Враги

Дверь открылась легко и без скрипа. А вот воздух внутри был нежилым, затхлым. И полным пыли. Это мальчик, первым перескочивший порог и тем поднявший целый столб её, понял уже со второго чиха.

- Сколько же ты тут не был? – спросил старик в экзоскелете у другого, чуть более старого и очень задумчивого.

- Месяца четыре, - прикинул тот. – Не до того было, понимаешь? Я же сюда последние лет пятнадцать только понастольгировать и приходил. Живу-то в ратуше. Ну, кроме последней недели.

- Сейчас исправим всё, пап, - заверил младшего из стариков светловолосый мужчина. Махнул мальчишке – мол, чего стоишь, открывай окна! – и пошел вглубь дома включать уборочную автоматику. Вернулся уже в сопровождении деловитых роботов-уборщиков, с энтузиазмом набросившихся на пыль. Улыбнулся: - Совсем как в детстве, когда мы на побережье надолго уезжали! Только тогда я до нужных клавиш доставал лишь встав на цыпочки.

- А ты тут жил? – удивился мальчишка.

- Жил, - кивнул мужчина. – Мне лет шесть было когда мы уехали.

- И за столько лет дом не забыл? – прикинул прошедшее время мальчик. – Ничего себе!

- Похожи на нас, да? – спросил старик в экзоскелете у второго.

- Похожи, Карим, - улыбнулся тот светло. – Только разница в возрасте побольше.

- Так может, они потому и дружнее? – вернул улыбку Карим. – Как думаешь, Димир?

Старший старик не ответил. Он вообще в основном молчал пока дом оживал и избавлялся от пыли, явно не желая торопить неизбежный разговор. Брат, понимая, оставил его в покое. Только когда они уселись в уже блистающей чистотой гостиной, а мужчина увёл мальчика («Пойдём, покажу тебе дом, а им самим надо поговорить, вот ты б хотел, чтоб наши с тобой разговоры подслушивали?»), заметил грустно:

- Самим поговорить, а? Они разве не знают, что ты будешь обязан передать все мои слова городскому Совету для окончательного решения?

- Игорь знает, - пожал плечами Карим. – А Ари... Его то, о чём мы сейчас говорить станем, ещё лет десять беспокоить не будет. История детям становится взаправду интересна тогда, когда они набираются опыта. И значит, уже перестают быть детьми.

- Твоя правда, - согласился Димир.

И опять замолчал, глядя в окно. Брат его тоже некоторое время не нарушал тишины. Но потом, конечно, сказал со вздохом:

- Ну что же. Тогда начну, пожалуй. Двадцать семь лет назад я уехал потому, что принимаемые тобой тогда решения фактически отняли у меня возможность работать. Впрочем, они много с кем тебя поссорили. И тогда, и после, причём настолько, что ты лет двадцать назад информационно изолировал Гран Росс от прочих городов. Двадцать лет изоляции, Димир! Зачем?

- Из страха, - не отводя глаз от окна, ровно ответил Димир.

Карим уставился на брата, пытаясь понять, не шутит ли тот. Наконец, не уловив и намёка на насмешку, повторил недоверчиво:

- Из страха? Но чего тебе было бояться? Особенно тогда?

Димир наконец улыбнулся, снисходительно и горько. Отметил:

- Я так и думал, что ты не поймёшь. Тогда же тоже... Так что я объясню, конечно. Но сначала напомню. Вспомни и расскажи мне, какими мы с тобой были лет за семь до того, как ты уехал? Сразу перед тем, как «ведьмы» появились.

Карим наморщил лоб. Потом кивнул. Стал вспоминать послушно:

- Тебе было тридцать три, и ты был одним из начальников групп городского развития. Северного округа, если правильно помню. Уважаемый и всеми ценимый специалист, почти десять лет с ними, из них три года начальником. Человек с большой буквы Ч, в общем. А я был двадцатишестилетним сопляком, только-только закончившим свою дипломную работу. Как сейчас помню, по сравнительной зоопсихологии местных и наших птиц. На радостях женившийся, но  помимо этого – свободный как ветер и не особо соображавший, чем стану зарабатывать на жизнь.

- Милосердна твоя память, братишка! – усмехнулся Димир. – Помнит, гляди ты, одно хорошее! Но было не совсем так. Точнее, для меня – не так. Я видел, что ты, молодой и свободный, стоишь на пороге будущего, готовый вписать своё имя в историю. И знал, что сам ничего такого никогда не добьюсь. Сейчас не шучу и не преувеличиваю, - поднял он руку, заметив, что брат собрался спорить. – Насчёт будущего особенно. Я же видел эту твою работу, и перечитывал её... в последний раз на прошлой неделе. И понял, что, по описаным тобой там признакам мы бы всё равно где-то к нынешнему времени о левмара узнали, даже если б «ведьм» не было. Кто-то бы понял. Потому что ты всегда такой был, Карим! Умный! Ты любил знать, искать, горел этим! А кто ищет, тот всегда как-то, а в историю впишется. Ну и вот. А я... не горел ничем особо. И знал это. Потому и дело себе выбрал... такое, где важна была добросовестность. Нужное, но не важное.

- Ну уж – не важное! – попытался всё же спорить Карим. – Развитие города всё же...

- Не важное, - отрезал Димир. – Потому что... На той должности до меня сменилось за время существования Гран Росс десять человек. Ты хоть одно из их имён помнишь?

Карим вздохнул и опустил глаза.

- Я же тебе не комплименты сейчас делаю, братик, - продолжил с усмешкой Димир. – Я правду говорю, важную. Что понимал – ты себя точно впишешь в историю, а я точно – не впишу. И поначалу считал, что так и надо. Не тяготился этим. А вот после...

- Кажется, теперь понимаю, - задумчиво кивнул Карим. – Тебя же и выбрали в главы города потому, что ты понял, как действовать! У нас после этого в разы меньше нападений и жертв было, и это при том, что – я, правда, очень сильно позднее узнал – рядом с нами «ведьм» чуть ли не вчетверо больше жило, чем около иных городов. И при этом – город при тебе оказался в безопасности. Действительно, чего удивляться, что ты новую информацию о «ведьмах» воспринял как атаку на свою нужность? Так же и получалось, с твоей-то точки зрения. До «ведьм» - никто, ну и ладно. А после – что же, всё бросить и уйти? После того, как все слушали и в рот смотрели?

- Ну да, - просто согласился Димир. – Это же я только сейчас, в камере размышляя, понял, что просто за то, что мои знания перестали быть «на острие» науки, меня бы не попёрли. Всё же я неплохо подготовился на прошлой работе, город развивал... Ну отняли бы право по науке решать, отдельную комиссию бы создали на эту тему. Не конец света же! Но это я теперь такой умный. А тогда... дико испугался снова стать никем! И стал бороться за своё право править. Думая, конечно, что на самом деле мир спасаю как могу.

- И ты боролся. Запрещая содержать и исследовать живых «ведьм», подчистую вырезая их дикие группы по окрестностям, мешая контактам с другими, не тормозимыми твоими запретами, учёными, - перечислил Карим. – И, что удивительно, многого этим добился! Как ты людей-то убедил себя слушать? Ну, я то есть понимаю, как ты это сделал потом, изолировав город. Но тогда, в начале?

- Людям важна безопасность, - просто объяснил Димир. – Важнее будущего. Ваш путь к ней, через понимание и общение, был, конечно, лучше того, до чего я дошел. В долгосрочной перспективе вообще – без вариантов. Но ведь обычные люди не живут «в перспективе». Они вообще о ней не думают, им важнее, чтобы сейчас было «всё как раньше и спокойно». – Помолчал и дополнил: - Но на вас, умников, я тогда страшно злился! И особенно на тебя! Потому и гнал.

- Злился, что мы не перестали искать той правды, которую ты предпочёл не видеть? – понимающе спросил Карим.

- За это – на всех, - кивнул Димир. – А на тебя злился безумно за то, что считал предательством. Потому что я же спасаю город, столько сделал! И тут ты приходишь и называешь мои попытки глупостью! Ещё и зверьё, с которым я сил не жалея борюсь, в дом тащишь, как в детстве полёвок! Предпочёл, мол, свою науку родной крови, и рад тому! Ещё и людей против меня настраивает!

- Ты же знаешь, что не настраивал! – насупился Карим.

- Теперь знаю, конечно. Но тогда мыслил – вот так, - вздохнул Димир. – И каждый момент, когда люди с тобой соглашались потому, что ну правда данные показывали, что ты прав, считал... такой вот атакой. И злился!

Карим какое-то время молча осмыслял сказанное. Посидел, держась руками за голову. Пробормотал «вот бы это тогда понять!». Наконец спросил:

- То есть ты поэтому «ведьм» так жестоко начал уничтожать тогда... ну, как я уехал? Из мести?

- Не совсем, - сказал Димир. – То есть тебе и умникам вроде тебя я мстить начал, конечно. Но это было сильно после того, как ты уехал. Тогда много кто уезжал, и как-то получалось, что через отъезды в город проникало много информации о «ведьмах», которая мне мешала. Я даже свержения от этого боялся, пока не смог снова всё под контроль взять. Месть тогда прямо сил придала! Но в самом начале... нет, мстил я не тебе и не другим учёным.

- Тогда кому? – переспросил Карим.

- Им и мстил. «Ведьмам», - со вздохом объяснил Димир. – Но, кстати, вовсе не потому, что думал, будто они разумные, как вы потом сказали. Я, если помнишь, так этой идеей оскорбился, что вообще из Совета ушел.

- Тогда не понимаю, - честно признался Карим.

- А всё просто, - хмыкнул Димир. – Я же, понимаешь, до последнего свято верил, что они – дикие твари. И при этом слышал же все ваши теории. И, мол, умные они, и чувствительные, и чуть ли не телепаты вообще. Ну и... пытался соотнести как-то ваш «бред» с тем, что уже знал. Хочется же иметь в голове непротиворечивую картину мира. Ну и до того додумался, что раз «ведьмы» вот прямо такие отличные, как вы их описываете, а людей при этом убивают – значит, они вот такие. Нравится им убивать! Ну а раз так... Включилась, понимаешь, логика средневекового крестьянина, увереного, что нападают на его стадо волки из злобы, науськанные их господином Дьяволом. Раз, мол, они твари дьявольские и от того скот режут, то надо и их зарезать без жалости. Ну и повёл себя...

- ...как средневековый крестьянин, - закончил мысль Карим. Задумался. – Да, это я понимаю. И одновременно не понимаю, Димир! Ты же ведь умный! Ну могу я как-то согласиться с тем, что в начале тебя этот «волчий» взгляд вёл! Но когда «ведьм» у вас разводить начали, всё должно было же поменяться! Ведь видно же стало, что они и правда просто так не атакуют!

- А вот тут выключилась логика и заработала психология, - развёл руками Димир. – Помнишь как мы в школе учили историю старой Земли? И что нам учитель тогда рассказывал о людях,  творивших в прошлом всякие гадости?

- Помню, - почти сразу кивнул Карим. – Такое и пятьдесят лет спустя трудно забыть! И всё же... Думать такое о своих современниках... Я был уверен, что люди изменились!

- А вот получается, что нет, - пожал плечами Димир. – Нам всё ещё неприятно быть «плохими» настолько, что мы готовы врать себе и верить в эти враки свято. Я на себе это испытал. Оказалось, что верить, будто это не я ошибся и чушь горожу, а вы... то ли сбрендили, то ли сглупили, то ли намеренно врёте и вредите – проще. Потому что тогда я не оказывался для себя сволочью, убивающим в принципе хороших, просто некоторое время себя не так ведших, «ведьм». Не быть сволочью – приятно.

- Проще поверить, что весь мир сошел с ума, чем предположить, что ошибся ты сам, - медленно повторил слова старого урока Карим. Словно на вкус попробовал. Потом скривился. – Да уж, братишка. Теперь мне даже обидно, что я об этом уроке не вспомнил семнадцать лет назад, когда ты только-только в первый раз из Совета ушел. И что я с тобой не поговорил тогда. Кто знает, может, случись так, и война бы не...?

Димир всерьёз задумался. Надолго. Потом всё же покачал головой.

- Вряд ли я бы тебя тогда послушал, - признался он. – Ты понимаешь, с этой «хорошей» психологией ведь точно та же беда, что с пьянством. Пока жертва сама не поймёт, что с ней плохо, и не захочет поэтому перемен, проку не будет. А я тогда совершенно не был готов понимать ничего кроме собственных представлений. Которые как раз на том и держались, что все вы безумны и нормальный взгляд на мир в вас пора вбивать. Хотя... – он снова задумался. И снова покачал головой. – Нет. Разве что у тебя бы получилось убедить меня, что мы в первую очередь всё же братья, а по разные стороны баррикад уже во вторую. Если б я только поверил в это тогда!
Он спрятал лицо в ладонях и какое-то время просидел так, откинувшись на спинку кресла. Потом заговорил – глухо, не отнимая от лица рук:

- Но ты прав. Война стала неизбежной именно потому, что я держался этой своей «психологии». Из-за неё я, уйдя с последнего Совета, убедил себя, что мир совсем уж сошел с ума из-за «ведьм», и его пора спасать. Убивая их и порой обманутых ими людей, да! Ну ведь у нас же всё стало «хорошо» после того, как я их всех повыгнал и поубивал! Значит, и в прочем мире будет. Надо только переломить безумие тех, кого они заставили себя защищать. А вообще они просто тупые звери, и всё! Логики никакой, кроме страха, но его оказалось достаточно. И главное – он был понятен!

Димир отнял наконец руки от лица. Посидел недолго молча. Потом закончил просто:

- А вот ваш мирный договор опять выбил из-под меня землю. Ненадолго, но опасно. Очень трудно было его вписать в свою логику страха, и значит, объяснить остальным. Но вы же на это и надеялись, да? Что люди, поняв бессмысленность начатой мною войны, взбунтуются и скинут меня?

- Вообще-то мы просто хотели поскорее и с гарантией прекратить бойню, - заметил Карим. – Но, признаюсь, когда от вас после войны несколько тысяч человек в одну неделю уехали, были у нас подобного рода надежды. Не исполнившиеся, конечно. Ты как-то снова всех убедил. Как? Вот этого я не понимаю – как тебе твои раз за разом верили-то? Особенно после войны?

- Потому и не понимаешь, Карим, что всю жизнь жил в мире открытом и свободном, - печально улыбнулся ему брат. – Ты знал разные точки зрения, мог без опасений обдумывать их все и выбирать те, которые казались правильнее. А у меня и моих горожан такой возможности не было. Почему у меня – я уже объяснил. Прочие же... Сам ведь сказал, люди жили почти двадцать лет в информационной изоляции. Правдой было то, что я говорил, отрицать её значило желать зла городу, и так далее. Без вариантов. А когда людям верить не во что, они верят в то, что есть. Да и...

Он помолчал, уставясь в пол. Потом, с грустной усмешкой подняв взгляд на брата, продолжил:

- Я эту неделю, знаешь, думал. Делать-то было больше нечего пока решения Детского Конгресса за решеткой ждал. И начал себя спрашивать – а верили ли мне вообще? Понятно, что люди не спорили. У меня власть и сила, за меня стража. Начнёшь не то говорить – свои же друзья от страха сдадут. Ломать же себе жизнь штрафами, потерей работы, ссылкой в горы, в тюремные поселения, ради какой-то там правды почти никто не хотел. Ну и молчали. Кто посмелее был, не замолкал, мог продолжать спор в горах. Там-то с ним все согласны были, сами такие, но в городе несогласные голоса звучать переставали. Вот я и думал, что все «согласны». И это оказалось неправдой. Совсем небольшого толчка, ухода из города детей, оказалось достаточно, чтоб всё это «согласие» как дым развеялось. Детский Конгресс же начаться не успел, как меня уже лишили должности и тащили за химок в тюрьму при ратуше, ни слова в своё оправдание выдохнуть не дав! Сам понимаю, виноват в этом только я, но...

- Да. Я и не предполагал, что придётся тебя от своих же защищать, - качнул головой Карим. – Думал, скорее уж придётся вас всех убеждать, уговаривать. А на деле...

- На деле вышло, что «мой» город уже очень давно был «вашим». Я просто об этом позже всех узнал, - хмыкнул Димир.

И замолчал, глядя в окно. Так надолго, что его брат потянулся было отключить записывающее устройство, решив, что разговору конец. Хорошо, что не успел.

- Я многое теперь понимаю, Карим, - заговорил снова Димир. – И что натворил дел, и что мне теперь не то, что власти – спокойной жизни тут, - он обвёл гостиную рукой – как своих ушей не видать. В лучшем случае отправлюсь в те же горы, куда своих противников закатывал. Даже спорить с этим не хочется, заслужил. А вот что меня мои же люди считают тварью не лучше тех отбросов из двадцатого и двадцать первого веков, про которых мы на уроках истории учили – прямо обидно. Я понимаю, почему так, конечно. А всё равно обидно! «Ведьм»-то они простили, хотя сколько те народу положили, пока до них не дошло, что мы тоже разумные, просто иначе! А меня – нет. Ещё и равняют... с полным говном из прошлого. Те, вообще-то, своих же людей резали как колбасу на бутерброды! А я своих противников не убивал! Изгонял, изолировал – но живыми! Никого из тех, кто всё же погиб, я не убивал намеренно!

- Никого? – надтреснутым голосом переспросил Карим. – А как же Лив?

Димир посмотрел на брата так, будто тот ударил его наотмашь. Даже кулаки сжал. Но ответил тем не менее спокойным вопросом:

- Тебе Сарал об этом сказал?

- Он, - кивнул Карим. – Вчера. Как только приехал с другими освобождёнными.

- Так и думал, - Димир вздохнул. – Он давно уже для себя решил это именно так. Что я именно убил. В лицо мне это выкрикивал когда я его на поселение отправил за антивоенную пропаганду четырнадцать лет назад! И... больнее всего то, что он в чём-то прав. Я действительно в ответе за эту смерть. Её бы не случилось, поведи я себя иначе! Неправ Сарал в том, что я ничего не планировал. Просто не повезло.

- Объясни, - попросил Карим после тяжелой паузы.

- А что тут объяснишь? – вздохнул Димир. – Просто с Ливом я повёл себя как дурак. Наблюдал за его поступками, день за днём слушал его речи – и до последнего не верил, что он сможет поднять людей на протест. Ну как же, меня же все боятся, кто ж решится! Вот и не предпринял ничего сразу в тот день, когда он с тысячами горожан пришел на площадь перед ратушей. А... ты же помнишь, какой она тогда была?

- С трудом, - покачал головой Карим. – И времени много прошло, и перестроил ты там всё так...

- Потому и перестроил, - объяснил Димир. – Я же, понимаешь, только тогда и спохватился, когда они уже пол-площади заняли, и всё подходил народ. Испугался, что они... Пока стражу собрал, пока они всех разгонять начали – площадь полной оказалась. А я торопил, боялся, что чем дольше люди стоят, тем скорее решат идти меня свергать. Стража их гнать начала с площади... через те узенькие улочки, что тогда на неё открывались. И люди продолжали ещё подходить... Там такая давка получилось, что странно, как в ней погиб всего только он и ещё пятеро! Могло быть и гораздо хуже. Чудом не было!

- Тогда почему ты говоришь, что виноват? – спросил, обдумав его слова, Карим. – Если и правда случайно так вышло?

- Потому что это правда, - тихо ответил Димир. – Если бы я поверил и начал что-то делать хоть на час раньше... Хотя бы стражу на площади поставил! Я бы тогда так не боялся, от стражи бы не требовал немедленного порядка, давки бы не было. И Лив бы... остался. Тогда, может, и войны бы не было.

- Думаешь? – хмыкнул недоверчиво Карим.

- Думаю, да, - просто кивнул Димир. – Он, понимаешь, был моей совестью. Голосом мира, с которым я, как бы ни брыкался, не мог не считаться. Не мог не слушать. А когда его не стало, я остался один на один с собственными представлениями и полностью переселился в мир, созданный мной внутри собственной головы. Ну и. Сам видишь, никому этот переезд добра не принёс.

- Вижу, - вздохнул Карим.

На время братья снова замолчали – потому что а что говорить? Вот как было, вот как от этого стало, вот мы и вот вы, решайте. Потом Димир снова не выдержал:

- Хорошо, что ты всё ещё записываешь, братишка. Потому что я самое важное пока не сказал, - негромко, просительно заговорил он. – Я же помню, что Детский Конгресс... Они только новое правило ввели, да? Кто не хочет мирно с левмара жить – не в смысле что они ему не нравятся и он их избегает, таких они сами в покое оставят – так вот, тех, кто готов их или людей из-за них обижать – с планеты долой? Только это, да, старые законы никакие не отменяли? – Карим кивнул. – Так ты передай тогда городскому совету вот что. Я... хотел миру как лучше. Не сделал, потому что моё «как лучше» оказалось совершенно ужасным, но... Я хотел изменить всё – к лучшему. Потому что другого мира у меня нет, только этот. Я тут родился, я тут и умру. И если они решат, что мои прошлые преступления как раз подпадают под это вот новое наказание, изгнание с планеты... Напомни им, что в Гран Росс никогда не был отменён закон о смертной казни. Потому что я не уеду. Никогда. И если им важно не просто чтоб меня не стало, а чтоб справедливость...

- Напомню, - Карим кивнул. Сглотнул ставший вдруг в горле и мешающий говорить комок.

А потом, не найдя нужных слов, просто перегнулся через разделявшее их расстояние и притянул лохматую голову старшего брата к своей груди. Димир вздрогнул и обмяк. Очень знакомо обмяк. Так бывало в детстве, вспомнил Карим, когда его железный и безумно уверенный в себе братишка был готов совершенно по-детски разрыдаться и с трудом сдерживал слёзы.

- Дурак, - пробормотал он, сам чувствуя закипающую в глазах влагу. – Ну какая тебе смертная казнь? Мы же родственники, а не враги!