Дом на повороте

Когда  Ельцин дал землю, деревня обрадовалась. Когда дали паи – озаботилась. Куда бы их деть?

Одни кричали:  сами будем пахать, дайте паи!

Другие смеялись: чем пахать? Отобранной колхозом лошадью? Так она уже сдохла. А теперешних  машин и  тракторов и в колхозе-то не густо.  Если только лопатой. Ну, может,   гастарбайтеров  завезут? Они вскопают? Так  ведь еще не завезли, всё болтаются шабашники.

- Нет, я  лучше сам буду лопатой  копать, а за пустяк пай не отдам, - говорили крепкие хозяева.

-  Ну и ляжешь ты на своем паю.  Подумаешь,  невидаль – мужик на своей земле  надорвался. В колхозе каждый день надрывы были – и ничего! Зато надрыв был - для всех. И если кого увозили в  город в больницу, то народ плакал, а  председатель на венок  давал. Нет! Ты пойди,  спокойно пропей  свой пай и живи дальше. А что там будет – дефолт, деноминация – не твое это дело.

Мужик не соглашался. Уходил с  улицы домой, ярился на жену, стучал кулаком по столу, кричал на детей,  обратно выскакивал на улицу, заново ввязывался в спор. Слушал и не слушал других, орал свое, божился, что не сделает этого, потом плевал и молча спускал пай за сколько говорили. Не глядя на бумажку,  совал в карман и уходил.

-Ну, убили её, убили! Ты доволен?

- Да, я доволен. А кого  -  её?

- Ну,  ту особу, которая скупила  все наши паи и заложила в банк.

- А фельдшер говорит – ничего нового. Говорит, что он открыл книжку  Глеба Успенского – там сплошь именно про то и написано, как нашего брата, русского мужика, с землей обдуряют.

- А мне что за дело, что было тогда? Мне сейчас обидно. И выпить не на что. Эх вы, коммунисты! А мы вам так верили! До чего довели…

- А звали  её  - Краснопевцева. Но ты не сказал – ты рад или нет, что её убили?
Сейчас, как въезжаешь в деревню, первый слева стоит  респектабельный дачный дом.
Только не спешите. Все его двери и окна закрыты круглогодично уже много лет. Ну, хапнула женщина. И у неё хапнули. Она сопротивлялась, а  им это было чудно.

- Мы что, тетка? С тобой в бирюльки играем? Отдавай паи или не попрыгаешь отсюда на своих двоих.

А  её тоже  взорвало. Двести паев скупить в деревне – это ж не шутка!
Ну и кокнули строптивую.

-Да ты пей, пей! И за себя, живого, и за неё, мертвую. В  России так всегда.
Никто в этом доме  больше не жил.  Ни зимой, ни  летом.

А вот следующий дом. Его  история позаковыристей будет. Возможно,   всё по закону продано, но своим людям, без выставления на торги. 

Но это –т-с-с! –  тогда не освещалось. А  сейчас у нас другое  в предмете.

Тот, кто купил, имел сестру и сказал ей:

-  Купил я просторные апартаменты. Делюсь  с тобой.  Но не даром. Ты живешь на своей половине  и всё делаешь по хозяйству со своим мужем. Я знаю, он крепкий мужик. Печное отопление – долой! Хочу газовое или комбинированное.  Он сам  посмотрит, что лучше.

Все потолки, стены, окна, полы – перетянуть. Изгородь переформатировать и дооформить. Как идет поворот, так  и ставьте. И никаких учительских калиточек! Большие  въездные ворота.

Словом, дел много. Я знаю, у тебя Александр – тяжелый внук. Ему тоже   будет комната от меня. Бесплатно. Я не хочу, чтобы моя сестра, попавшая в такое положение,  испытывала нужду в жилплощади. Я ведь обеспеченный человек и хочу сделать тебе презент.  Итак: за мои благодеяния твой муж держит тут всё в порядке, по-хозяйски.

Все траты – мои, но за его работу. Мы с женой по выходным приезжаем. Мне ещё пятнадцать лет до пенсии. Я и купил дом под пенсию. По случаю подвернулось.
- Спасибо тебе, брат. Я твоего благодеяния никогда не забуду, - сказала тогда  сестра  и пошла переговорить с мужем.  Они находились  в Москве в отпуске  и,  как обычно для образованных людей, приехавших с  Севера, Третьяковка – обязательно, книжный магазин на Горького – обязательно,   в Большой театр  на сольный концерт знаменитого баса  Ведерникова -  обязательно.

Мужу    нравились  сочные мужские голоса,  и часто,  сидя с ней в опере,  он жалел жену  и спрашивал  в перерыве: «Зачем ты покупаешь на это билеты, а потом сидишь и плачешь?»

И на этих  условиях семья  сестры прожила пятнадцать  лет. Но к  концу  этого срока  невестке  стало не нравиться, как ведет хозяйство свояк. И внук Александр вырос.
- На пенсии мы  с ними не отдохнем. Так и знай, муженек, - сказала  она.  -   Широко ты тогда поступил, а теперь я  не хочу, чтобы мне, хозяйке, бросали  бумагу неизвестно куда и лили воду,  куда ни попадя. 
-Но дорогая! Я же обещал сестре. Это  до известной степени неприлично: то дал, то взял.

-А если меня это раздражает? И она, и особенно он. Ходят тут с сановным видом, как хозяева. Меня это царапает! И потом этот её внук – глубоко психически больной человек.  Его место в интернате, а  вовсе не рядом с нами. Ты поспешил, дорогой. Но ничего нам не мешает отказать им. К тому же  они  жили здесь пятнадцать лет. По-моему, хороший срок, если снимать  за деньги. А тут они  жили  бесплатно. 

Если  хозяева передумали сдавать  - это нормальная практика. Не мне тебе говорить об этом. Вся их семья меня раздражает! Ты купил нам – пусть за нами  и останется. Ни его с хозяйским видом, ни её, высокоинтеллектуальную особу,  ни их внука, пациента психдиспансера, я видеть не хочу!  Я хочу жить на даче! Тебе всё понятно, дорогой?

Когда старожил бывшего  учительского дома сказал мне:  «А  я решил к младшему сыну в Тверскую  область уехать», я удивился.

- Зачем же ты столько вкладывал в дом, если уезжаешь?
- А знаешь, - сказал он, -  там у сына дом на теплой подушке поставлен.
-Ну хорошо, все добиваются жилья поближе к Москве, а ты едешь в провинцию. Зачем это?

-А знаешь? Под нашими окнами покойников носят  на кладбище. Мне это надоело.

-А где же их носить, как не под окнами? Ведь каждый деревенский видит – вот, сподобился, умер человек и попадет скоро в Царствие  Небесное. А по-другому в русских деревнях не бывает. Все видят это.

Это специально делается, чтобы человек простился с теми, с кем он мучился и панибратствовал  на этой земле.
 
На него не подействовали мои  рассуждения, потому что он двадцать лет жил добровольно в Сибири, где им  был подписан контракт и где он встретил свою жену, тоже москвичку. 

Зимой они специально в отпуск приезжали в Москву, чтобы ходить в Большой театр каждый день, посещать Третьяковку и Красную площадь, то есть  культурно насыщаться, до  следующего отпуска, в надежде, что когда придет пенсия,  они будут в  плюсе.

Еще не старые, будут иметь и дачу и культурную Москву ежедневно. Глаговки их вполне устраивали.

После недружелюбных слов  шурина он поехал к сыну на Волгу и купил там  однокомнатную квартиру на пятом этаже. Потом жена ему сказала:

- Вот мои книжки. Есть в деревне, кто читает? Возьми отвези и отдай ему.
Так я получил лучшие книги 90-х- Бориса Хазанова, Толкиена, Тэффи.
 
Еще он думал, что его,  может быть,   выберут старостой и ему будет положена жилплощадь. Но его не выбрали.

Потом  промзона построила большой ангар под соду на перевозе  из Петербурга в Москву. Он хотел работать там сторожем, но  ангар так и не заработал. Тогда, использовав все свои варианты, он, как человек  выдержанный,   подчинился своей судьбе.

Два раза он приезжал навестить Глаговки. Один раз рассказал,  как пригласил рабочих сделать отопление. Рабочие поставили китайские трубы, а они полопались. Он еще раз пригласил слесарей, чтобы они поставили наши трубы и  еще раз сделал отопление.

А во  второй приезд рассказал о рыбалке с сыном на Волге.

Я не верил, что столько прожив здесь, он не вернется. Но он  не вернулся. Я хотел навестить его, но это мне не по карману.