Озеро Намцо

         Мы были в пути уже пять дней. Машина ползла по серпантинам, поднимаясь всё выше. С каждым поворотом воздух становился всё прозрачнее и всё тяжелее. За окном проплывали перевалы с разноцветными молитвенными флагами – они трепетали на ветру, как лоскутья чьих-то старых молитв.
         Гид всё время говорил одно и то же. На каждой остановке, у каждого пригорка он поворачивался ко мне с одним и тем же выражением лица – немного заботливым, немного назидательным – и повторял: «Высокогорье не прощает. У вас заболит сильно голова. Отдыхайте. Не спешите. Пейте воду. Дышите медленно».
            Я кивала. Смотрела в окно. И внутри меня поднималось глухое раздражение.
Это постоянное «у вас, у вас, у вас» казалось мне каким-то театральным, почти назойливым. Мне хотелось просто ехать, смотреть, дышать – а он все время напоминал мне о моём теле, о моей слабости, о какой-то надуманной угрозе.
          Я тогда ещё не знала, что высота не спрашивает ни опыта, ни самоуверенности. Что она бьёт без разбора – и бьёт именно тех, кто слишком много о ней говорит.
           К озеру мы приехали уже затемно. Я вышла из машины – и меня обдало холодом.
Не просто прохладой, а настоящим, колючим, мокрым холодом, который пробирает до костей. Воздух здесь был такой разреженный, что каждый вдох приходилось делать усилием – будто ты пьёшь воду через слишком тонкую соломинку.
           Передо мной лежало Намцо. Огромное. Серо-голубое. Такое, что противоположный берег терялся в дымке, и казалось, - это не озеро, а море, забытое кем-то в горах.
          
           Великий Тибет!
           Здесь кладезь богов,
           Все тайны  в горах
           У священных озер.

           Тибетский паломник
           В поклонах идет,
           Флажки на ветру
           Разносят свой цвет,
           Мантры им вторят
           Горным эхом в ответ.

           Здесь воды святые,
           Они манят всегда,
           И их охраняет
           Вершин гор череда
         
          На мелководье, прямо в воде, стоял белый як. Украшенный цветными лентами, с колокольчиками на рогах. Местные тибетцы подвели его сюда специально – туристы фотографируются, платят, уходят. Як стоял неподвижно, будто привыкший к этой роли, и только ноздри его подрагивали на холодном ветру. Я посмотрела на него, на воду, на теряющийся в тумане дальний берег – и почувствовала, как что-то внутри сжимается. Вот оно. То самое место, ради которого стоило терпеть пять дней дороги.
        Я опустилась на колени у самого берега. Серо-голубая гладь плескалась тихо, почти ласково. Я протянула руку и зачерпнула воду ладонью – просто чтобы почувствовать её.
Чтобы прикоснуться к этой святыне так, как меня учили с детства. В культуре христианства святая вода – это  благословение. Её пьют, ею крестятся, ею умываются.
Прикосновение – это молитва.
      И вдруг за спиной – резкий голос. Я обернулась. Молодая китаянка, размахивая руками, что-то быстро, гневно говорила. Я не понимала всех слов, но смысл был ясен.
Воду трогать нельзя. Это святыня. Я оскверняю её.
       Я замерла с полными руками воды. Странно, но мне не стало стыдно. Я завидовала белому яку, который мог стоять в воде. Во мне поднялась волна возмущения. Была сломана моя мечта – прикоснуться к святыне так, как я умела. Я выпрямилась, вылила воду обратно в озеро и пошла прочь. Не оглядываясь.
       Я пошла бродить. Рядом с отелем стояли странные здания – квадратные, приземистые, похожие на ангары или сараи. Серый бетон, маленькие окна, тяжёлые деревянные двери. Я знала, что это храмы. Двери были заперты. Уже поздно. Внутри прячутся святыни. Вся сдержанная энергия в течение пяти дней ожидания приезда,
запрет на прикосновение к воде, мрачные пророчества гида о моем здоровье, - всё двигало меня к святыням так, будто не было преград. Молодой монах в бордовой одежде
задал короткий вопрос: «Открыть ?». И стал открывать тяжелые засовы на одной двери, потом на другой. Открыл все двери.
Я вошла. И сразу – запах. Густой, сладковатый, тяжёлый. Топлёное масло яка, благовония,
старое дерево, воск. Тусклый свет свечей выхватывал из темноты статуи Будды с добрыми полуприкрытыми глазами, яркие танки на стенах, алтари, заставленные чашами.
Монах открывал одно помещение за другим. Я шла за ним, и с каждым шагом что-то во мне затихало. Он не говорил ни слова. Задерживался до тех пор, пока я всё, что меня интересует рассмотрю.
      Когда я вышла обратно на холод, в ушах ещё звенела тишина тех помещений. Я поняла, что я ещё хочу к озеру, хочу прикоснуться к воде. Я завтра рано утром приду к воде.
         Направилась к ступе. Она была облита застывшим воском, жёлтая, будто живая от тысяч свечей, которые зажигали здесь паломники. Вечерний свет делал её почти тёплой.
Тут я заметила, что за мной кто-то наблюдает. Молодая тибетская пара – парень и девушка, стояли неподалёку и смотрели на меня. Не злобно, не с осуждением – а с каким-то детским, открытым восхищением. Они не отводили глаз. Не уходили. Просто стояли и смотрели. Мимо нескончаемым потоком двигались паломники.
          Может хотели о чём-то спросить, может просто не могли наглядеться на чужестранку
в их далеких горах. Глаза встретились. Были сделаны совместные фото. Добрые прикосновения к плечу. «Всё хорошо» - говорил этот жест. Они улыбались. И наконец ушли.
            Я посмотрела на ступу, на темнеющее озеро, на их удаляющиеся фигуры – и решила: утром я вернусь. Когда будет светлее. Когда поменьше людей. Чтобы спокойно побыть наедине с этим местом.
             Проснулась очень рано. Было ещё темно – три, может быть, четыре часа утра. За окном лавина дождя. Не просто ливень, а стена воды, которая обрушивалась с неба. Гроза. Молнии разрывали темноту, и в их свете я видела озеро – теперь оно было чёрным, сердитым, чужим. Гром бил так, что, казалось, дрожат сами горы.
            Я вспомнила собак. Вечером их было много – бродячие тибетские псы, они бродили вокруг отелей, вокруг монастырей, вокруг всего. Днём они спокойны. Ночью – нет. А в грозу, в темноте, на высоте почти пять тысяч метров – они наверняка были где-то рядом, прятались под крыльцом, сторожили. Мне стало страшно. Я не пошла на озеро.
Вечерние попытки продлить прибывание на озере ни к чему не привели. Не помогли даже звонки из Пекина директору турфирмы. Отъезд утром, после завтрака.
            И тут я вспомнила о нём. О гиде. О том самом, который с первой встречи пугал меня головной болью. Который раздражал меня своими предостережениями. Который теперь сам мучился – высота била его беспощадно. Вчера он держался за голову, был бледный, несчастный. На телефонный звонок ответил сразу. Через пять минут водитель и гид загрузил мою сумку в машину. Было ощущение, что они ждали под дверью моей команды к отъезду. Гид выглянул из машины – и я увидела в его лице такую благодарность, такую тихую радость от того, что мы уезжаем, что мне стало почти неловко. Мотор заурчал, дворники заработали в бешеном ритме, разгоняя на стёклах потоки воды. Я смотрела в зеркало заднего вида – как удаляется отель, как исчезает в грозе озеро, как скрываются за поворотом силуэты ступ и храмов. Гид сидел рядом с водителем, молчал, только иногда прикрывал глаза от боли. Я смотрела на его профиль - 
на морщинки у глаз, на напряжённые скулы – и вдруг поймала себя на странном чувстве.
Не раздражения. Не злости. А какого-то тихого, почти невольного милосердия.
             Странно, как путешествия ломают наши ожидания. Я ехала за покоем. За духовным опытом. За моментом, когда можно прикоснуться к святыне в полном молчании, на рассвете, наедине. А получила урок человечности.
              Я так и не осталась у ступы на рассвете. Не прикоснулась к воде в тишине. Не услышала того самого трепета, о котором мечтала. Но в тот момент, когда он сидел,
держась за голову, а дождь ударял по крыше, во мне вдруг поднялось не раздражение , - а сострадание.
Может быть, именно так и выглядит буддийское милосердие в реальной жизни: не в красивых словах, не в ритуалах, а в простом решении: «Ладно, уедем. Тебе плохо, и это важнее моих планов». Намцо так и осталось для меня озером в этом месте, к которому я не смогла прикоснуться так, как мне хотелось. Но, кажется, я всё равно его получила. Не в виде рассвета над озером. А в виде тихого решения уехать в предрассветную грозу, в темноте, ради человека, который всю дорогу боялся за мою голову, а в итоге страдал от своей.