Туман. книга восьмая. глава двадцать третiя

 

               
                ТЕМ ВРЕМЕНЕМ У СОСЕДЕЙ.


                Непобедимость заключена в самом
                себе. Возможность победы заключена
                в противнике.
                Сунь Цзы. Трактат о войне.


Уповая на понимание и прощение господ читателей, автор имеет за надобность начать сию главу почти одой. Кроме прочего, тешу себя надеждой в ореоле лаврового венка, что я буду единственным из всех, и почивших, и ныне благоденствующих сочинителей, кто осмелился воспеть оду едва ли не самому порицаемому явлению, имя коему ПАНИКА.

Не будет здесь ни морфологических, ни фонетических разборов, и ничто не приведёт к самой семантике сего словца. Будет только описание и краткая ода, переложенная на прозу и благополучно недошедшая до стихотворного метра. Итак, в путь!

                ЧАСТЬ ПЕРВАЯ.

                ОПРЕДЕЛЕНИЕ.

Как оказалось, ПАНИКА имеет самое понятное толкование из всей многости иных толкований, присвоенным любым прочим явлениям, деяниям, предметам и наваждениям, и проговаривается так – ПАНИКА суть вещь не объяснимая. Вот и всё. Кратко, понятно и мотивировано.

Разумеется, природа наградила людское общество неким классом субъективистов-разговорников, дающих едва ли понятные определения всему, что движется и производит поступки. Этот класс даже имеет самоназвание, кое-как притороченное к латинскому слову «душа», а также навязывает свои заключения и рекомендации такого же туманного свойства, как  туманно современное определение упомянутой души.
 
Автор имеет в виду психологов, ловко подвизающихся на околонаучной и около врачебной мысли.
 
Многоуважаемый автором господин сочинитель Достоевский весьма ловко описал суть психологии.

--Психология, - говаривал человек, чьи книги могли бы стать учебниками для любого, стремящегося постичь тайну душевного устройства человека, - суть палка о двух концах. С одного конца исследование тайн души человеческой, а с другого, уж извините, отсебятина.

Это, господа читатели, цитата без цензуры и правок.

Ещё автор оставляет за собою право не прислушиваться к результатам психологических изысков на тему ПАНИКИ, поскольку толкование, данное приверженцами «отсебятины» есть не что иное, как догма, подкреплённая поразительным выводом, звучащим так – или наше (якобы психологическое) толкование верно, или иного не существует.

Надобно с этого самого места вернуться к началу ПЕРВОЙ ЧАСТИ и, ставя точку в «ОПРЕДЕЛЕНИИ» способом удара кулаком по столу, заявить – нет никакого определения герою настоящей оды, а те, что есть (земной поклон вам, Фёдор Михайлович) отсебятина. ПАНИКА явление без объяснения!

                ЧАСТЬ ПОСЛЕДУЮЩАЯ.

                ПРИВЕРЖЕНЦЫ ПАНИКИ.

Случись так, что  подобную оду довелось бы писать иному классу, втёршемуся в доверие человечеству, я сейчас о демократах, они бы непременно начали бы сию ЧАСТЬ словами про то, что ПАНИКА суть вещь исключительно либерального свойства.

Что ж, должен согласиться, это чистая правда. В случаях панического действа были замечены дворяне и холопы, надзиратели тюрем и рыночный торговый люд, офицеры в отставке по ранению и дети. Подобное перечисление возможно и опустить, либо упростить до минимального «ВСЕ», но согласитесь, подобные разночинные и разновозрастные пары при перечислении даже украшают эту ЧАСТЬ, оттеняя до состояния яркого пятна слова «ПАНИКА либеральна».

Не станет лишним добавить, что люди мужеского и женского полов так же принимают участие в ПАНИКЕ, как в явлении, наряду с прочими иностранцами, не ведающими русского языка и не утруждающими себя поиском определения слова, вынесенного в заглавие оды.

«Отсебятники» не в счёт. Они, как оказалось, сами не прочь попаниковать, хотя даваемые ими советы должны были бы взрастить в них самих стойкий иммунитет к этому действу.

                ЧАСТЬ ТРЕТIЯ.

                ПРЯМОЕ ДЕЙСТВИЕ.

Что же творится с человеком, принимающим участие в буйстве паники? Творится, скажу вам, страшное и нелицеприятное. То, что начинается то ли по слову, то ли по какому-то действию, то ли по слабому подозрению, но словно по щелчку балаганного факира, у людей просто отключается мозг. Понимаете? То есть, вся накопленная за века культура человечества, жеманность, сановничья гордыня, мода, кулинарные изыски, стихи в памяти, любвеобильность и фригидность, воинственность и трусость, демократические принципы и психологические этюды в одну короткую секунду отключаются, переводя благополучных господ, едва выживающих нищих, пастухов и паству в единообразное и примитивнейшее стадо с инстинктом пещерного человека. Более нет рангов, заслуг, пола, грехов и статуса, есть власть ЕЯ ВЕЛИЧЕСТВА ПАНИКИ.

Ведь ежели это так, то каково возможное определение ПАНИКИ, коли она действует на ВСЕХ и ВСЕГДА ОДИНАКОВО? Нет никакого! Никто до сей поры ведь не раскошелился на определение погоды, которая есть всегда, и коя действует на всех единообразно?

Из вышеобдуманного автор приходит к собственному выводу, что более бездарного занятия, как давать определения «отсебяческого свойства» подобным явлениям, не существует! Существует надобность понять творящееся и творимое, а не увековечивать едва ли разумные догмы.

                ЧАСТЬ ЧЕТВЁРТАЯ.

                ПЕРВОПРИЧИНА ПАНИКИ.

Как нет удобоваримого толкования термину ПАНИКА, так не сыскалось и разумного набора понятных поводов для демонстрации этой ПАНИКИ людьми. Либо их вовсе не имеется в природе, либо для каждого эти причины свои собственные как, например, цвет волос или размер большого пальца на левой ступне.

Однако же, к счастию, в Российской империи есть пытливые умы, определившие методом отбраковки шаблонных поговорок некие действия, становящиеся поводом для ПАНИКИ. И пусть те действия во многом индивидуальны, но какая-никакая повторяемость, сродни тусклой закономерности, место себе пригрела.

Почётное первое и призовое место принадлежит парадоксальному словосочетанию, никак не сочленяющемуся с устоявшимся взглядом на ранее понятный мир. То есть, непонятное вызывает оторопь, а после и ПАНИКУ.

Соседствует с первой причиной иная, основанная на скверном образовании и слепой вере к словам представителей уважаемой профессии. Пример нужен? Извольте – некто в форме капитана парохода заявляет, что судно идёт ко дну. Доверие к этим словам моментальное, поиск подтверждения оным отсутствует. Некто уже в армейской форме говорит о начале войны – поведение услыхавших эту новость копирует поведение пассажиров парохода. Снова некто, но уже в блестящем шлеме и с багром в руке стращает жильцов страшнейшим пожаром – и всё в людском поведении повторяется.

При желании господа читатели вольны продолжить список тех, кто о чём-то профессионально предупреждает и тут же обнаружить действительно сходство поведения людей от получения информации и до впадения в устойчивую ПАНИКУ.

Третье место досталось звукам и зрительным образам, имеющим необъяснимое свойство крайне скоро приближаться (это относится к образам) либо усиливаться с пугающей поспешностью (на всякий случай упомяну, что имеется в виду звук). Любознательный читатель и сам может испытать надвигающийся шум и ощутить, что он будет пострашнее пятерых разбойников с кистенями. Можно побаловать себя и образами, наблюдая за быстро закрывающейся дверью. Не найдётся даже самого отъявленного смельчака, кто не отшатнётся от летящей на него двери, а простой обыватель может похвалиться и апоплексическим ударом.

Эти три место делят меж собою деяния, могущие предстать в литературном парафразе тряпицей, смоченной в керосине и обёрнутой о край палки, становясь неким факелом, поджигающим психику и эмоции людей.

Однако тряпица сама по себе не вспыхнет, ей искра надобна. А что способно на искрометание? Истинно говорю вам, господа читатели, огниво и кресало в той же литературной трактовке суть настоящее неверие в Создателя, ошибочное увлечение верой в особость собственной судьбы и попустительское отношение к внутренним силам духа, одряхлевшим в ежедневной роскоши и физическом прозябании телесных сил.

А  что сокрыто под сверкающей метафорой искры, коя суть дитя кресала и огнива, а на деле основа сперва поступательного, а после опасно-лавинообразного движения в сторону ПАНИКИ? Сокрыто самое простое и самое архи важное свойство людской натуры – страх за свою жизнь. Да, господа читатели, именно так! Тот самый страх отпустить душу из тела, страх покинуть привычное земное притяжение к дому, уюту, власти, вещам и обывательским привычкам. Страх быть избранным из многости иных для перехода к Создателю под звучным лозунгом: «Господи, меня-то за что?!»

                ЧАСТЬ ПЯТАЯ.

                ПРИКЛАДНАЯ  ПОЛЬЗА.

Мы с вами, господа читатели, а также с теми, кто подобное не читывает, помимо нашего желания и нашей же воли проживаем в мире двойственного устройства. Говоря попросту – нет ничего хорошего, нет ничего и плохого, есть только мера, определяющая полезность. Яд, к слову, убивает, однако в иной дозе лечит. Радость, по слухам, продлевает жизнь, но смех взахлёб не единожды приводил к спазму сердечной мышцы, и далее в анатомический театр.

Простому обывателю польза ПАНИКИ не столь очевидна, но достаточно понятна неординарному уму. А тому, кто на примерно постиг науку применять ПАНИКУ на просторах жизни, честь и хвала, наше признание и благодарность потомков!

И стразу переходим к морали, более свойственной басням, а не оде. Тем не менее….
Хвала и честь ПАНИКЕ, коя в радостном кураже изгнала врага не только из мест его долгой дислокации, но и с главных участков поля сражения! Здравия и долголетия врагу, окрылённому ПАНИКОЙ! Почему здравия? А потому здравия на долгие лета, что он, враг, дожил до совершеннолетия своих внуков, коим, с опаской прислушиваясь ко всяким звукам, со страхом в голосе поведал бы о непозволительности ходить войною в сторону славян, поведал бы о надобности соблюдать с ними мир, если они, внуки, хотят ещё пожить на свете, и не испытают того, что довелось пережить их старшему сородичу – мгновенную утрату знаний о культуре, моде, стихах, женщинах, архитектуре и фаянсовой посуде с рисунками. Если они, внуки, не хотят стать прообразом пещерных людей для учебником по истории для начальных классов усреднённой гимназии.

Не уверен, что постаревший враг упомянет в своём напутствии внучатому поколению, что в час ПАНИКИ он сам, да и все остальные, бывшие с ним рядом, более всего походили на быстробегущие заводики, шумно и в большом количестве производящие мочу и, уж простите, гуано.

Такая вот получилась ода – со вступлением, с пояснением и необычной моралью. Нужно ли это господам читателям? Слово даю, не знаю и, отчего-то уверен, что не узнаю. Нужно ли это автору? Без малейшего сомнения нужно! Нужно ли это для нашего повествования? А как же?! Ещё как нужно!

Да, тут автор вспомнил о повествовании, это верный знак, что надлежит продолжить. Что ж, продолжаем!

Итак, по правилу «слева-направо», начнём с Модеста Павловича, помещённого в левое строение дачи господина Иноземцева «Уютность».

Небольшая гостевая спальня на первом этаже и четверо охранников, демонстрировавших внешнюю подтянутость и совершенно не манерное поведение, присущее, как принято считать, военным.

Последнее словцо в определении охранников штаб-ротмистра не настраивало на дружелюбие, как в обычай происходит у незамысловато встретившихся господ одного рода деятельности, одних увлечений либо вероисповедания.

Описывать острый припадок брезгливости, посетивший Модеста Павловича при поочерёдной попытке каждого из квадриги стражей затеять миролюбивую беседу, не имеет надобности по причинам, перечисление коих столь же отвратительно, как и повод их породивший.

После вынужденного обеда с охранниками, к счастью недолгого и скудного, да и съеденного штаб-ротмистром без удовольствия, да и только потому, что следующая трапеза могла и не состояться вовсе, случилось повторное конвоирование Модеста Павловича в его новую обитель.

Дверь в спальню дважды чихнула, имитируя звук проворачивающегося в замке ключа, и дала новому постояльцу понятный сигнал, что теперь он предоставлен сам себе аж до самого начала неизвестного грядущего.

Нет, вопреки ожиданиям не терпеливых читателей, штаб-ротмистр тотчас же не принялся испытывать единственное окно спальни на прочность, и уж тем паче не бросился создавать прообраз холодного оружия из деталей ещё не разобранной кровати.

Главным занятием стало размышление о выборе верного действия, но никак не спешная подготовка к оному.

Оставим без огласки путь, по коему двигались мысли штаб-ротмистра к поставленной цели, попутно отталкивая и вышвыривая за ненадобностью жалость к себе и все прочие мыслишки, начинавшиеся со слов «как же это …» и «неужто …».

По сути одна из задач была поставлена просто – как выбраться, иная была архи сложной – как поступить, чтобы его действие объединилось с действием друзей. Это при том, что никакой связи с ними нет, есть только надежда на … нет, не на обоюдный, а на строенный совместный опыт из бесценной сокровищницы, доступ к которой имели ещё Кирилла Антонович и Карл Францевич.

Одним словом, решил Модест Павлович изобразить нечто среднее, между приступом тяжкого недуга, припадком той же хвори и предсмертными корчами.

 Устраиваясь на полу спальни для вхождения в образ, штаб-ротмистр умудрился пару раз громко зацепить каблуком башмака по ножке кровати. Ударил он случайно, но тут же пустился в тяжкую брань в свой адрес.

--Модест, твою мать! Ты, ленивый боров, как корова! Сейчас же «эти» зайдут, и увидят ….

Что могли увидеть «эти», додумать не удалось. Вместо охранников пришла новая мысль, такая … круглая, что ли. Такая обтекаемая и понятная, словно картинка из школьной азбуки.

Её, мысль, даже не надо было обдумывать, она пришла действительно, картинкой – ковёр  небрежно сдвинут в сторону, стул, бывший перед туалетным столиком, не лежал, а валялся на боку рядом со снятым башмаком.

--Я же никогда в приступах и … этих, припадках не участвовал, - принялся оправдываться Модест Павлович перед мыслью, - я думал, мол, ах – и плашмя на коврик, как принято у барышень. А если не стучать, то эти обормоты, если свезёт, часа через три наведаются сюда. Да-да-да, именно погром со стуком и падение мужеского офицерского тела в приступе припадка!

Тут же припомнил штаб-ротмистр, как замечательно он изображал скончавшегося генерала на Волжском пароходе «Великая Княгиня Мария Павловна», вспомнил и улыбнулся тому, что попутно ногою сдвигал с художественной небрежностью напольный ковёр, рвал ворот своей рубашки и положил в позу «валялся» стул так, чтобы он мешал входящим. Затем снял левый башмак и приспустил носок. Всё, операционная готова!

Осталось лишь успокоить дыхание и прикрыть глаза. Ну, что, с Богом?

Модест Павлович сел на пол, приподнял стул и треснул им по сдвинутому ковру. Шум, согласно датчикам шумовых приборов, указал, примерно, семь с половиною баллов из возможных десяти.

--Ждём-с, - почти простонал штаб-ротмистр и, для натуральности, неуклюже подогнул руку под спину.

                *                *                *

Карл Францевич, заключённый в левом строении дачи «Уютность», вёл себя прилично, если сравнивать с поведением друзей. Отобедав, скорее из соображения надобности в еде для телесного самочувствия, а не из приличия в кругу господ принимающей стороны, доктор приступил к исполнению обязанностей узника.

Справедливости ради стоило бы сказать, что и в меланхолию  гоф-медик не погрузился. Он оставался вполне деятельным, измеряя длину и ширину вверенной ему спальни, мерно вышагивая от двери к окну (это маршрут под нумером первым) и от стены до кровати (что, попадая под строгость логического умозаключения, нумеруется вторым маршрутом).

В первом случае была ровно дюжина шагов и сорок девять половых досок, поперечное же движение насчитывало восемь полномерных шагов и два каблука в домерок до кровати.

Шестой по счёту вояж измерительного свойства утвердил полнейшую правоту первого мнения о спальной комнате – она прямоугольна.

Вместе с тем, следует опасаться ошибочного суждения об отказе будоражить собственную судьбу девизом: «Ах, будь, что будет!» Ничуть ни бывало! Карл Францевич всеми силами старался не допускать помышлений о том, что именно сейчас происходит с друзьями. В этих мыслях он не видел смысла из-за настоящей изоляции и напротив, отвлекая себя абсурдным занятием по измерению комнаты шагомерным способом, мыслительный отдел и отдел восприятия внешних раздражителей в одной и той же голове доводил себя до состояния быстрого реагирования на любое действие извне, не растрачивая время и внимание на переход от полусонных помыслов к спешному принятию решений.
 
 «Что посеешь, то и взойдёт». Именно так можно сказать о подготовительных упражнениях доктора к грядущим действиям – сперва из-за двери раздался звук странной возни и постукивания, словно перепивший хозяин намеревается попасть ключом в замочную скважину, а после в спальню залетели приглушённые слова, сказанные одним из стражей.

--Ты просто безрукий оболтус!

После возня продолжилась на фоне неразборчивой болтовни, и завершилось всё громким ударом по двери. В спальню ввалились все два охранника правой «Уютности».
Первым затараторил оболтус ( в его руке был зажат ключ), говоря односложно, и путая просьбы и приказы.

--Собирайтесь! Ваш … этот … друг … того! Без чувств лежит! Собирайтесь!

--А что я должен собрать?! – Совсем не вежливо выпалил гоф-медик, и скорыми шагами направился к выходу.

--Не так прытко! – Сказал другой стражник, и выставил в запрещающем жесте руку. – Мы сопроводим вас.

Сказал, и не сдвинулся с места, а только растянул свои тонкие губы в улыбке, схожей на оскал пересушенной тарани.

--Надеюсь, что когда вам понадобится врачебная помощь, - увесисто проговорил Карл Францевич, делая акцент на слове «врачебная», - доктор не найдёт ваш дом.

--Я пойду первым, а он, - улыбчивая рыбина не захотела называть имён, обозвав своего коллегу местоимением, - будет сзади. Не советую шалить! Если приказ понят, то шагом арш!

Переход через Кисловодские Альпы маршрутом из одной «Уютности» в другую не стал простой прогулкой через парадный вход. С точки зрения охранника, шедшего первым, его отношение к ситуации было суровым и уверенным, будто судейский приговор, однако же, его частые оглядки назад убедили Карла Францевича в том, что сей господин уже утратил свою самозабвенную удаль в тот миг, когда ради сомнительного барыша заключил спешную сделку с совестью. Теперь впереди шёл обычайный хамовитый трус.

Замыкавший шествие господин с ключом оставался молчаливым, оттого и не оставил о себе никаких воспоминаний. Из гостиной залы коренной охранник поворотил вправо, туда, где через пару коротких коридоров и три не запертых двери начинался обычный домовой чулан, из коего доктора опустили по лестнице в подвал, то есть в ледник.
Это, едва ли не самое полезное помещение в доме, было общим для обоих строений дачи и, само собою, единственным местом, через которое возможно было перейти из одной дачи в другую, минуя необходимость совершать упомянутый вояж по улице.

Правда, через полтора десятка годов этот ледник засыпят по какой-то причине, оставив для хозяйственных нужд только мелкий погреб. Но, что будет потом, потом и будет, сейчас же нашего дорогого доктора этапируют в левую «Уютность».

Такая же лестница в четырнадцать ступеней, такой же погреб и вялоскрипящая дверь в короткий коридор явились определённым знаком о завершении путешествия. И не только – в первом маленьком коридорчике состоялась смена пажеского караула, сопровождающаяся короткими приказами встречающей стороны.

--Далее мы сами! Ступайте обратно! И двери за собою хорошенько закрывайте! Доктор, поспешите за нами!

Это «НАМИ» состояло из запомнившихся своим кульбитом при входе в отельный нумер господами. Тот, кто направлял ствол револьвера во все стороны в отеле, теперь и встречал, и распоряжался.

Гоф-медику удалось не расплескать особый внутренний настрой равнодушного созерцания, имевший важное свойство в кратчайший миг переходить к активности, если оную не поименовать воинственностью. Карл Францевич уже овладел искусством направлять в нужный бок свои симпатии и отшлифовал свои ненависти, дремлющие до поры в состоянии «до востребованности».

На деле же это многослойное устройство сознания выглядело так – раз ведут, то следует подчиниться. Если что-то стряслось с Модестом Павловичем – при том, что не верю, но обеспокоенность перед стражниками изображу. Меняются стражники – что ж, каждому по характеристике и от каждого по малому вкладу в развал их кажущегося единства. Как говаривают поговорки – водица по капле в кружку, а после в этой воде и захлебнуться возможно.

Примерно так и делал доктор, подбирая крупицы сведений об этом строении – о стражниках, их привычках и норове, о количестве отворённых и запертых дверей, и о кухонных запахах.

--Эти уже известны, - мысленно делился сам с собою наблюдениями Карл Францевич, - они смогли провести штаб-ротмистра в нумере. Значит они умны, дерзки, и в лоб их не взять. Пока они не цель. А … этот … новенький появился. Часто моргает, разводит руками в стороны, причёсан волосок к волоску, свежее выбрит. Новый воротничок и такие же манжеты. Почти щёголь, всегда любующийся своим отражением. Не докладывает, а оправдывается. Поименован Буркиным, и заметно заискивает перед главным, обращается к нему «ваше благородие». Это вся колода, или кто-то остался в прикупе?

Недостающий персонаж для выигрышного каре находился, видимо, на кухне, откуда откровенно пахло приготовлением снеди, и не громко постукивала-позвякивала кухонная утварь.

--Похоже это не каре. Это две пары – пара мнимых королей и пара валетов. Если удастся блеф, то можно избежать поражения.

--Доктор, только не наделайте глупостей, - назидательно выдавил из себя тот, кто был «ваше благородие», - вы под прицелом!

--Как долго у него обморок? – Быстро двигаясь к лежащему другу, так же быстро задал вопрос Карл Францевич.

--Как знать? Сперва послышалась возня, а после …, - замямлил прилизанный Буркин, не забывая разводить руками в стороны.

--Не долго! – Резко прервал говорившего «ваше благородие». – Околеть ещё не успел. Делайте свои манипуляции!

--«Околеть»?! Ты о животном говоришь?! – Вспыхнул порохом гоф-медик, а про себя добавил, - хорошо! Блеф отменяется, будет настоящий штурм!

И слова и мысли были проговорены и продуманы уже во время ощупывания запястья в поисках пульса и оттягивания нижнего века у совершенно здорового Модеста Павловича.

--Это spasmus venticuli.

--Что это?

--Он отравлен!

--Не говорите ерунды, доктор! Кому здесь понадобилось его травить? И чем?

--Это вы мне скажите! Он находился под вашим попечительством! Или вы уже получили указание устранить нас? Тихонько и по одному?

--Он … знаете, он ел ту же … то же … и  ничего мы … вы вот, что, доктор, сделайте, чтобы он … сами понимаете, а уж после я разберусь кто, чем и кого поодиночке, - это весьма неуверенно заговорил «ваше благородие».

--Испугался, негодяй! – Мысленно обрадовался Карл Францевич, и тут же, на крылах появившегося куража надел на себя треуголку главнокомандующего.

--Поверните его на бок! На левый … да, так! Следите … нет, руку не под голову, а вдоль тела! Следите, чтобы его рот не был закрыт! Где кухня? Знаю, что здания схожи, сам найду! Мне нужна сода, масло оливковое … зачем я вам перечисляю? Следите за ним, могут начаться судороги, в одиночку его не удержать! И ноги держите крепче! Я на кухню и мигом обратно!

Интересно, автору одному показалось, что доктор не перечислял возможное поведение «больного» во время судорожных спазмов, а давал прямое указание штаб-ротмистру, как себя вести?

В свою очередь, не станет лишним добавить толику сладкого медку и нашему «мнимому больному» Модесту Павловичу. От самой первой своей попытки прямо хождения будущий штаб-ротмистр подавал ясно читаемые признаки бодрой развитости и отменнейшей понимаемости смысла прямо сказанный речей и многослойность большинства иносказаний и намёков. Все упомянутые качества, сохранённые с детства, Модест Павлович тут же продемонстрировал обступившим его стражникам и самому Карлу Францевичу.

--Да … чтоб тебя … держи … да не обе, господи! Его же никто … ну, вот ты и придумай, как держать! Доктор, вашу мать, вы можете поторопиться?! Он мне прямо … держи, твою мать! Меня бы так травили до его силищи!

Эти восклицания и другие, схожие с этими, мелким горошком застучали по спине уходившего в сторону кухонного горизонта гоф-медика.

--Тут получилось, - не думал, а отслеживал поток размышлений в своей голове доктор, оставаясь, при том, совершенно безсценарным актёром второго плана. – Ежели и впредь не шататься, как в утлой лодочке без вёсел, то достоверность моего поведения будет полной. Вот и кухня, вот и четвёртый, которого надобно спровадить к остальным бедолагам в спальню!

Недостающий для выигрышного каре персонаж стоял у кухонного стола спиною к входу, и что-то старательно измельчал большим мясным тесаком. На приближающийся звук шагов он обернулся, показав, во всей красе, свою безвкусную морду детоубийцы.

--И, чего?

--Мне понадобится бальзамический уксус, оливковое масло, мёд …, - Карла Францевича по-прежнему не удивляло собственное поведение, он просто говорил и двигался, не переставая глядеть на себя со стороны.

Продолжая перечислять нужные ему ингредиенты, которые не были видны ни на полках, ни на кухонном столе, доктор являл собою безэмоциональную ярмарочную куклу, способную говорить только голосом чревовещателя.

А вот когда звуки из спальни, некогда мелким горошком стучали по спине гоф-медика, превратились в большущие валуны, ввалившиеся на кухню, Карл Францевич неожиданно очеловечился и голосом, которым в обычай обращаются к любимому чаду, проворковал.

--Не желаешь помочь своим коллегам в спальне? Не ровён час вы кого-то не досчитаетесь.

Засомневался детоубийца, задёргался в припадке поиска верного решения – оставить тесак на столе или забрать от греха подальше с собою?

--Так с ножичком и ступай! – Покончил с сомнениями четвёртого стражника Карл Францевич. Сказал, и обвернулся, демонстрируя собственную неопасность.

--Да, голубчик, какое красное вино имеется?

Ноженосец, успевший уже переступить порог кухни, обернулся и той рукою, в коей оставался страшного вида мясницкий тесак, указал на кухонный шкаф, находившийся за спиною доктора.

Его жест был понятен, хотя и весьма символичен своей холоднооружейной опасностью. Хотя, если старательно прищуриться, то возможно было углядеть в этом жесте и предостережение. Автор, во всяком случае, углядел.

--Я вам не голубчик! Вино на средней полке! – Добавил к жесту звук голоса очень приятного тембра детоубийца.

--Благодарю, я возьму сам! – Ответствовал доктор, а в мыслях задал ещё один вопросец, - что же тебе никак не уходится?

И задал его вовремя, так как кухонный охранник стоял столбом по ту сторону кухонного порога.

--Такую вредную нерешительность стоит излечивать взыванием к совести, - посоветовал сам себе гоф-медик.

--Помощь вашим … э-э … коллегам не входит в число ваших добродетелей? – Спросил Карл Францевич таким тоном, коим обращается уставший врач к глупенькой девице, услыхавшей просьбу «раздеться для осмотра», и приступившей к освобождению от одежды прямо перед докторским столом, а не за ширмой. Совсем не странно, что этот трюк с вопросом удался.

Что же доктор собирался делать на кухне, и для чего выпроводил приятноголосого повара прочь? Любое предположение, предложенное господами читателями, окажется не верным, и даже ничтожным. Любое, кроме одного – Карл Францевич сам понятия не имел о цели ревизии кухонных шкафчиков в одиночку, не представлял себе даже предположительно результат своего прихода в обитель гурманов и чревоугодников.

Но, коли уж оказался в этом месте, не значит ли, что кто-то с умыслом направил его сюда? Если не сам доктор повелел ногам топать на кухню, то некто особенно невидимый подтолкнул доктора к принятию сего решения? И кто же сей некто? Не известно. И что же? А то, что теперь все подсказки невидимого советника, и вся ответственность за последствия улягутся на его плечи!

Всё это, как нельзя лучше укладывается в надёжно-парадоксальную формулу поведения в сложнейших ситуационных коллизиях – если ты сам не знаешь, что делаешь, то этого не знает и твоё враг!

Вот так вот, подчиняясь только наитию, а никак не расчёту, доктор совершал действа, входящие в нашу историю, как замешанное тесто входит в духовку. Эти действа не стоит ни оценивать, ни анализировать, не пробовать на соль и на сладость, а просто глядеть сторонним взглядом на поведение гоф-медика и ожидать неизбежного финала. Любого финала.

Итак, Карл Францевич принялся священнодействовать. Стакан гладкого стекла до половины наполнен водою с малой толикой молока, что при перемешивании дало жидкость неопрятной замутнённости. Для пущей важности была добавлена соль на кончике ножа.

Найденное оливковое масло (слава кухонному Богу, что не деревянное масло) BERTOLLI в железной фляге и чёрный перец заняли почётное место на кухонном столе, при том, оставаясь не тронутыми. Третьим собратом, пардон, сосестрой кухонных специй и приправ на столе стала сода. Доктор намеренно просыпал малость соды на стол, имитируя торопливое приготовление противуядия.

Далее кухонный натюрморт пополнился парой чайных ложек, сахарницей, горстью бутонов гвоздики, разбитым яйцом и тремя скомканными листами простой бумаги.

В стенном шкафу нашлось винцо, судя по тусклой этикетке с виноградников колонии Эйнгельфельд. Винцо, как винцо – приличное по цене и со своим крепеньким терпко-сладким характером.

В иной стакан то винцо и было налито до половины, а в саму бутылку добавлено две щепотки соли.

Нет, что-то не так в настольном натюрморте, что-то не хватает достоверности!

 Именно так расцениваются поспешные действия доктора – железную флягу с маслом уложить на стол на бок, и на один оборот провернуть крышку. Для того, чтобы начало капать?

Ещё несколько бутонов гвоздики полетели на пол, а в сахарницу вставлена мокрая чайная ложка. Теперь … да, теперь лабораторный хаос алхимика доведён до достоверного абсурда. Можно отправляться в спальню!

Как оказалось, в палате свежеотравленного штаб-ротмистра и пациент, и санитары время, предоставленное им Карлом Францевичем, провели затейливо. Следует провести краткий осмотр бригады санитаров, поскольку, тут можете положиться на слово автора, было на что поглядеть!

Старший из охранников (тот, который был с револьвером в отельном нумере) отличался от вареного рака отсутствием клешней и укропа на затылке. В остальном же, в смысле цвета, идентичность была полнейшей. Только часто поверхностное дыхание позволяло причислить его к классу млекопитающих.

Иной охранник, влетевший в нумер с азартом балаганного ковёрного напротив, старался не дышать. По окрасу на напоминал хамелеона, неторопливо меняющего цвет кожи с розового на зелёный, но в раздумии остановившего цветовую градацию на отметке «идеально серый».

А ещё он был наполовину согнут, и придерживал (именно придерживал, а не прижимал) руками то место на брючной паре, кое имеет целых пять пуговок, пришитых вертикально.

Далее красовался прилизанный. С ним было проще – дыхание ровное и глубокое, причёска не растрёпана, глаза выпучены, в руке мясницкий нож, ранее принадлежавший детоубийце. Одно слово – зритель, и только!

Кухонный охранник дышал по-особенному зло через стиснутые зубы и настежь распахнутые губы. Злыми были даже его белёсо-розоватые дёсны, обнажённые до размеров бесстыдства. Такими же злыми были и его кулаки, сжатые, и приподнятые до подбородка.

Модест Павлович всё так же лежал на полу, украшенный свежей ссадиной на левой скуле.

--Как он, - не обращаясь ни к кому, из собравшихся в спальной камере пыток, не спросил, а повествовательно проговорил гоф-медик.

Быстро сотворив обязательный врачебный ритуал осмотра лежащего, доктор обратился к стоящим.

--Перед принятием микстуры пациента следует чем-то отвлечь. Могут начаться невралгические судороги.

--Канкан подойдёт? – Спросил «варёный рак», и повертел головою, разминая шею.

--По моей просьбе прошу вас начать громко хлопать в ладоши. Хорошо бы в разнобой.

 – Карл Францевич не отреагировал на провокационную колкость. Он взял в руки стакан с молочно-мутным содержимым.

--Прошу, начинайте!

Случись такое, что нечто подобное автору поведал бы любой иной рассказчик, да хоть попутчик в вагоне поезда, поверить в подобное было бы просто нельзя! Конечно же, благовоспитанность автора не позволила бы вслух выразить недоверие к правдивости подобной истории, но в мыслях собеседник был бы поименован, мягко выражаясь, отпетым сказочником.

Слова же, сказанные Карлом Францевичем, и имеющие касательство к любому из эпизодов пережитых им приключений, ни в коей мере не подлежат ни сомнению, ни логической ревизии, а принимаются автором, как точнейшее воспроизведение минувших событий с возможно вероятным удалением из повествования не существенных деталей. Поэтому автор призывает господ читателей принять на веру всё, что будет изложено далее.

Охранники, не поддавшись ни на миг сомнению, захлопали. Они не догадывались, что исполняют роль нанятых клакеров, остервенело хлопающих в ладоши провальному представлению в провинциальном театре. Между усмирением больно бьющего пленника и аплодисментами охранники выбрали второе, сочтя хлопанье самым вероятным и благополучным исходом из подобной катавасии.

Доктор, опустившись на колени, приподнял голову «страдающего» Модеста Павловича, поднёс к его губам стакан и ласково проговорил.

--Давайте, по глоточку, мой хороший, по глоточку. Во-о-от, хорошо! Знаю, мой дорогой, что на вкус отвратительно, но где вы видели вкусные противуядия? Таких не существует! Та-а-ак, а теперь выпьем винца, сделаем желудку провокацию отторжения! Славно, славно! Готов составить пари, что через пяток минут вы подниметесь на ноги! Вы уже хорошо откликаетесь на мой голос, сейчас восстановится подвижность глазных яблок и … господа!

Не услыхав от Кисловодских клакеров ни криков «бис», на «браво», гоф-медик жестом предложил наполняющим спальню прекратить овации.

--Нам всем повезло, что помощь подоспела только благодаря вашим усилиям. Могу вас уверить, что самое скверное не случилось, хотя к этому всё шло! Предлагаю вам немного отметить это событие … хотя нет, отметить счастливое избавление от надвигавшегося драматического события! Вот, кстати, и винцо! Нет-нет-нет, Модест Павлович, вам стоит ещё немного полежать! Господа, прошу!

Карл Францевич протянул бутылку кухонному знакомцу.

--Давайте по-гусарски, прямо из бутылки! К дьяволу бокалы и тосты! За благожелательный исход!

Бутылка пошла по кругу. Кадыки охранников с удовольствием перекачивали напиток изо рта в желудок, окрас кожи стал возвращаться к исходному, в глазах виднелся блеск. Только вот с частью тела, сокрытого брючными пуговицами, лучше не становилось.

Когда в бутылке стало хорошо различимо дно, «прилизанный» господин, колеблясь между удовольствием и смущением из-за малости оставленного им винца, сказал.

--Доктор, выпьете с нами? Вы также причастны к нашему избавлению!

Гоф-медик поднялся на ноги, извлёк из жилетного кармана коричневую пергаментную бумажку, в кою частенько аптекари фасуют порошки, и спокойно произнёс.

--Благодарю, но я не пью отравленное винцо. Это, - доктор скомкал, и бросил на пол бумажку, - двуцикличный бисульфат калия на вытяжке из корня белладонны. Естественно после дегидратации. Теперь у вас, господа, настоящая беда.