Стиль боя останется прежним, даже без доспехов

   
                Стиль боя останется прежним
                — даже без доспехов, в которых тебя учили.

                П Р О Л О Г

                Обычно ветер говорил со ставнями и осторожно
                свистом звал с собой.


                Стояла звенящая тишина.

                Кроме тишины, действительность надоедливо сообщала о пустоте желудка, внутренняя речь которого была однозначной. Кажется, он подумал об этом второй или третий раз за …
                За последние три дня он оставался без еды именно в той мере, чтобы остро реагировать на это. – подумало сознание.
                Определенно, стоял запах все той же подгоревшей капусты. Простая еда, заправленная маслом.
                А почему такая тишина? Массивные ставни были открыты за окном у дальней стены или вовсе отсутствовали. В это утреннее время свет бы как раз подобрался к груде поленец у очага.
                Почему такой холод? Задайся вопросом. – услужливо побежала мысль, забираясь в недавнее прошлое.
                Стойкий запах щепы, разбавленный утренним сквозняком из окна и явным признаком гари, добавлял ощущение. Сухие дрова нос чует иначе. Был какой-то другой свежий тон, как  если бы это были свежие колотые дрова.
                Единственное, что здесь было качественным, это дрова. Если не о еде, так хотя бы об обогреве здесь заботились.
                Был стойкий запах пыли и утренней свежести. Да, вот такое сочетание.
                В этот момент, когда за нос зацепилась паутинка, принесенная дуновением ветерка от окна, он машинально смахнул левой рукой помеху, щекотавшую кончик носа, и ощутил пыль на щеке и на тыльной стороне руки.
                За окном, где-то далеко в городе, раздавались едва слышные громкие голоса. Возможно говорили: «здесь не пройти» и «никого не видно», что-то еще различить было трудно.
                Прислушиваясь, он приподнял голову от изголовья. Когда голова снова вернулась в прежнее положение, он машинально вытер рукавом щеку от пыли и принялся гадать …
                Нет, он точно помнил, что к сегодняшнему дню три дня проведенные в постели мало чего добавляли, но светильник валялся у кровати и потолок скалился провалом и отсутствием крепежа. Рожки светильников валялись разбросанными по полу.
                Сколько он не поднимался и был прикован к постели?
                Истопник не разводит огонь в очаге. И только город сообщал отдельными голосами, что он не пуст в этот час.
                Он резко сел. Голову он уже пробовал поднимать. Он сидел, уверенно держался, руки надежно упирались в положении сидя, туловище слушалось.
                001
               
Так, надо умыться, — подумал он.
Кувшин лежал в нише боком.
Он не спешил к нему тянуться.
Он взял его и осторожно перенёс себе на колени.
Кувшин булькнул и застыл в ожидании.
                Он стал лить себе на свободную руку и, проливая на пол часть воды, тщательно умывался, прежде лицо, потом лоб, шею. Отставив пустой кувшин, дотянулся до несвежего полотенце, вытер шею. Вернув полотенце на месте, вытер лоб циновкой, взятой с изголовья кровати. По мокрому лицу свежо гулял ветерок.
                За окном не слышно даже птиц.
                Да, из комнаты многое исчезло. Короткие сапоги с шерстяной оторочкой напуском по верху отсутствовали в углу. Но они когда-то здесь стояли в углу, в ожидании хозяина. От них остались лишь отметины в пыли. Короткий меч и его лук тоже были сняты со стены, видимо, давно, судя по отсутствующим гвоздям на привычном месте.
                У очага весел старый плащ и безрукавка с кожей наружу. Он взял их и, сидя, накинул на плечи одну за другим.
                Небольшое усилия, -подумал он и решительно стал подниматься с кровати, опираясь на навершие ножки кровати. Встать ему удалось, но он тут же покачнулся и, потеряв равновесие, упал грудью на боковину кровати, прежде успев ушибить бедро левой ноги и саднил локоть, ушибленный о дрова.
                Он сполз с кровати на колени и снова более уверенно поднялся на ноги, держась за кровать. Когда он сделал несколько шагов, направляясь к двери, он понял, что пол расположен под углом, криво. Кувшин он уронил, проходя вдоль кровати и он покатился к поленьям. Разжигали ли огонь в светильнике, он не мог вспомнить. Видимо, нет, потому что разлившегося масло было прилично, и оно растекалось, а следов горения не было видно.
                Когда он добрался до двери и раскрыл ее, то увидел, что лестница отсутствовала и спуститься со второго этажа можно было только лишь на две сохранившиеся верхние ступеньки, а дальше, на пять ступенек ниже начинался скат соседней крыши. Он подходил вплотную к стене дома. По стене тянулась широкая трещина. Угол крыши упирался в стену левее от трещины.
                Граница разрушений проходила по этой улице.
                За ней город превращался в месиво стропил, камня и крошива.
Кое-где торчали остатки крыш. Местами город был погребён под сплошной массой породы.               
                Не было слышно лая собак и было непривычно не слышать птиц.
                Ему ничего не оставалось, как спрыгнуть на остатки черепицы бывшей крыши, углом уходившей ниже. Приземление его сопровождалось звуками, как если он раскидал остатки кувшина, а потом ему пришлось взобраться по склону крыши и затем перепрыгнуть на остатки парканца.
                Он машинально направил шаги не по прямой, а углом к Крылу Клинщиков на Сшиве. Ещё несколько шагов — и из-за угла должна была открыться площадка с тренировочными столбами. Он остановился.  Идти туда уже не имело смысла. Всё, что он видел по дороге, говорило об этом. Он давно не появлялся там, когда был целый город, а сейчас, тем более.
                002
                Он оглянулся, по правую от него руку вид был такой, как если гора наехала на город и накрыла его большую часть. Вот только гора, возвышавшаяся прежде над городом, внешне как будто бы потеряла в росте и частично засыпала город. Это сделало подъем к горе более пологим, чем представлялось прежде.
                С мрачностью разрушений спорило небо и не сдавалось, заливая все своей безоблачной синью. И, все-таки, город был окутан незаметной пеленой пыльного облака, которое почти успело осесть, как если бы его прибивало дождем к земле.
                Улица была пуста и подметена, как если бы умылась дождем, если не считать пары деталей: кто-то видимо бежал и потерял сандалии. Один валялся ближе, за другим пришлось пройти вдоль по улице до середины ее. Скорее это была не улица, а граница камня и линии, более-менее сохранившихся домов.
                Он поднял оставшуюся от кого-то обувь и решил обуться. Одна сандалия была с почти оторванным ремешком и пришлось оторвать часть штанины, чтобы подвязать обувь.
                Предстоял подъем по склону осыпавшегося горного обвала, куда и следовало направить шаги. В том направлении где-то был порт, но сейчас улицы к нему отсутствовали и потеряли свою привычную оправу из башенок и коньков. Теперь со склона обвала, если на него взобраться, можно будет увидеть, что с портовой частью города и как из города выбраться. Идти среди расколотых стен было опасно. При обвале, видимо, камни перескакивали через стены или выламывали их и накапливались у правой стороны улицы. Фрагменты остатков стен по левой стороне казалось в любой момент собирались накрениться еще больше, чем их уже покосило.
                Одна сторона улицы была выше другой, через проломы в оградах на улицу выползли языка осыпей горной породы, как бы приглашая путника по ним забираться на склон.
                Совершенно не обращая на него внимания, рядом с ним пробежали четыре крысы, направлявшиеся в сторону уцелевших домов, вторым этажом возвышавшиеся среди груд камня м обломков.
                Прохожий явно не вписывался в суть их дел, ни как еда, ни как конкурент.
                Преодолев значительную часть пути в сторону ближайшей к городу горы, он, стоя на вновь образовавшемся горном склоне, зияющем сколами, он обнаружил, что русло реки изменилось и устье реки отдалилось от города, а вода горного потока, несущаяся с гор, изменила маршрут и проваливается глубоко в образовавшийся провал оврага. Радуга над рекой создавала двойную арку и демонстрировалась полностью перед наблюдателем.
                Смог бы он подняться в горы, дойди до них, он не знал, потому что левее его встретил бы овраг, ставший теперь рекой, а камни громоздились в причудливых вариациях узоров, а чем ближе к горе чаще встречались крупные осколки породы. Если же направиться к порту, который мог уцелеть, а может и нет, то была вероятность вдоль берега выбраться из города, минуя большую часть остатков города.
                Ему потребовалось больше часа, чтобы, обойдя склон горы, увидеть побережье. В сторону моря от портового района поднимались клубы то ли дыма, то ли пыли, и их уносило от

города вдоль побережья. Побережье необычно расширилось, удлиняя берег и частично вторгаясь
в морскую гладь в ряб, как представлялось отсюда. Пока он не добрался сюда, склон горы все скрывал, теперь можно было оглядеть результат воздействия какой-то стихии – гора сползла на портовый район, перестраивая край берега.
                Гора перекрыла реку, но река уже нашла для себя новое русло через раскол в почве, частично на месте давнего оврага. Но это там за склоном осыпи, а здесь перед горой порта больше не существовало. В это время года ветер с моря, к счастью, не врывался в город.
                Сколько я пролежал в доме? – подумал он. - Мне 21, если прошло 2-3 года.
                Сийгарь, - кто-то окликнул его, - никого по дороге не видел, пока шел?
                Он задержался с ответом, пока оглядывался на голос: нет, никого, только крыс встретил.
                А про себя подумал: какой же я старик? И вдруг осознал, многомесячная борода, усыпанная пудрой пыли, кого угодно заставит принять тебя за старика. Да к тому же час времени, проведенный в ходьбе, давался ему трудно. Он шел на дрожащих ногах.
                Он воспользовался возможностью узнать, что вообще происходит: где все жители? Кто уцелел?
                - Кто мог уцелеть, в обстановке бунта. Город и так второй голд стоит полупустым. Неделю назад Каис большую часть гарнизона и почти все мужское население повел к лагерю восставших или контролировать гайсинские леса. А в портовый район не ходи, иди левее по косе. Потом переплывешь к берегу, вдоль которого в Пелег. Там все выжившие стоят лагерем и есть спуск к новому руслу.
                - Дворец уцелел? Почему Каис ведет войско, где шао-тир Велетиг?
                - Сийгарь, ты, видно, память потерял Велетиг III три года назад отправился в мир великой охоты, да благословенна будет память о его шао-тирстве!
                - Да благословенно будет!...
                Ответив, он собрался уходить. Но все-таки спросил: Вур Саг, знаешь где?
                - «Сарбиязы по развалинам не ходят. Там их встретишь», —сказал, указывая направление. «Так как ты говоришь, кого назвал?»
                - Вур Саг, барсыль.
                - Нет, не знаю. Постой, не отец ли это Тал Тира Преста?
                - Он самый, Вур саг Прест.
                - Пребывает на великой охоте, сейчас всех в крыле Клинщиков заправляет его сын, Тал тир.
                - Бывай, да попутным тебе будет ветер Плая!
                - и тебе, гарь, благословение Плая!
                - За одного гаря двух негарей дают.
                Добраться бы до реки и смыть пыль, чтобы цветом зарослей подбородка не обманывать собеседников. Но прежде надо раздобыть вожделенное съестное. – подумал двадцатилетний гарь и усмехнулся в гарьскую от пыли бороду.
                Он продолжал путь и размышлял, что что новости и известия о череде смертей прошли мимо него, пока он был сломлен недугом. С тех пор, как в том бою стрела прошла радом с позвоночником по касательной справа на лево, он оказался отрезан от всего мира. В том бою он рухнул и попытался еще подняться, и окончательно потерял сознание. При каждой попытке подняться, через месяцы, проведенные в руках лекаря, попытки подняться приводили к такому стреляющему приступу боли, что он неизменно терял сознание. Почему у него получилось сегодня стать на ноги и не почувствовать боли, он не знал. Но его устраивало, что позвоночник слушался без протестов.
                Выбираясь из покосившегося дома, он не увидел своих вещей, поэтому определенно считал, что. либо с сиделкой что-то случилось, либо сиделка сама ушла, собрав все вещи. Сиделка была нанята за право проживать в доме и небольшую плату за работу по уходу за страждущим. Но и погибшего истопника он в доме не увидел. Но истопник приходил только, так что мог быть со своими, когда гора поспорила жильем людей.
                Родственники были в другой стране и мало вероятно, чтобы вернулись в страну, где начались беспорядки. И.  тем более, менее верится, что они явятся сюда, получив известие о землетрясении.
                Очнулся он утром, а пыль в доме лежала трехдневная, значит земля расколола гору, пока он еще был в беспамятстве.
                Примерно так думал, шагая, наш очнувшийся. И звали его Лур Маир.
                Лур Маир давно бы уже добрался в места своего детства, где можно устроить ловушку для голубей или наловить раков, а можно снять с крючков сушеную рыбу у рыбаков. В детстве они так часто делали, зная особый лаз, где много ласочьих гнезд в высоком берег реки, но ему приходилось обходить завалы из огромных камней, прикатить которые сюда к берегу было по силам только подземному Скашту.
                Еще дополнительных четверть часа он потратил на возвращение, чтобы обойти затор из высокого рукава осыпи, как бывшего тела горы.
                Маир не мог с уверенность сказать, туда ли он идет, потому что все было вроде бы прежним, судя по горизонту, если не оборачиваться на город, но все в дороге вроде бы было уже неузнаваемым и не на своем месте. Горизонт был в ярких пятнах красок, поднимающихся в горы лесов. Лишь парочка облаков сообщали весенней земле свои тени.
                Порыскав в поисках привычного луга в сторону оврага, он все же нашел тот край склона, но это был уже не луг, а разрозненные ряды валунов и привычные кусты сползли ниже и частью в сам овраг, который стал гораздо просторнее. Кусты орешника были сплющены почвой и камнями и их едва узнаваемые очертания зеленели только открывающимися почками. Искать проход, известный с детских лет, не было смысла. Он , надо полагать, осыпался и в вперемешку с остальной породой лежал на дне оврага.
                Маир решил спускаться, держась за остатки кустов, спрыгнув к ним, выбирая то
место, где кусты были погуще и не поддались в момент обвала.
                Когда лазальщик сползал, перенося вес тела с шестого или седьмого куста ниже, куст вырвался, увлекая за собой того, кто за него ухватился. Маир так и достиг дна, упав грудью на куст, благо что дно уже было близко.
                И тут его развеселила та мысль, что он уже давно не в возрасте ребенка, а значит не смог бы пролезть по узкому лазу, проложеному среди ласточьих гнезд. Он разразился смехом, поднимаясь и отряхиваясь и успевая подхватить летевший за ним плащ.  Оставалось только пройти по оврагу к морю. Воздух был полон запахом морской соли и водорослей, приносимым ветром.
                Сначала ему пришлось обойти разлапистые кусты, лежащие боком, а позже пришлось перелазить через парочку деревьев, которые съехали с противоположного склона на дно. Теперь пришлось идти по веткам, уворачиваясь от сучьев.
                Пока он боролся с ветками за право их миновать, овраг закончился и ему осталось только пройти два шага по веткам и спрыгнуть на прибрежный песок.
                Полевую руку Маир мог наблюдать вспучившийся песок, чередующийся глубокими бороздами, как если кто-то прокатил огромные камни, скатывая оных в море. По другую сторону пустота берега мало чем нарушалась, разве только разбросанными ветками, которые волок по берегу ветер, играя в крысиные бега.
                Он зашагал, перепрыгивая через борозды, которые наполнял водой прибой.
                Оставалось только обойти выступ высокого берега, которого здесь раньше не было. Сделав еще десять шагов, Маир понял, что ему на встречу развернут кусок высокого берега и оторванный от остальной гряды, он выдается в сторону моря, закрывая обзор. Линия берега была бы совершенно ровной, если бы не этот вывернутый на песок кусок глины. Обходя его правее, можно было увидеть, что в районе откола образовался пологий спуск, заполнившийся камнями и осадком, накопившимися в нем. Раньше он его не мог заметить за кустами орешника и упавшими деревьями, когда он еще только раздумывал, каким способом спуститься и разыскивая памятный лаз.

Глава 2. О том, что остаётся за пределами рассказа
В тот день берег был пуст.
Только ветер тянул соль с воды, и лодка рыбака лежала на боку, будто её оставили не люди, а само течение времени.
В котомке, оставленной у камней, он нашёл зерновые лепёшки. Сухие, плотные, простые — такие, что переживают дорогу и молчание. Лур Маир не придал им значения. Еда — это всегда след присутствия, а не событие.
Лур Маир шёл к берегу сам по себе — не за историей, не за смыслом. Просто за водой и тишиной, как идут туда, где не нужно объяснять свои действия. Он собирался смыть с себя дорогу: пыль, соль, усталость дня.

И только у кромки он услышал крик.

Сначала — не слова, а звук, в котором ещё нет формы. Потом — уже просьбу. Потом — страх, который не умеет объяснить, что именно случилось.

… Можно было заметить, что всё началось не как событие, а как случайность.
________________________________________
Колодец света в портовом складе был разорван.
Река, как это иногда случается в низинах, изменила своё русло после ночного паводка. Вода ушла не туда, куда её ждали. Она оставила после себя пустоты, а пустоты всегда требуют платы.
В одном из подвалов портового склада оказался мальчик.
Спуск к нему был завален. Ступени вели прямо в обрушение, как будто здание само решило спрятать вход внутрь себя. Но Лур Маир не стал разбирать завал. Он просто лёг у края провала настила, там, где доски ещё держали воздух, и протянулся вниз так, чтобы мальчик мог ухватиться.
Вода стояла по колено.
Мальчик не кричал долго — силы уходят быстрее голоса. Его вытащили без слов, без героических жестов, как вытаскивают предмет из глубины, когда уже ясно, что промедление — это форма согласия с потерей.
Лур Маир запомнил только тяжесть мокрой одежды и то, как мальчик не сразу понял, что уже снаружи.
Остальное он не запомнил вовсе.

Лур Маир не любил лишних деталей. Он не потому оставлял их без внимания, что не замечал — наоборот, он замечал почти всё. Но в его взгляде мир всегда распадался на важное и несущественное, и несущественное освобождалось, как вода сквозь пальцы.

Иногда это были лица. Иногда — целые разговоры. Иногда — целые судьбы, если они не успевали стать узлами истории.

В таких моментах вопросы приходят позже, если человек ещё остаётся жив.

Он спустился к воде и увидел то, что обычно называют “последствиями”, хотя на самом деле это всегда процесс, который ещё не закончен.

Ребёнок был там не “как персонаж”, а как факт: мокрый, перенесенный из своей обычной среды, не понимающий, где заканчивается падение и начинается удержание.

Лур Маир не задавал вопросов о том, как именно он оказался в воде — упал ли сам, был ли там до обвала, или оказался позже.

Это не было важно в момент помощи.
Можно было заметить, как мальчик, оказавшись на поверхности, долго не мог понять, куда ставить ноги —каждый шаг возвращал его провал. И тогда Лур Маир просто подставил ему свою спину и предложил ребенку стать ношей за спиной.

Когда всё закончилось и дыхание перестало звучать как борьба, он поднялся вместе с ребёнком на берег.

И только тогда началось то, что можно назвать разговором.

Не допросом — потому что допрос предполагает порядок.
Не исповедью — потому что исповедь предполагает смысл.

А просто выяснением: где заканчивается случай и начинается чья-то история.

Лур Маир шёл быстро, потому что вода с одежды не должна долго оставаться в одном состоянии — она всегда хочет вернуться туда, откуда пришла.

Он шёл к месту, где можно было привести себя в порядок: смыть соль, высушить одежду, избавиться от дорожной метки.

И уже по дороге он спрашивал ребёнка — не сразу о “как ты туда попал”, а о более простом: что он помнит до момента воды.

И только там, между шагами, становилось видно главное:

что события не имеют готовой формы,
пока кто-то не начнёт их пересказывать.

Но это не значит, что там ничего не было.

Можно было заметить, как они вместе поднимались по осыпи — медленно, без спешки, потому что спешка в таких местах всегда оборачивается повторным падением. И как вода, стекавшая с одежды, переставала быть водой и становилась просто следом пути.

В какой-то момент мальчик уже не цеплялся за землю, а за движение вверх — как будто тело запомнило направление раньше, чем разум успел его объяснить.

И иногда — просто путь вверх по сырой осыпи, который не становится ни доказательством, ни легендой, а остаётся тем, чем и был: движением из одного состояния мира в другое.
________________________________________
Второго мальчика он встретил позже, на узком проходе между складами.
Четверо людей — слишком организованных для случайности и слишком спешащих для порядка — пытались отобрать у него что-то несущественное. Иногда грабёж начинается не с нужды, а с уверенности.
Лур Маир не стал вмешиваться сразу.
Он сделал это тогда, когда линия событий уже сложилась.
Одному он просто перекрыл движение — не ударом, а смещением тела, как будто убрал лишний элемент из конструкции. Остальные отступили сами, увидев, что ситуация перестала быть односторонней.
Через мгновение группа, представлявшая только что угрожающее окружение, подалась в бега.
И именно это стало проблемой.
Он не успел спросить у мальца, что эти от него требовали, как из-за угла на него налетели, скручивая ему руки и озвучивая приказ о не противодействии закону. Это была стража.
________________________________________
На следующий день он предстал перед судом
Не потому, что кто-то точно видел преступление, а потому, что кто-то точно видел движение.
Толпа всегда уверена в движении, даже если не уверена в смысле.
Свидетели говорили разное.
Один видел убегающих людей.
Другой — мальчика с мокрой одеждой.
Третий — человека, который “что-то делал возле склада”.
Никто не видел целого.
________________________________________
В суде обсуждали странную деталь: почему ребёнок был в мокрой одежде, хотя уже прошли часы.
И тогда заговорил спасённый мальчик.
Он говорил просто. О воде в подвале. О том, что его не били, а вытаскивали. О том, что никто не объяснял, почему он должен был остаться там, где осталась вода.
Но суду этого было мало.
Суду всегда мало частностей, если не складывается цельная картина.
________________________________________
Обвинение строилось на том, что видели только обрывки, а защита Лур Маира — на том, что обрывки не складываются в доказательство.
Он сказал лишь одну фразу:
— Вы судите не событие. Вы судите его тень, разбитую на части разными глазами.
________________________________________
И тогда в город вошли восставшие.
Не через главные ворота — там, где их ждали.
Они обошли засады, о которых говорили ещё в первой главе, и вошли там, где город уже не считал нужным смотреть.
Суд не был завершён.
Он просто перестал иметь значение в тот момент, когда улицы начали говорить громче.
________________________________________
А Лур Маир снова оказался там, где события ещё не успели стать рассказом.
И, как всегда, он не стал запоминать лишнее.