Чеченцы старины. Нравы. Битва за Шарой. Потто

Русский военный историк Василий Потто в своей книге описывает чеченцев глубокой старины, междоусобицы чеченцев старины, противостояния общим врагам, характер и также случай междоусобной войны, где будут упомянуты чеченцы-шароевцы. Потто пишет — Под именем Чечни известна обширная страна, расположенная в неопределённых границах, которые приблизительно совпадают на севере с Тереком и Качкалыковским горным кряжем, отделяющим её от Кумыкской степи, на востоке — с рекой Акташем, за которой начинается уже собственно Дагестан, на юге — с Андийским и Главным Кавказским хребтами и на западе — с верхним течением Терека и Малой Кабардой, представляющей собой по населению уже полу-чеченский, полу-кабардинский край. И только покорив Чечню, можно было рассчитывать принудить к покорности и мирной жизни горные народы восточной полосы Кавказа. Но ничего не было труднее, как подчинить какой-либо власти не столько полудикий чеченский народ, как дикую природу Чечни, в которой население находило себе непреодолимую защиту. И первые попытки русских посягнуть на неё и проникнуть внутрь страны — экспедиция Пьери при графе Павле Потёмкине и булгаковский штурм Ханкальского ущелья — разрешились кровопролитнейшими эпизодами, а после Булгакова больше уже не возобновлялись. И природа и люди Чечни стояли крепко на страже своей независимости. Топографически Чечня распадается на две весьма отличные друг от друга части: южную — нагорную и северную — плоскую, обе одинаково покрытые вековыми лесами. Здесь же, главным образом, в лесистой Чечне, шла суровая борьба свободных горских племён с северным колоссом, тут, что ни шаг, то след битвы, что ни река или аул, то историческое имя, связанное с кровавым эпизодом и памятное часто не одному Кавказу. Среди этой-то суровой природы жило оригинальное племя, воспитанное вековой борьбой с внешними врагами и закалённое внутренними междоусобиями.

Чеченцев обыкновенно делят на множество групп, или обществ, давая им имя от рек и гор, на которых они обитали, или от значительных аулов, обнаруживавших влияние на другие. Таковы алдинцы, атагинцы, назрановцы, карабулаки, джерахи, галгаевцы, мичиковцы, качкалыковцы, ичкеринцы, ауховцы и прочие и прочие. Но это разделение чеченского народа на множество отдельных родов сделано, однако же, русскими и в строгом смысле, имеет значение только для них же. Местным жителям оно совершенно неизвестно. Чеченцы сами себя называют нахче, то есть народ и название это относится одинаково ко всем племенам и поколениям, говорящим на чеченском языке и его наречиях.

Старики чеченцы расскажут вам, что в дремучих, непроходимых лесах богатой плоскости, простирающейся от северного склона дагестанских гор по Сунжи, ещё не так давно рыскали только дикие звери и совершенно не встречалось следов человеческого существования. Лишь назад тому не более двухсот пятидесяти лет на эту плоскость спустилось с гор Ичкерии несколько горских семей и следуя по течению вод, поселились в нынешней лесистой Чечне, на плодородной почве по Аргуну, Гойте, Гехе и другим притокам Сунжи. Чеченцы и поныне считают Ичкерию своей колыбелью и знают имя Начхоо, как имя своего родоначальника. Вот что говорит об этом старинная чеченская песня. Неохотно приближаемся к старости, неохотно удаляемся от молодости. Не хотите ли, добрые молодцы, храбрые потомки Турпаля Начхоо, я спою вам нашу родную песню. Как от удара шашки о кремень сыплются искры, так и мы явились от Турпаля Начхоо. Родились мы в ту ночь, когда щенилась волчица, имена нам даны были в то утро, когда голодный барс рёвом своим будил уснувшие окрестности. Вот мы кто — потомки Турпаля Начхоо. Укрытые от хищных соседей вековыми лесами и быстрыми горными речками, чеченцы долго жили спокойно и мирно, пока хищные кумыки, начавшие распространяться по Сулаку и Аксаю, не встретились с ними на Мичике. Тогда и кумыки, а вслед за ними ногайцы и кабардинцы — народы исконно воинственные, проведав о богатых соседях, сделали их предметом своих постоянных кровавых нападений и грабежей. Эти-то тяжкие обстоятельства, вечная необходимость защиты и отпора, по преданию, быстро изменили характер чеченцев и сделали племя самым суровым и воинственным народом из всех племён, обитавших тогда на Кавказе.

Но возникшее сознание собственной силы вызвало уже среди самих чеченцев хищнические инстинкты и не довольствуясь обороной, партии смельчаков их стали вторгаться к соседям и опустошать их земли. К этому периоду чеченской истории относится сохранившееся в народе предание о нашествии на них тавлинцев, под именем которых разумелись жители соседней с ними Горной Чечни. Это бывшие одноплеменники, завидуя их благосостоянию, огромным скопищем спустились к ним за добычей. Они вышли на равнину из Аргунского ущелья, где ныне крепость Воздвиженская и направились к ущелью Ханкальскому. Чеченцы не препятствовали их движению вперёд, показывая вид, что спешат укрыть в леса семейства и имущество, но то была только хитрость, позволившая им обойти врага и занять позицию в тылу его, у входа в Аргунское ущелье. Тавлинцы, видя, что им заграждено отступление, пытались пробиться назад, но мгновенно были окружены и рассеяны, причём большая половина их истреблена. На этой стадии развития политического и общественного быта застали чеченцев русские. Они нашли в них упорного, неукротимого врага, которого и физические силы и чисто демократические обычаи и весь образ жизни, словом, дышали войной и волей. Чеченец красив и силён. Высокого роста, стройный, с резкими чертами лица и быстрым решительным взглядом, он поражает своей подвижностью, проворством, ловкостью. Одетый просто, без всяких затей, он щеголяет исключительно оружием, соревнуясь в этом отношении с кабардинцами и носит его с тем особенным шиком, который сразу бросается в глаза казаку или горцу. По характеру чеченец имеет много общего с другими горными племенами Кавказа, он также вспыльчив, неукротим и легко переходит от одного впечатления к другому, но в его характере нет той благородной открытости, которая составляет характерную черту, например, кровного кабардинца, они коварны, мстительны, вероломны и в минуты увлечения опасны даже для друга. Собственно военные способности народа были невелики, но этот недостаток с лихвой вознаграждался у него необыкновенной личной храбростью, доходившей до полного забвения опасности.

В аулах чеченцы защищались редко, разве случайно удавалось захватить их врасплох, обыкновенно они бросали дома на произвол судьбы, мало дорожа своими постройками, которые всегда могли легко возобновить при изобилии лесного материала. Но там, где были дремучие леса, овраги и горные трущобы, они являлись поистине страшными противниками. Русские войска, вступая в Чечню, в открытых местах обыкновенно совершенно не встречали сопротивления. Но только что начинался лес, как загоралась сильная перестрелка, редко в авангарде, чаще в боковых цепях и почти всегда в арьергарде. И чем пересечённее была местность, чем гуще лес, тем сильнее шла и перестрелка. Вековые деревья, за которыми скрывался неприятель, окутывались дымом и звучные перекаты ружейного огня далеко будили сонные окрестности. И так дело шло обыкновенно до тех пор, пока войска стойко сохраняли порядок. Но горе, если ослабевала или расстраивалась где-нибудь цепь, тогда сотни шашек и кинжалов мгновенно вырастали перед ней, как из земли и чеченцы с гиком кидались в середину колонны. Начиналась ужасная резня, потому что чеченцы проворны и беспощадны, как тигры. Кровь опьяняла их, омрачала рассудок, глаза их загорались фосфорическим блеском, движения становились ещё более ловки и быстры, из гортани вылетали звуки, напоминающие скорее рычание тигра, чем голос человека. Такими они были, по рассказам очевидцев, во время резни в Ичкерийских лесах. Кто-то справедливо заметил, что в типе чеченца, в его нравственном облике, есть нечто, напоминающее волка. И это верно уже потому, что чеченцы в своих легендах и песнях сами любят сравнивать своих героев именно с волками, которые им хорошо известны, волк — самый поэтический зверь по понятиям горца. «Лев и орёл, — говорят они, — изображают силу: те идут на слабого, а волк идёт и на более сильного, нежели сам, заменяя в последнем случае все безграничной дерзостью, отвагой и ловкостью. В тёмные ночи отправляется он за своей добычей и бродит вокруг аулов и стад, откуда ежеминутно грозит ему смерть… И раз попадёт он в беду безысходную, то умирает уже молча, не выражая ни страха, ни боли». Не те же ли самые черты рисуют перед нами и образ настоящего чеченского героя, самое рождение которого как бы отмечается природой, в одной из лучших песен народа говорится, что «волк щетинится в ту ночь, когда мать рожает чеченца». При таких типичных свойствах характера, понятно, что чеченец и в мирное время, у домашнего очага, выше всего ставил свою дикую, необузданную волю и потому никогда не мог достичь духа общественности и мирного развития.

Естественно, что быт чеченцев отличался обычной простой, патриархальностью самых первобытных обществ, родовое начало было в нём преобладающим элементом и при том настолько сильным, что каждое общество, каждое селение жило своей особенной самостоятельной жизнью. Это были отдельные независимые мирки, в которых адат (обычай) заменял закон, а старший в роду был в одно и то же время военным предводителем, судьёй и первосвященником. Каждая деревня имела свои обычаи, сохраняла свои предания и старалась не иметь никаких общих интересов даже с соседними аулами. Но, конечно, столкновения были неизбежны и прямым последствием их являлись ссоры, оканчивавшиеся нередко убийствами и грабежами, потому что пылкий чеченец никогда не прощал обиды. Тогда начинался длинный ряд кровомщений, ведший к истреблению целых семей и даже аулов. Не лишнее сказать здесь, что обычай кровомщения, бывший причиной постоянных междоусобий в чеченской земле, был лучшим союзником русских, которые нередко прямо пользовались им, как средством бросить в страну семена розни и внутренней вражды. На почве именно обычая кровомщения выработался в Чечне, как и в других кавказских странах, особый, любопытнейший тип людей, называвшихся абреками. Название это обыкновенно присваивалось русскими всем отважным наездникам, пускавшимся в набеги небольшими партиями, но, в сущности, абрек есть нечто совершенно иное, это род принявшего на себя обет долгой мести и отчуждения от общества вследствие какого-нибудь сильного горя, обиды, позора или несчастья. И нигде абречество не принимало такого удручающего характера, как у чеченцев. Эти люди становились одинаково страшными и чужим и своим, отличаясь жестокой, беспощадной ненавистью ко всему человеческому. И абрек поистине есть самый страшный зверь гор, опасный для своих и чужих. Абреки нередко составляли небольшие партии или шли во главе партий, перенося всю силу своей ненависти на русских. И встреча с ними войск неизбежно вела за собой кровопролитные схватки. Абреков можно было перебить, но не взять живыми. Такова была страна и таковы люди, трудная задача покорения которых лежала перед русскими.

Но чтобы не ограничиться ничего не говорящими воображению определениями свойств чуждого народа, приводим рассказ, в котором, в картине набега, отражены бытовые черты чеченских племён, их взаимные междоусобия и недостаток внутренней племенной связи, мешавшие им направить всю силу своей непреклонной и дикой энергии против внешних врагов, уже стоявших на рубеже их родины.

ГЛАВА — Чеченский набег.

В той местности, которая теперь известна под именем Малой Чечни, в верховьях быстрого Шаро-Аргуна, среди дремучих лесов стояло некогда богатое селение Шары. (Потто имеет в виду селение Шарой). Далее он пишет — Века прошли над ним с бедствиями войны и разорения, многочисленные народы приходили один за другим искать его гибели и реки крови своей и чужой были пролиты шарцами при защите родных лесов, за которыми они считали себя безопасными…

И вот в одну бурную ночь цветущее селение погибло: остались только печальные развалины, стены рухнувших сакль, закоптелые, с провалившимися потолками башни, да чёрные обугленные пни деревьев, по которым время от времени вспыхивали и пробегали тонкие зловещие огненные змейки. Всю ночь бушевала страшная буря и свирепый пожар быстро совершал своё разрушительное дело. Под утро набежала тучка, но было уже поздно. Огонь, правда, легко уступил враждебной стихии и свившись в чёрные клубы дыма, прилёг к пепелищу, но всё уже было покончено с Шарами. (Потто имеет в виду селение Шарой). Далее он пишет — Во время пожара никто не приходил спасать имущество, не было обыкновенных в такое время явлений: суеты, криков, беготни, тревоги. Шары сгорели спокойно, как жертва на костре, заранее лишённая жизни. Людей, по крайней мере живых, в то время там уже не было. И гордый аул не увидел восходящего над собою солнца. Шары были жертвой междуплеменной вражды.

Раздоры между ними и одним из аулов карабулакских были древни, как само существование этих народов. Отцы заповедовали их детям, поколения — поколениям. И пробил, наконец, час возмездия — последний страшный час шарцев. Карабулаки, соединившись с ингушами, тёмною ночью прокрались через леса, в глубокой тишине, окружили Шары и по условному знаку, напали на сонных жителей аула. Короток, но беспощаден был этот бой, в котором все шансы были на стороне нападавших. Когда окончил своё дело меч, начал огонь, его всегдашний преемник. На утро не было и следов богатого селения. Союзники, в ожидании ночи, которая должна была скрыть их отступление, расположились станом на ближней возвышенности. Они захватили с собою всё, что могли: домашнюю утварь, скот, хлеб и прочее, а чтобы предохранить себя от всяких покушений со стороны неприятеля, так как часть шарцев могла избежать меча и огня, площадка холма была окружена окопом. Набег был совершён буйной шайкой.

На Кавказе всегда было обычным делом, что два врага подавали друг другу руки и общими силами губили третьего, чтобы после снова начать резню между собою. Так было и тут. Цель похода была достигнута — и миру не было уже места в таборе союзников. С последним выстрелом проснулись все замолчавшие на время распри, их старые племенные и фамильные ссоры, забытые на короткое время набега, снова зашевелились и подняли свои сто голосов и сто языков. Главным предметом несогласий была, как и следовало ожидать, захваченная добыча. Словом, меновая торговля сделалась неизбежной потребностью шайки. Пока разбирались с добычей, пленницы, согнанные к одной стороне табора, сидели в углу, возле самого вала и оглашали стан печальным причитанием над родными, тела которых остались в глубине долины, там, где курились свежие, облитые кровью развалины. Тяжела и печальна участь кавказской женщины, попавшейся в плен, в руки неистовых варваров! В средине стана, где шёл базар и менялась добыча, стояли три или четыре намёта горских предводителей. При каждом из них развевались значки из красной или синей материи и при каждом значке находился часовой, от бдительности которого зависела честь народа и войска, к которым он принадлежал. Один из этих часовых, усатый ингуш в огромной бараньей папахе, с накинутым на плечи нагольным тулупом, опершись о винтовку, стоял с ложкой в руке между кадушкой сливок и кадушкой мёду, в нерешительности, чему отдать предпочтение. Прочие сидели вокруг костра и один из них насаживал на рожон кусочки баранины, чтобы готовить шашлык. Но тут случилось обстоятельство, которое погубило и шашлык и кадушки.

У одного из наметов стоял огромный рыжий бык, привязанный к колу, а возле развевалось раздражавшее его красное знамя. Бык трясся от ярости, бил и копал землю копытами и наконец, бешеным прыжком оборвал свою привязь. Знамя первым сделалось жертвой его ярости, за ним пострадали кадушки, шашлык и наконец, часовой, который возился с вертелом. Бык устремился далее. В это время обладатель кадушек, не успевший ничего отведать ни из той, ни из другой, в припадке гнева приложился из винтовки, грянул выстрел — и неприятель был ранен. Почувствовав боль, разъярённый бык ещё ужаснее заметался по табору, всё опрокидывая и сокрушая вдребезги на своём пути. После нескольких выстрелов, из которых часть попала в людей, бык, весь израненный, вскочил в огромный костёр и разбросал головни во все стороны. Одна из них упала на чьё-то тряпьё, которое мгновенно и вспыхнуло. Бывшие вокруг него, чтобы остановить пожар, разбросали впопыхах тряпьё и такое, которое уже тлело и подожгли остальную рухлядь. Пожар, раздуваемый сильным ветром, охватил весь стан. В суматохе не успели выхватить нескольких ящиков с порохом и холм потрясся от страшного грохота взрыва. Паника охватила весь стан. Ингуши и карабулаки с криком и проклятиями бросились в разные стороны, толкая друг друга и топча упавших. Счастлив был тот, кто целым очутился внизу, потому что бывшие сзади валили передних, топтали их в бегстве, путались и сами падали. Однако же нашлись смельчаки, которые, презирая опасность, возвратились, чтобы по крайней мере спасти то, что было подрагоценнее.

Между тем наступила ночь и партия направилась в обратный путь. Напрасно предводители старались их унять, убеждая, что отступление требует глубочайшей скрытности и тишины, но набег окончился и никто больше не думал о повиновении. Партии приходилось прежде всего пройти густой лес, перерезанный множеством оврагов, без всякого следа точной дороги. Ночь была тёмная, дождь лил как из ведра и земля, растворившись, образовала непролазную грязь. Конным труднее было держаться вместе, чем пешим и потому они разбрелись по целому лесу: кто попал на тропинку, тот отправился сам по себе, а кто засел в овраге или застрял в кустах, тот выбирался, где и как ему было удобнее. И вдруг посреди лесной тишины зловеще грянул ружейный выстрел, за ним другой… Двое раненых присели, схватившись один за голову, другой за ногу. В шайке пошла суматоха и несколько винтовок ударили на удачу. Брань и крики ингушей послышались с той стороны, куда направлен был залп карабулаков. Да там наша конница, — заговорили пешие. — Кто же это стреляет-то? Но снова грянул выстрел, за ним опять другой и двое новых раненых опять опустились на землю. В шашки! В шашки! Живьём хватайте их! — кричали ингуши и карабулаки. И хотя все гикали во всю мочь, однако же лишь не многие сунулись вперёд, да и те воротились, потеряв одного убитым. После этого уже никто не счёл себя обязанным рисковать жизнью и на каждый выстрел шайка отзывалась только угрозами и криком. А тем временем два невидимых стрелка посылали пулю за пулей и редкий выстрел их не приносил новой жертвы.

Заколдованный лес наконец окончился, шайка подошла к реке. Но вследствие сильного дождя, шедшего всю ночь, переправы не было. Одна конница с трудом перебралась вплавь, да и то потеряв несколько человек, унесённых течением воды. И вдруг из кустов выскочили два человека и кинулись рубить всё, что ни попало под руку. Испуганная неожиданным нападением, шайка метнулась в сторону и пока опомнилась, пока пришла в себя и сообразила, что нападающих только двое, те уже снова скрылись в кусты, а на песчаном берегу лежали следы их нападения — несколько изрубленных трупов. Утро наступившего дня было пасмурное, но не дождливое.

Между развалинами сожжённого аула чернела сумрачная башня и из её бойниц кое-где пробивался дымок как бы от разложенного внутри неё небольшого костра. Там, погружённые в мрачные думы, сидели два человека, два героя нынешней ночи. Они одни пережили родной аул и справили по нём кровавую тризну. Не скоро оправились Шары от этого погрома, а когда оправились, то сотни других аулов уже лежали в развалинах, свидетельствуя всё о том же непокорном и строптивом духе чеченской земли, вносившем рознь и смуту во все её жизненные проявления и облегчавшем чуждым пришельцам овладение её недоступными лесными дебрями и горными твердынями.

(ИСТОЧНИК — Книга — Василий Потто. Кавказская война. Том 2: Ермоловское время.)

Вот такие данные приводит Потто, описывая суровые чеченские племена старых времён, их быт, междоусобицы, противостояния общим врагам, характер и так далее. Также по чеченским преданиям известно что чеченцы-шаройцы в старину находились постоянно в полу-боевом настроении, так как и соседи грузины и соседи с Дагестана не всегда вызывали доверие и чеченцы-шаройцы так сказать не могли позволить себе много расслабляться. Чеченцы-шаройцы в старину находились постоянно в полу-боевом настроении, на страже своих территорий. И естественно не зря, так как случались набеги на шаройцев. Так и ковался воинственный характер шаройцев. Чеченцы старины говорили — «там где живут шаройцы, особо не расслабишься».