Океан, Свема, 86-й...

   Пейзаж, сфотографированный с большой высоты, — нечто иное… В особенности, если это водное пространство. Ритм океанских волн, схваченный затвором фотокамеры, определяет настроение, отчасти меланхолическое, которое подчеркивается чёрно–белой тональностью и умеренным зерном фотоснимка.

   Полоса песчаного берега в нижнем правом углу — утлая опора для стороннего взгляда. Текучий песок, переметаемый ветром, уступает, сдаётся материнской опеке воды.

   Две фигурки внизу, — две цепочки следов, — бредущие по диагонали. И диагональ прибойной кромки, падающей к берегу. Вечный ритм океана, неизменный от дней творения.

   Эти двое вот–вот скроются за правым обрезом фотографии. Только и останется — следы на песке. Придёт очередная волна, и мир вернётся к исходному: до смысла, до человека. Вещи — острова в череде воспоминаний.

   Вещь несёт печать личности и времени. Превращая вещь в фетиш, я наделяю её магической силой. И вещь выходит из–под моей власти. Вот уже вещь владеет мной. Здесь история крови, сумрачные долины духа. Огонь, острый клинок, деньги, партийные стяги...

   На моей ладони катушка чёрно–белой фотоплёнки: фабрика «Свема», 32 единицы чувствительность, 86–й год выпуска. Я достал эту катушку из полузабытых загашников советских времён, пусть на дворе другая эпоха, в надежде, что плёнка, хотя и старая, ещё поработает.

   Мне осталось лишь зарядить плёнку в фотокамеру.

   Я фотографировал океан с высокого мыса. Моему взгляду не за что было зацепиться. Редкая птица нарушит однообразие. Где–то на горизонте — дым корабельной трубы, титаники и айсберги, всё будущее мира.

   Я не был различим и самому себе, ибо человек выступает из пейзажа, когда пейзаж обретает смысл, отличие и непохожесть на другое, виденное уже не раз, когда присутствует след автора, печать его судьбы. И я бездумно фотографировал катящиеся волны, похожие друг на друга, столь же монотонные, как складки камня на теле земли. Я искал человеческое в безжизненности берега и океана, и я нашёл его. Обнажённые мужчина и женщина, — они вышли из–под моей скалы и уходили по диагонали в поле видоискателя фотокамеры, оставляя следы на влажном песке. Я не видел их лиц, — умеренный «телевик» ненамного сжимал пространство. Но мне казалось, я узнаю идущих.

   Они шли, взявшись за руки. И я фотографировал этих небожителей, пока ещё позволяла возможность моего объектива, пока низкое встречное солнце не загорелось оранжево в призмах и стёклах фотокамеры.

   Напряжение фотоснимка определяется отсечённым. Невидимое определяет интригу. Ограничивая поле зрения, я подчёркиваю значимость того, что попало в объектив. Присутствие мира за границей фотографии значительно и неоспоримо. И зрители, которые ещё будут.

   Те, внизу, у кромки прибоя, не подозревают о человеке с фотоаппаратом. Они слишком поглощены пространством воды и неба, две планеты, планиды, два спутника, захваченные взаимным притяжением.

   В удачные дни, когда дело сделано, ты понимаешь: там, на плёнке, что–то получилось, событие, поворот.

   Я отдал негатив чреву сканера. И свет, и тени стали сухой цифрой. Наконец, кристаллический мозг машины возвращает увиденное мной.На экране 19–ти дюймового монитора я вижу идущих по берегу. Это опять взгляд с высоты. Но почему мне так мучительно знакомы сутулая мужская спина, бёдра обнажённой женщины, слишком белые на исходе лета, эти волосы, в беспорядке брошенные на плечи? И я даю максимальное увеличение…

   Горбачёв, Перестройка, Гласность. Я женат и, кажется, счастлив.
Время набегает океанской волной. Время перемен, когда вокруг только и ждут славы и хлеба, которых будет вдоволь. На краю лета, вдоль кромки воды и пены, мы бежим голышом. Мы не хотим меняться. Океан, он будет и завтра такой же. И песок, и это небо. Мы останемся прежними, не правда ли? Вот только солнце уходит за край воды. И косая тень от скалы ложится на песок. Тень — она всё тяжелее. И тот фотограф над обрывом… В заходящем солнце его оптика, следя за нами, бликует и колет глаза. Я показал его тебе, а ты засмеялась:
— Пускай! И я согласился:
— Ладно, чего там! Пусть фотографирует!

   Когда тебе 25-ть, ты щедр, как Крез. Ты молод и силён. Тебя не убудет.
Мы оставляем себя в вещах.

   Серебро фотографического изображения переходит в связанное состояние. Образ выцвел и поблек. Прежние кумиры горбятся осклизлым мрамором в вечнозелёной тени. Демократия не пьянит, как в молодости, и отдаёт затхлостью.

   В избытке пришли другие вещи.