Сказка о разбитой вятке

По мотивам «Сказки о рыбаке и рыбке» А. С. Пушкина.

© Авторская фельетонная переработка классического сюжета
о ненасытности — с переносом действия в современный быт,
где золотая рыбка, вероятно, сама бы попросила юридическую помощь


Нервный нынче пошел контингент. Прямо скажем, расшатанный. Чуть какая бытовая заминка — сразу в крик, фаянсовую посуду колотят и тут же разводы в одностороннем порядке оформляют.
А первопричина в чем?
В квадратуре.
Жилищный вопрос, я вам доложу, любую крепкую психику может до основания разрушить.

Проживал, к примеру, в нашем районе один малозаметный гражданин Иван Кузьмич. Мужичок он был тихий, безынициативный, с нулевой динамикой карьерного роста. На службе сидел смирно, а дома вообще старался не отсвечивать, поскольку жилплощадь за ним числилась крайне возмутительная.
Ипотечная студия в Мымрино. Двадцать квадратных метров в совокупности с совмещенным санузлом и разбитыми надеждами на светлое будущее.
Кузьмич, извиняюсь, чтобы чихнуть, на лестничную клетку выходил, дабы звуковой волной штукатурку в суп не обрушить.

И состояла при нем законная супруга Пелагея.
Женщина с колоссальными претензиями к устройству Вселенной и повышенной кусачестью.

Из крупного актива имелась у них только стиральная машина «Вятка-автомат».
Агрегат сугубо исторический. Она не столько стирала, сколько имитировала землетрясение в три балла:
прыгала по кафелю мелким бесом, гудела, как тяжелый аэроплан на бреющем полете, и лужи с пеной пускала. Кузьмич ее обыкновенно шваброй к стене прижимал, чтоб к соседям не ускакала.

Пелагея на этой почве ежедневной неустроенности пилила мужа без выходных и праздников.
— Посмотри, — говорила она, — как люди живут. У людей фэншуй, мебеля, а у нас кастрюлю не на ту конфорку сдвинь — уже незаконная перепланировка.
Кузьмич молчал. Он при семейных разговорах всегда имел вид человека, которого уже приговорили, но статью из жалости не называют.

Вот как-то в субботу, дабы окончательно не свихнуться и поберечь остатки нервной системы, взял Кузьмич спиннинг и отбыл на местный водоем. Сел на бетонную плиту, закинул блесну. Тянет — ба! Вытаскивает, извиняюсь, рыбу. Но не простого там карася, а изделие из чистого золота. Блестит, как биткоин на пике роста, и глазом эдак подмигивает.
А потом крючок сплюнула и человеческим голосом, с легким таким столичным выговором, заявляет:
— Вы, — говорит, — гражданин, меня отпустите.
Я, между прочим, субъект магического права со связями в высших эшелонах.
Озвучивайте вашу потребительскую корзину.
Любой тендер выиграю, любой запрос оформлю.
Только не на сковородку, у меня от подсолнечного масла печень шалит.

А Кузьмич — человек порядочный, феншуями не избалованый, к коррупционным схемам не приученный. Испугался даже.
— Плыви, — говорит, — чудо природы. Ничего мне от тебя не требуется. Мы люди привычные. Да и неловко мне у животного материальные блага вымогать.

Рыба посмотрела на него внимательно, как на редкий случай клинической непрактичности, и у виска покрутила и скрылась.

Приходит Кузьмич домой, а там Пелагея одной рукой лужу тряпкой собирает, а другой «Вятку» в углу удерживает. Вся в мыле и классовой ненависти. Кузьмич ей сдуру про рыбу и ляпни.
Пелагея как это услышала — чуть потолок окончательно не демонтировала.
— Ах ты, — визжит, — элемент деклассированный!
Интеллигенция кухонная! У меня тут инфраструктура горит, я руками в тазике белье полощу, а он мимо капиталов ходит!
Дуй обратно к водоему, пока я на тебя в суд не подала. И без импортного агрегата с сенсорной панелью на порог не суйся!

Поплелся Кузьмич. Вызвал рыбу. Та вздохнула, но факт подтвердила:
— Идите, гражданин. Будет вам техника последнего поколения.

Возвращается муж — батюшки-светы! В ванной стоит чудо вражеской инженерии. Кнопочки светятся, барабан блестит. Вид у нее такой, будто она не пододеяльники крутит, а международную космическую станцию к стыковке готовит.

Кузьмич даже обрадовался.
— Ну, — говорит, — теперь, Пелагея, хозяйство пойдет иначе.
Но Пелагея уже стояла посреди комнаты, руки в боки уперла.
— Да на кой ляд мне твой агрегат?! У нас жилплощадь такая, что я, извиняюсь, лежа в кровати, пяткой бачок унитаза спускаю, а локтем в холодильник упираюсь! Мне теперь что, в машинке этой прописываться? Дуй обратно к своей фосфорной. Требуй евротрешку внутри Садового кольца. Да чтоб в лобби швейцар с высшим образованием дежурил и при виде меня от священного трепета бледнел! И кааак топнет ногой, как заискрит.

Снова пошел Кузьмич. Рыба выслушала, от такой наглости рассердилась даже, но говорит:
— Ладно. Оформляем акт приемки-передачи элитной недвижимости. Только после претензии не принимаются.

Возвращается Кузьмич. А там, прямо скажем, картина полного морального разложения на фоне материального благополучия.
Евротрешка. Потолки высоченные. Полы сверкают. В лобби швейцар с таким выражением лица, будто у него пожизненная обязанность уважать чужую недвижимость. Пелагея сидит в шелковых подушках, физиономия надменная, непроницаемая, губёшки как у Любы Успенской, устрицы зубочисткой из имплантатов выковыривает. Увидела законного мужа и морду скривила.


— Ты, Кузьмич, не топчи мне персидский ковер своими нелепыми ботинками. И вообще отойди к входной двери: от тебя профсоюзом и сыростью пахнет. Ты мне на фоне этого антиквариата весь вид на жительство портишь.
Кузьмич даже присел.
— Чего же тебе, Пелагея, еще не хватает? Квартира, можно сказать, дворцового типа. Соседи сверху даже вон не скандалят и помойки в окно не видно.

А она вдруг как позеленеет от невыносимой тоски. Жаловаться больше не на что, а внутренняя пустота зудит страшной силой.
— Не желаю, — кричит, — числиться просто обеспеченной гражданкой! Это, извиняюсь, пошлость и вчерашний день. Желаю статус глобального масштаба. Чтоб я была аллигаторшей! Чтоб я всем международным трафиком заведовала, и вся эта мировая элита передо мной по струнке ходила.
А твою кильку я теперь сама в оборот возьму. Потому как не приспособен ты аллигатором быть.

Кузьмич посмотрел на Пелагею и понял, что метраж изменился, а диагноз — тот же самый, а ка бы не хуже.

Поплелся он к водоему. Долго на бетоне стоял. Рыбину всё ждал. Она к нему на пять минут вышла, послушала, тяжко так вздохнула своими золотыми жабрами,
и ничего не сказала. Посмотрела в последний раз на Кузьмича с глубоким сочувствием, как на жертву неисправимой системной ошибки бракосочетания. Потом хвостом вильнула, крутанула сальто и ушла на дно. Навсегда. Ни ответа, ни привета. Была рыбина и кончилась.

Возвращается Кузьмич. Смотрит — батюшки-светы! Снова Мымрино. Снова обои отклеиваются. В коридоре лужа. А посреди лужи сидит Пелагея в застиранном халате, и перед ней историческая ценность «Вятка-автомат» гудит, как подбитый мессершмитт, и бьется током.

Пелагея открыла было рот, чтобы начать новую эпоху семейного делопроизводства, но тут «Вятка» подпрыгнула, развернулась на сорок пять градусов и плюнула мыльной пеной прямо ей в морду наглую.
Кузьмич посмотрел на Пелагею, на лужу, на «Вятку» и впервые за долгие годы ничего не сказал.
А что тут скажешь?

И тут вы, конечно, спросите меня, граждане: Юлия, а где же здесь психология?

А психология, граждане, как раз посреди лужи и сидит.
Потому что Кузьмич жил в студии.
А Пелагея жила в вечном дефиците.
Студию-то рыба временно расширила.
А с внутренним дефицитом магические услуги не справляются.

Дай такому человеку машинку — он попросит квартиру.
Дай квартиру — попросит власть.
Дай власть — он уже и золотую рыбу на ресепшен посадит, чтобы та латте носила.
Тут ведь не про бедность история, тут про дефицит души.

Факт.

© Юлия Марасанова-Зайцева | DECONSTRUCTION
психология · когнитивные искажения · демонтаж иллюзий