Артинаджур - территория жизни

Григорий разделся до трусов, свернул одежду и шагнул в ледяной поток Артинаджур, несущейся, как ветер, с заснеженного склона горы Гамыш. Вода упёрлась в голени, наседая и брызгая пеной. Так арктические льды бычатся на ледокол, уверенные, что пришлый разбойник не одолеет их вековую сцепку. В самом деле, ледовый панцирь Арктики гораздо прочнее металлической брони, но у ледокола нет выхода: он обязан продавить лёд. Это решил человек, царь природы.
- Ха-ха-ха! – воскликнет яростная Артинаджур, глядя, как по лицу Григория мечется подлая мысль: «Не перейду. Не перейду...» – Вот он каков, ваш хвалёный царевич! Глядите все, ха-ха-ха!
Артинаджур знает: если юноша изловчится и смахнёт с лица мысль-дурёху, или ухватит её, как форель-радужку, за клейкую спинку, всё равно ничего у него не получится. Выскользнет радужка из рук, чиркнет плавником о пенистый порожек и уйдёт под воду – только её и видели. Вот и думай, Григорий, как быть: обойти опасность дальней дорогой, или дерзнуть на удачу, где наша ни пропадала?..
Юноша помедлил, выровнял дыхание и сделал следующий шаг.
                * * *
…Григорий Алексеевич припомнил рык ледяной Артинаджур, мучительно улыбнулся и замер, не дыша. Как тогда, без малого пятьдесят лет назад, чтобы расправить лёгкие и сделать вдох, он упирал ноги в выступы дна, выгибал тело против течения и на несколько секунд замирал в потоке бурлящей хрусталевидной лавы. Как по лезвию между жизнью и смертью Григорий выбрался на порожистую се;редь. Возле очередной выступающей из воды каменной глыбы, он неосторожно задержал шаг. Тотчас плотная струя высокогорного концентрата из воды, песка и мелкой гальки размашистым движением, похожим на тычок стенобитного бревна, ударила в плечо и отбросила юношу от спасительного порога…
– Кабы не гранитная зацепка, – хмыкнул Григорий Алексеевич, довольствуясь воспоминанием, – поволокла б меня ляхова сила к обрыву на верную смерть.
И то правда. Ложбинка в порожистом волнорезе подвернулась до того укладистая – чуть пальцы из ладоней не повыдернула, но от смерти спасла. Оттого и сомнений у Григория не осталось – перешёл он Артинаджур чудом. Таким же чудесным образом Моисей перевёл еврейский народ посуху через Красное море. «Значит, Библия не выдумка!» – как в бреду, зубоскалил Григ, выбираясь из потока и падая на влажные камни.
                * * *
Впереди за извилистым двухсотметровым подъёмом виднелся край дачного домика, увитый изумрудной зеленью с крупными лиловыми метами виноградных гроздьев. «Она там. Теперь недалеко…» – подумал юноша, проваливаясь в сон, как в сладкий обморок. Почти сутки он добирался на перекладных из Дашкесана до дачи Кафара Мамедовича, почтенного дружелюбного азербайджанца, в доме которого квартировали московские варяги Григорий и Марина. Там же по наивности бытия они поссорились, и Григорий, декламируя в голос: «Что б я ещё когда-нибудь? Да ни за что!», вышел вон.
Покинув дачу добрейшего Кафара, Гриша включил автопилот и зашагал по горному серпантину вниз, к подножию горы Гамыш, решив, что уж там-то наверняка ходят какие-нибудь автобусы. Он шёл, пересчитывая звёзды (ссора произошла под вечер) и размышляя о несправедливостях этого мира. Под утро его догнал первый рейсовый автобус.
- Куда идёшь, дорогой? – спросил заспанный водила из фильма «Кавказская пленница».
- В Москву, - ответил Гриша.
- В Москву?.. – прыснул азербайджанец. - Садись, дорогой, мимо не проедем!
Недостающие до города Дашкесан семьдесят километров Гриша «промчал» в полуразвалившемся УАЗике под весёлую болтовню своего нового кавказского друга Тамерлана. Не обошлось без курьёза. На одном из безлюдных перегонов Тамерлан остановил машину, извлёк из тайника под водительским креслом литровую бутыль красного вина и изрядно угостил московского гостя, а по прибытию в Дашкесан взял с Григория слово, что тот непременно побывает в Газаёлчулар, родном селе Тамерлана, и привезёт из Москвы подарок - настоящую русскую балалайку.
В приподнятом настроении Григорий отыскал железнодорожный вокзал и купил билет до города Кировабад*. Он уже готовился сесть в поезд, как случилось непредвиденное. «Я здесь пьянствую, а она…» - устыдился юноша и, присев на вокзальную скамейку, погрузился в причины своего постыдного бегства. Времени до отправления поезда было достаточно. С похмелья или от недовольства собой Григорий мало-помалу задремал, а потом и вовсе… умер. Да-да, умер тайный разрушитель - бесчувственный самовлюблённый гундяй. Так умирают гусеницы, свивая свои мерзкие караваи в кокон, из которого, чуть свет, выпорхнет прекрасная бабочка.
На место исчезнувшего гундяя небесные силы подселили крохотного жертвенного младенца с бегущими по щекам слезами о случившемся. Очнувшись и не заметив подмены, Григорий спросит зарёванного новосёла:
- Что плачешь, друг?
Малыш поднял на Гришу глаза, вспухшие от избытка влаги, и не по-детски ответил:
- Сам знаешь.
«Он прав! – подумал герой, бросил в урну железнодорожный билет и добавил, пускаясь в обратный путь. - Если бить по щекам собственное счастье, можно запросто отбить руку».

                * * *
Со смешанным чувством стыда и восторга Гриша приоткрыл лёгкую парусиновую дверь и переступил порог дачи добрейшего Кафара. Не заметив Марину, укрывшуюся за самодельным мольбертом в дальнем углу гостиной, юноша в растерянности остановился. Обнаружить пустоту после стольких преодолений показалось ему очевидным продолжением ссоры. Разве можно так бесчувственно исчезать, зная, что он обязательно вернётся?..
Марина выронила карандаш – да вот же она! Григорий бросился к любимой, подхватил катящийся по половицам грифелёк и вложил в ладонь художницы.
- Марина!..
Девушка брезгливо отдёрнула руку. Грифилёк выпал и, как испуганный щенок, забился под складки хозяйской юбки. Юноша сдвинул в сторону мольберт, сбросил с плеч рюкзак и опустился на колени.
- Марина! Я…
Дурацкое «я» хрустнуло, как обломившееся под ветром дерево.
- Пожалуйста, не надо, - ответила Марина.
Вот те раз! Уверенный, что его появление обрадует любимую и вернёт отношениям былую беззаботность, Григорий совершенно растерялся. Отмахиваясь от нарастающей внутренней паники, он принялся рассказывать, как в Дашкесане брал с боем подножку автобуса и едва не свалился в пропасть на извилистом серпантине. Благо какая-то русская бабка вцепилась в него, как клещ, приговаривая:
- Жмися внутрь! Ща виснуть будем»
Действительно, на одном из поворотов автобус скользнул на дорожной глинке и завис над обрывом. Кто-то не удержал корзину, абрикосы просыпались на подножку и весело полетели в пропасть между ног Григория. Потом Артинаджур…
Он так увлёкся рассказом о собственных приключениях, что не заметил, как Марина отстранилась от него, подобно айсбергу, отколовшемуся от монолита, и превратилась в смёрзшуюся полупрозрачную плоть. Её длинные каштановые волосы напомнили ручьи торфяной влаги, обледеневшие в движении, которому не суждено закончиться. И тут Григория пронзила догадка: «В прежних ссорах с Мариной было всё: разночтения, горделивые яки, непонимания, но не было… предательства. Да-да, именно предательства! Как он посмел оставить женщину одну в горах, среди чужого народа? И пусть на крохотной планете добрейшего принца Кафара всё ухожено и благополучно. Разве это обстоятельство оправдывает факт высокомерного бегства?
Григорий говорил, навязчиво повторялся, снова говорил. Его многословие напоминало отчаяние силача, провалившегося в болотную трясину. Каждое сказанное слово увеличивало степень погружения. Но вот, что замечательно. Заносчивая болтовня беглеца хоть и раздражала Марину – кто о любви говорит силой? –  но действовала на неё странным, явно положительным образом. Бледная кожица на щеках девушки, не успевшая обзавестись южным загаром, оттаивала и розовела. Оттаивало и приходило в движение и всё округ: воздух, небо в оконце. По садовым дорожкам застучали крупные капли дождя. Капли-слова падали, рассыпались на брызги-фонемы, собирались в ручьи-строки и смешивались в единый текст о любви, пополняя восходящий в небо сказ о прекрасной высокой и горней Артинаджур.


*Действие рассказа происходит в 1985 году. В 1989 году городу Кировабад было возвращено историческое название - Гянджа.