Глава 19 Ночь перед выбором

После церемонии дворец праздновал.

Пир, музыка, вино — всё то, что полагается после великого события, подтверждённого на глазах у всего двора. Фараон был доволен, жрецы сияли, придворные наперебой выражали восхищение — даже те, кто ещё вчера смотрел на Милану с плохо скрытым скепсисом.

Аменхотеп отсутствовал. Никто не упоминал об этом вслух, но все заметили.

Милана просидела на пиру ровно столько, сколько требовало приличие — улыбалась, принимала поздравления, отвечала на вопросы. Внутри было тихо — не пусто, а именно тихо, как бывает после долгого напряжения, когда оно, наконец, отпускает и остаётся просто пространство.

Пространство, в котором жил один вопрос.

Хоремхеб сидел через несколько мест — она чувствовала его взгляд несколько раз, но каждый раз, когда поднимала глаза, он смотрел в другую сторону. Они не разговаривали весь вечер. Этого не требовалось — они оба знали, что разговор будет. Просто не здесь и не сейчас.

Когда пир начал стихать, Милана поднялась и тихо вышла.

В её покоях было темно — только один светильник на низком столике бросал мягкий неровный свет. Она сняла тяжёлый воротник, браслеты, золотую заколку — и почувствовала себя собой. Не жрицей, не символом пророчества, не фигурой на храмовой росписи. Просто Миланой — усталой, с пустым местом внутри, которое весь день заполняла церемониальная необходимость.

Стук в дверь был тихим — она осознала его раньше, чем услышала.

— Войди, — сказала она.

Хоремхеб вошёл и закрыл за собой дверь.

Снял церемониальный наруч, положил у входа — жест простой, домашний, не дворцовый. Посмотрел на неё — долго, как смотрел у алтаря, когда зал стоял на коленях, а он — нет.

— Как ты? — спросил он.

— Не знаю ещё, — честно сказала Милана. — Спроси завтра.

— Завтра ты должна будешь принять решение.

— Знаю.

Он подошёл ближе — остановился в шаге, не касаясь.

— Я пришёл не для того, чтобы говорить о решении, — сказал он тихо. — Я пришёл сказать тебе кое-что. То, что хотел сказать давно, но всё время находилась какая-то война, или церемония, или заговор, или пророчество.

— Скажи, — сказала Милана.

— Я люблю тебя, — сказал он просто.

Не торжественно. Не с театральным весом. Просто — как говорят очевидную вещь, которую долго откладывали, и вот наконец сказали, и стало немного легче.

Милана смотрела на него.

— Я знаю, что это осложняет твой выбор, — продолжал он, — и я не говорю это для того, чтобы осложнить. Я говорю потому, что ты имеешь право знать. Потому что если ты уйдёшь завтра — а может быть, это правильно, может быть, именно так должно быть, — я хочу, чтобы ты ушла, зная это.

— Хоремхеб, — сказала Милана.

— Да?

— Я тоже тебя люблю, — сказала она. — И я тоже говорю это не для того, чтобы что-то решить. Просто — чтобы ты знал.

Он выдохнул — едва заметно, как выдыхают после долгого задержанного дыхания.

Потом шагнул к ней.

Она сделала шаг навстречу — сама, первая, потому что ждать было уже невозможно.

Его руки нашли её лицо — обе ладони, тёплые, чуть шероховатые, такие знакомые — и он смотрел на неё секунду, совсем близко, с той серьёзностью человека, который понимает, что происходит, и не хочет пропустить ни мгновения.

Поцелуй был другим, чем в ту ночь перед войной.

Тот был прощальным — острым, коротким, пронизанным страхом потери. Этот был другим: медленным, глубоким, с той нежностью, которая накапливается долго и выходит наружу не торопясь, как выходит тепло из нагретого камня после захода солнца.

Милана почувствовала, как напряжение последних недель — церемонии, заговоры, пророчества, выбор, который давит изнутри — начало отступать. Не исчезло — просто отодвинулось. Осталась только эта комната, этот свет, его руки на её лице.

Она обняла его — крепче, чем в прошлый раз, — и почувствовала, как он ответил тем же: одна рука скользнула на её спину, притягивая ближе, вторая запуталась в её волосах.

— Останься сегодня, — прошептала она. — Не говори о завтрашнем дне. Просто — останься.

— Я никуда не ухожу, — сказал он так же тихо.

Светильник догорал медленно.

Они лежали рядом — она у него на плече, его рука на её волосах, за окном Нил шумел так же, как шумел тысячи лет, спокойно и без спешки.

— Расскажи мне что-нибудь про свой мир, — попросил он. Голос был тихим, сонным, но не сонливым — просто таким, каким бывает голос у людей, которым хорошо и никуда не надо.

— Что именно?

— Что-нибудь обычное. Не про время, не про историю. Просто — как выглядит твой обычный день там.

Милана подумала.

— Я просыпаюсь от будильника, — сказала она. — Это такая маленькая машинка, которая издаёт ужасный звук в нужное время.

— Зачем?

— Чтобы не проспать работу.

— А сама не можешь проснуться?

— Теоретически могу. Но не хочу. Никто не хочет вставать рано добровольно.

Хоремхеб хмыкнул.

— Я встаю на рассвете без всяких машинок.

— Ты военный, — сказала Милана. — Это не считается. Вас специально так воспитывают.

— Дальше, — попросил он.

— Дальше я пью кофе, — продолжала она. — Это горький горячий напиток, который помогает соображать. Без него первые полчаса я опасна для окружающих. Потом иду в школу. Дети уже сидят в классе — ну, почти сидят, некоторые висят на партах, один обязательно что-то уронил. Я начинаю урок. Иногда это получается хорошо. Иногда — они смотрят на меня как на препятствие между ними и переменой. Потом — ещё уроки, потом — учительская, потом — домой. Ем что-нибудь, читаю, иногда звоню Соне, она рассказывает что-нибудь смешное, я засыпаю.

— Это звучит... спокойно, — сказал он.

— Иногда скучно, — призналась Милана. — Иногда очень хорошо. — Она помолчала. — Там нет пророчеств и заговоров советников.

— Зато нет Нила, — сказал он.

— Зато нет тебя, — сказала она тихо.

Он прижал её крепче — молча, без слов.

Позже, когда светильник совсем догорел и в комнате остался только лунный свет из окна, она спросила:

— Если бы ты мог выбрать для меня — ты бы выбрал, чтобы я осталась?

Долгое молчание.

— Да, — сказал он наконец. — Эгоистично и несправедливо по отношению к тебе — но да. — Пауза. — Но я не выбираю за тебя. Это не моё право.

— Никто раньше не говорил мне такого, — сказала Милана.

— Чего именно?

— Что хочет — одно. А делает — другое. Из уважения. Большинство людей либо хотят и делают, либо хотят и молчат. А ты — говоришь правду. — Она подняла голову, посмотрела на него в полумраке. — Это редкость. В любом времени.

Он улыбнулся.

— Ты сказала мне то же самое однажды, — напомнил он.

— Значит, мы похожи.

— Значит, похожи.

Она проснулась на рассвете.

Хоремхеб не спал — лежал, смотрел в потолок с тем выражением человека, который думает давно и тихо, стараясь не разбудить.

— Давно не спишь? — спросила она.

— Немного, — сказал он. — Думал.

— О чём?

Он повернул голову, посмотрел на неё.

— О том, что бы я отдал, — сказал он тихо, — за то, чтобы это утро не было последним.

Милана молчала секунду.

— Не проси меня остаться, — сказала она. — Пожалуйста. Не потому что я решила уйти. А потому что если ты попросишь — я не смогу думать ни о чём другом, кроме твоей просьбы. А мне нужно думать.

— Хорошо, — сказал он. — Не прошу.

За окном Нил начинал золотеть — первые, едва заметные блики рассвета на тёмной воде. Птицы просыпались в тростнике. Где-то далеко кричал петух.

Милана смотрела на этот рассвет — такой же, как были сотни рассветов до него над этой рекой, и будут тысячи после, — и держала его руку в своей.

Скарабей на груди молчал.

Но она знала — это ненадолго.

Дверь между мирами открывалась.

И где-то внутри, в той глубине, где живут решения, которые принимают не разумом, — что-то уже знало ответ.

Просто ещё не говорило вслух.