подхода «третьего не дано» - или-или.   
     А, называя интеллигенцию лучшим слоем, Михаил Афанасьевич осмеливается выразить несогласие с ленинской оценкой интеллигенции, высказанной вождём революции в довольно грубой форме. То есть бросает вызов уже лично самому Ленину.
     Таким образом, Булгаков в письме правительству чётко и ясно формулирует, о чём именно или о ком он пишет и  каково его отношение к тому, о чём пишет.
     Советский быт и психология (менталитет) народных масс, вовлечённых в революционный процесс с одной стороны, а именно - с критической,  интеллигенция волею судеб брошенная в водоворот революции, её психология (менталитет), и её ведущая роль в развитии страны (и народных масс)- с другой, - вот объекты-предметы литературного творчества писателя. И эта отличительная (содержательная) особенность булгаковского творчества найдёт своё полное выражение в "Мастере и Маргарите".   
     Но в этих характеристике Булгаковым себя как сатирика и как интеллигентского писателя, самой по себе, ещё ничего не говорится о том, как именно он пишет, с позиции каких литературно-художественных принципов.
     А вот когда Булгаков называет себя мистическим писателем, он даёт себе уже более сущностное определение.
                .......               
 
     Так что – аттестуя себя мистиком, Булгаков  противопоставляет себя писателям-реалистам? Ничуть не бывало.
     В письме правительству он говорит о себе как о продолжателе традиций русской классической литературы – сатиры Салтыкова-Щедрина, которого называет здесь своим учителем, и «Войны и мира» Толстого.
     Несомненно, что Булгаков проявляет намеренную избирательность.  Он указывает только на тех писателей, которые не вызывали у революционной власти нареканий и реализм которых не вызывал никаких сомнений. Не упоминая о Гоголе (которого он тоже называл своим учителем, причём, в  более интимной формулировке, а потому и более значимой)(2) и о Достоевском (влияние которого ощутимо в «Белой гвардии» в не меньшей степени, чем Толстого).
     Но Булгаков нисколько не кривит душой. Влияние Салтыкова-Щедрина и, в особенности, Толстого на его творчество не подлежит сомнению. Он лишь подчёркивает свою приверженность реализму.
     Что же тогда получается? Как совместить то, что Булгаков считает себя  мистическим писателем и одновременно продолжателем традиций русского реализма?   
     Вернёмся к литературной клятве, которую он дал под луной вместе с Толстым и В.Катаевым. В чём она состояла? В том, чтобы пролагать новое направление в литературе, оставаясь при этом на почве реализма, т.е. не уносясь в пространство чистого вымысла.
     Письмо правительству фиксирует результат размышлений Булгакова в направлении, заданном принесённой клятвой, достигнутую им к тому времени степень самопонимания как писателя.
     Алексей Толстой говорил о необходимости выработки неореализма. Но неореализм – это определение, указывающее только на некую форму реализма, отличную от традиционного реализма и не более того.
     Писатель, «подписавшийся» под идеей неореализма, должен был наполнить её конкретным содержанием: если не традиционный реализм, не реализм предшественников – русских литературных классиков, то какой именно? В противном случае неореализм, как определение по преимуществу отрицательное, остаётся пустым и мало что дающим творческому процессу.
     Мы, конечно, привыкли к понятиям «социалистический реализм», «критический реализм», в которых фиксировалось различие между послереволюционной  и дореволюционной литературой. Но это не само собой разумеющиеся понятия, как бы существовавшие всегда.
     Первое было введено председателем Оргкомитета СП СССР И. М. Гронским в «Литературной газете» 23 мая 1932 года, второе  М. Горьким на Первом съезде советских писателей в 1934 году.
     Разговор же между Толстым, Катаевым и Булгаковым, закончившейся принесением клятвы, состоялся намного раньше  - в 1923 году. И булгаковское письмо правительству было написано раньше. А подводило оно к совсем другому виду неореализма, чем социалистический реализм, - к реализму мистическому.   
     Булгаков не использует в письме словосочетание «мистический реализм». Но явно имеет его в виду. Благо, что благодаря Н.А.Бердяеву оно уже существовало и имело под собой философское обоснование в качестве вполне определённого понятия.   

                Продолжение следует               



1. Булгаковеды отмечают, что Булгаков начал писать «Белую гвардию»* под влиянием "Хождения по мукам" А.Толстого и иногда называют "Белую гвардию" "Братья" по аналогии с "Сестрами" Толстого. Косвенно это подтверждается следующей  записью в булгаковском дневнике (сентябрь 1923 г.): "Толстой рассказывал, как он начинал писать. Сперва стихи. Потом подражал. Затем взял помещичий быт и исчерпал его до конца. Толчок его творчеству дала война".
2. "Учитель, укрой меня свой чугунной шинелью" - фраза  из письма Булгакова своему другу и первому биографу Павлу Попову в письме от 25 января 1932 года. Имеется в виду памятник Гоголю в Москве (автор -Николай Андреев).