Ульяна

У Ульяны с мужем был огород, а к  старости они посчитали это тяжелым. Стали они разводить  рассаду томатов на продажу. А может у них и перец с огурцами были.

Муж был учителем и понимал в этом. Не знаю, легче это или нет, но они посчитали, что легче. И вся деревня, и вся округа по весне ходила к ним.

       А потом муж умер, и Ульяна написала два письма сыновьям, мол, если хотите иметь наследство в деревне, то приезжайте сидеть со мной. Обессилела я.  А нет - людям подпишу, потому что в уходе очень нуждаюсь. Осердилась она на себя по-старчески, заклеила письмо и стала  ждать ответа.

 Старший её сын в  молодости поехал в МурмАнск, как  говорят морячки и как вслед за ними стало говорить всё население города. Поехал за длинным рублем,  надеясь подработать, а потом,  вернувшись в деревню, устраивать свою жизнь. Но в МурмАнске получилось  всё вместе: и зарабатывать нужно было, и с женщиной сходиться, и детей рожать, и  квартиры добиваться.

Думал, что  неспешно, порознь будет, а  там всё вместе и  горячо сошлось. Потом, как водится, растил детей и встречал внуков. И в хлопотах не думал ни о своем начале, ни о своем конце. Жил, что называется, как все – настоящим.  А тут вдруг такое письмо.

«Да, забыла тебе написать, -  стояло в приписке, - муж мой, отец твой, пять лет как умер. Так что одна я теперь. Приезжай».

И сын оторопел. Поглядел даже на численник: который же теперь год и  сколько ему самому лет, что мать его, оказывается, жива и с этого света письмо ему пишет?
Выходило – ему уж семьдесят. Он даже  нарочно по пальцам пересчитал. А ей, если, конечно, это не подстава, а действительно её письмо, - выходило девяносто.
И он вместо ответа  стал вспоминать свое детство и вообще свое житье в деревне. И оказалось, что ничего о матери хорошего вспомнить не мог.

 Ничего не дали мне в детстве, ничего не дали после школы. Всё, что я имею, я добился и добиваюсь сам. А значит – мы квиты. Ей там с мужем и так хорошо было, а нам с братом пришлось еще  обосновываться на Севере, завести дом. И  сверх того – они  не помогали нам во взрослости, не приглашали детей к себе, в подмосковную деревню, не слали на рождение детей денег. А многие  мурманчане имели из  дома  вспоможение.
 
Он приучил себя думать, что родители  вроде как есть, а с другой стороны – вроде бы как чужие люди. С годами, раз писем не было, даже не знал, живы они или нет, поэтому он написал два слова: «На меня не рассчитывай. Устрой всё сама, как знаешь.  Я, конечно, не командир дальнего  плавания. Но получаю нормально, и в нянях себя не вижу. Твой старший сын».
 
Заклеил конверт. Посидел. Разорвал пакет. Пошел к жене подстраховаться. Спросил:
- Вот мне мать  обещает, если поеду в деревню, полдома. Ты как думаешь? Ехать – нет?

-Ну конечно, нет.

-Почему?

-Потому что  мужик со двора – семья развалилась. Или под откос пошла.
-Да  с чего же? Сыновья взрослые. По сорок. Сорок лет одному, а  другому и побольше.

-Да с того! Вот уйдешь – и всё расползётся.  Ты что на два дня поедешь? Туда и обратно? Нет ведь. Может, на два, а может на пять лет, если ухаживать. Ты разве за другим едешь? Внуки – в старших классах.

А это очень острый период. Бывает, приласкать надо, а бывает  и  по заднице нашлепать хорошенько, мужской своей рукой. Жили мы без их денег, и без этого наследства проживем. Словом, если  поедешь – вернешься на пустое место. Пеняй на себя.

И он переписал письмо кратко, как телеграмму:  «Жалею. Приехать не могу. Найми людей за мои полдома». Уважил собственную жену, а  не мать. С женой-то ему дальше жить, а  матери и девяноста лет хватит.

      Второй сын Ульяны – младший – в молодости тоже хотел ехать на Север  за длинным рублем.  Но отложилось, потому что его в армию послали  в Сибирь. А после  армии он там  и остался. И  тоже женщина была. Но неудачно. Пришлось разойтись.

Потом другая. Потом искал, сходился, рвал и  мало что у него получалось. И только  теперь, к пятидесяти нашел он себе подходящую жену и родил ребенка, который, собственно, еще в детский сад ходит.

И он, когда жива была мать, не ответил ей, не до того было. И вообще ему ни до кого не было дела. У него такое было на работе, которую он пестовал и лелеял, отдавал все силы. Сказали – не надо и  выбросили проект. С ним такое было, что он едва в ПНД не попал.
 
Слава Богу, жена сообразила, быстро к платному врачу. Тот прописал какие-то таблетки – и обошлось. Всё не просто, всё не просто.

А как мать умерла и брат написал, что взял отступные, то младшему   пришло извещение – либо явиться в суд, либо письменно дать отступное от наследства.  Он сразу на вокзал, купил билет и решил ехать судиться.


Жена:

-Ты куда?

Он впопыхах, собирая чемодан:

- У нас денег как не было, так и  нет. А там за полдома заплатят. Я не Ротшильд, чтобы бросаться такими суммами. 
И угнал судиться.

В суде он  столкнулся с нахрапистой теткой, которая начала с крика:
- Где вы были, когда я ухаживала  за вашей  матерью? Приносила чашку воды, уносила судно. Где вы  были целые полгода? И хоронила  я на свои. И крест на свои купила. А теперь на готовенькое явились-пожаловали? Отдайте-ка ему полдома! А за что, хотела бы я вас спросить? Шиш  тебе, а не полдома.

-Нахалка, -  обозвал он тетку и вошел в зал суда.

- По закону, - терпеливо объяснил судья нахалке, - у истицы два родственных наследника. Один – отказался, другой – не отказался. И вам, как ухаживающей по завещанию,  и вам по праву родства полагается. А так как наследников  двое,  дом делится пополам.

Тетка выскочила фурией из суда, грозя подать на апелляцию. А он быстренько, что называется, не глядя,  продал свою половину, не желая иметь дело с нахалкой, продал солидному  человеку с деньгами и молодой женой, да и уехал к себе обратно в Сибирь, маракуя, кому и сколько отдать, чтобы и себе за труды было.

Много настрадавшись от женщин-шалав и гордячек, он и сейчас на нахалку наткнулся и очень устал от этого  и ехал  к теперешней жене-домохозяйке  очень довольный, что у него ничего не пропадет и ничего не залежится. И  ему будет немножко на выпивку за дело, которое он провернул.