О Нервале, выписки, заметки

1. В связи с методом Нерваля С. Н. Зенкин напомнил, что в XX в.  вошло в привычку сравнивать художественный текст с лабиринтом. Но с точки зрения романтической мифопоэтики творчество Нерваля и прежде всего его мистическая часть принадлежат «лабиринту мысли», а не запутанному текст. Зенкин объясняет привычку тем, что «линейная структура» лабиринта «содержит в себе хитроумный подвох, заставляющий читателя бесконечно плутать вокруг да около невидимой или даже вовсе не существующей разгадки». Хочется возразить, что структура лабиринта отнюдь не линейная, а если линейная - то с большой натяжкой. Объяснение красивое и умное, но почему структура лабиринта определена исследователем как «линейная»? Далее: «В текстах Нерваля такие блуждания (о которых речь впереди) осложняются еще и тем, что «горизонтальное» развитие повествования или изложение мыслей то и дело прерывается «вертикальными» провалами в иной, мистический мир, когда в самом заурядном газетном очерке-фельетоне вдруг разверзаются зыбкие глубины. Из этих глубин трудно извлечь какую-либо положительную «мудрость», словно руду из шахты; у Нерваля нет «тайной философии», и его мистика напоминает не рудник, а скорее трясину или зыбучие пески, грозящие безвозвратно поглотить не только человека, но и все здание рационалистической европейской культуры; между тем состоят они из «перегноя» самой же этой культуры, из ее полузабытых и отброшенных верований, преданий, мифов» (Зенкин, с. 11). И это иносказательное утверждение, особенно определение «философии» Нерваля как «трясины» или ее сравнение с «зыбучими песками, грозящими безвозвратно поглотить не только человека», но и всю рационалистическую культуру Европы, утонувшей в «перегное» собственной не-рационалистической культуры – иллюзий, мифов и преданий. Насколько же дальновидна была эта мысль! Реальность постмодернизма, обратившегося к мифологии, была  поглощена ее и сама стала мифом. Тень и человек поменялись ролями и тень  стала господином своего бывшего господина. A JeanR Lectures du d;sir. Paris: Seuil, 1977 (Points). P. 58-59.

Зенкин называет Нерваля мистиком и «одним из первых писателей – испытателей культуры», который «прекрасно ощутил и передал ее сущностную небытийность, рискованную и заманчивую связь с такими понятиями, как отсутствие, пустота, разделенность, дистантность. И он был не осмотрительным археологом, коллекционирующим памятники культуры для безопасного наслаждения ими в музейных залах, а путешественником-энтузиастом (Я: см. Гофман) (как он сам изобразил себя в «Путешествии на Восток»), способным и даже втайне мечтающим навсегда потеряться в ее пространстве» (С. 11-12) (Зенкин С. Жерар де Нерваль — испытатель культуры // Мистические фрагменты. С. 8 – 41).
 
2. Зенкин: «Идея культуры как неизбывного многообразия и равноправия сотворенных человеком произведений духа принадлежит романтической эпохе, отвергнувшей нормативную однозначность классической культуры, когда классический (скажем, античный) тип творчества рассматривался как абсолютный образец» (Зенкин С. Жерар де Нерваль — испытатель культуры. С. 12). Обычно тягу к Востоку находят только у нескольких французов: Зенкин пишет: писатели и поэты, такие как Виктор Гюго, Теофиль Готье или Гюстав Флобер, тянулись к экзотическим странам и эпохам, находя в них образцы мышления и творчества, радикально отличные от привычных им. На уровне же теоретической рефлексии первенствовала Германия - в лице таких мыслителей как Кант, Гегель, Шеллинг, Фридрих и Август Вильгельм Шлегели, Вильгельм фон Гумбольдт. Неизвестно, читал ли Нерваль сочинения всех этих авторов, но вообще традиция немецкой мысли, духовный климат Германии были ему знакомы лучше, чем кому-либо еще из французских писателей его поколения. Он хорошо знал немецкий язык, не раз бывал в Германии и Австрии, переводил немецких поэтов –  Гёте, Гейне, Бюргера; литературное имя он составил себе переводом «Фауста», выпущенным еще в двадцатилетнем возрасте под псевдонимом «Жерар». Основательная германская образованность развертывается - или, по крайней мере, имитируется – в таких его произведениях, как «Путешествие на Восток» (например, в главе «Пирамиды») или же очерк «Исида», подробно излагающий статью немецкого эрудита Бёттигера о древнем культе этой богини» (Зенкин. С. 12-13).
Я: На самом деле тема Востока занимала всех франц. романтиков без исключения. Во Франции была традиция: Монтескье – Персидские письма, Монтень, Вольтер – трагедии на восточные темы. Известной популярностью пользовались восточные сказки «Тысячи и одной ночи» и т.д. Также Зенкин забыл упомянуть Ламартина и его «Путешествие на Восток», библейские поэмы Виньи, в которых отражены нравы древнего Израиля.

3. Зенкин: ««Исида» - в идейном плане одно из главных произведений Нерваля; здесь прямым текстом, хоть и с опорой на чужую научную работу, высказаны его мечты о религиозном синкретизме. Вспоминая позднеантичный мистериальный культ Исиды, он объясняет его возникновение духовной потребностью людей в новой вере:
Но в это время общего разложения человеческая душа только еще сильнее чувствовала бесконечную пустоту, которая пришла в мир и испытывала тайное желание найти в нем нечто божественное, неизъяснимое (С.342).

Романтический историзм часто принимал форму ностальгического отождествления своего времени с прошлой эпохой. Так и Нерваль усматривает в духовном кризисе эпохи романтизма аналогию с тягой к странным и экзотическим культам в «эпоху Перегрина и Апулея» (слова из повести Нерваля «Сильвия»; Апулей, как известно, посвятил своего «Золотого осла» культу богини Исиды). И, отмечая установленное немецкими историками и теологами структурное сходство религий, например сходство между культами богини-матери у разных народов, он задается вопросом: а нельзя ли заново воскресить их, уже не ту или иную религию отдельно, а все сразу.
«Если постепенное падение верований привело к такому результату, разве не было бы утешительнее впасть в противоположную крайность и попытаться возвратить все иллюзии прошлого?» (С. 354)» (Зенкин. С. 13).
Я - вспоминая Апулея и апулеевский образ Исиды, следовало вспомнить и о Нодье, его обращении к Апулею задолго до Нерваля. Нерваль посещал кружок Ш. Нодье в начале 1820-х.
Я: ср. с Нодье. Нерваль не первый, кто записал фрагменты снов. Нерваль посещал кружок Нодье и не мог не знать его новеллу «Смарра ».

4. Зенкин: «Так же и в своих сонетах из цикла «Химеры» Нерваль сквозь сложную вязь мифологических мотивов проводит эти мысли: единственный и самовластительный «Бог умер» (Нерваль одним из первых употребил эту ставшую позднее крылатой фразу в «Христе на Масличной горе»), но зато возможно возвращение множественных богов язычества:
Оплаканы тобой, вернутся боги к нам,
И мы еще придем к античным временам! (С. 474).
Я :  Здесь нужно вернуться к Эпохе Робеспьера и его попытке возродить религию на новой почве. См. также стихи Виньи, в которых речь идет о Вседержителе из Ветхого Завета. Также см. ст-е Виньи «Оливковая гора», уточнить даты и ср. идеи. См., как  у Соколовой.
Зенкин продолжает со ссылкой на Дидье: «Множественность богов, о которой мечтает Нерваль, - это не просто языческий политеизм (близкий, например, его другу Теофилю Готье), но синтез разных религиозных систем.
В тех же «Химерах» свободно соседствуют божества греческие, египетские, еврейские, финикийские, Христос отождествляется с Икаром, Фаэтоном и Аттисом. Фактически это значит, что религия здесь заменяется культурой, то есть рассматривается как нечто сущностно множественное и потому десакрализованное 6. Самое удивительное, однако, то, что эти многочисленные и разнородные божества, осколки разных цивилизаций прошлого, восстанавливаемые кропотливыми «археологическими» усилиями ученых-позитивистов.
Ссылка:  Ср. замечание историка литературы Беатрисы Дидье по поводу сборника «Иллюминаты»: «В представлении Нерваля XVIII век ознаменован не смертью Бога, а воскрешением богов <...> Соответственно и в появлении множества сект в XVIII веке сказывается возврат к политеизму, который <...> является знаком триумфа культуры» (DidierВ. Nerval et la philosophie des Lumi;res// Nerval. Une po;tique du r;ve. Paris: Champion, 1989. P. 108-109)» (Зенкин. С. 14).

5. Содержание и форма. Герметизм текста или его открытость? Я: открытость. Зенкин: «Криптографическое прочтение чаще разочаровывает, чем окрыляет, даже при анализе герметической лирики Нерваля (цикла «Химеры» и некоторых других стихотворений), текстов действительно зашифрованных, намеренно перенасыщенных малопонятными намеками и ассоциациями; и уж совсем плохо оно «работает» применительно к нервалевской повествовательной прозе, где кроме намеков и ассоциаций всегда присутствует отчасти вымышленный, отчасти автобиографический персонаж, заведомо неспособный, в отличие от гипотетического автора-эзотериста, осознавать те тайные смыслы, что выявляются критиками в его истории. Значит ли все это, что подобными смыслами вообще можно пренебречь как чем-то надуманным, как праздной игрой досужих толкователей? Нет, правильнее будет пойти другим путем - искать разгадку не в содержании рассыпанных в тексте реминисценций, а в их форме и в их функции по отношению к герою произведения и к его судьбе (Зенкин, с. 18). Содержание – это тяжелая, однозначная бытийность, за которой уже не стоит ничего иного; а форма всегда небытийна, уклончива, сулит новые переосмысления и новые приключения мысли. Именно на этом принципе основана культура, с которой имеет дело человек в нервалевском художественном мире. Как же чувствует он себя в таком специфическом мире, какие позиции по отношению к нему может занимать - вот вопрос, частичный ответ на который мы попытаемся дать ниже, разбирая некоторые важнейшие темы Нерваля» (Зенкин, с. 18–19).
Я: здесь все дело в методе Нерваля в его восприятии культуры, поэзии и красоты: его история и его романтизм восходит не к Средневековью, а к античности, не к христианству – а к язычеству, в котором он видит исток христианских   идей. Культ Христа начинается в культе Исиды.

6. Материнская символика. Зенкин: «Регрессия. Выше уже было сказано, что древние мифы сохраняют для Нерваля интимную, глубоко личную значимость. Проявляется это отчасти в том, что фигуры богов – и особенно мистериальных богинь, таких как Исида или Кибела, – находят себе место в рамках воображаемой системы его предков, как выражаются фрейдисты, его «семейного романа».
Нерваль недаром сочинял себе фантастическую родословную и готов был считать себя незаконным отпрыском императора Наполеона. В его психической жизни с очевидностью прослеживается холодно-отстраненное отношение к отцу и неутоленная любовь к матери, которую он не помнил в реальности и тем более страстно мечтал о ней в воображении.
Материнской символикой отмечен образ его «малой родины» – старинной области Валуа к северу от Парижа: там он воспитывался в детстве в доме дяди по материнской линии, и от принадлежавшего этому дяде участка земли он образовал свой литературный псевдоним «Нерваль», не желая подписываться отцовской фамилией «Лабрюни». Все эти обстоятельства нужно иметь в виду, читая его повесть «Сильвия», где рассказывается о попытке возвращения на «материнскую родину», в Валуа, «где в продолжение более тысячи лет билось сердце Франции». В этой последней метафоре прочитывается не столько патриотическое одушевление («патриотическое» - от слова «отец»), сколько смутное желание припасть к теплому материнскому телу, желание регрессии, возвращения в психическое состояние младенца, в неотчужденный, внутренне полный, до-культурный мир» (Зенкин. С. 18 – 19) .
Я: здесь ищем подсказку в немецкой лит., в  романтизме Гельдерлина и Новалиса. Нерваль не варится в собственном соку. См. Юнга: анализ Гельдерлина.

7. Сильвия -  «путешествие в детство» (Зенкин. С. 20). Я: Сильвия – неоконченная пастораль.

Литература

Жирмунская Н. Жерар де Нерваль. Судьба и творчество // Жерар де Нерваль. Дочери огня. Л.: Худож. лит., Ленинг. отд., 1985. С. 3–26.
Зенкин С. Жерар де Нерваль – испытатель культуры //Нерваль. Мистические фрагменты; предисл. и коммент. С.Н. Зенкина (ИЗ КНИГИ «ПУТЕШЕСТВИЕ НА ВОСТОК»; ИЗ КНИГИ «ИЛЛЮМИНАТЫ»; ИЗ КНИГИ «ДОЧЕРИ ОГНЯ»; СТАТЬИ И ЗАМЕТКИ: ИЗ ЦИКЛОВ «ХИМЕРЫ», «НОВЫЕ ХИМЕРЫ И «ОДЕЛЕТТЫ»). СПб.: Издательство Ивана Лимбаха, 2001. С. 6-40.
Нерваль Жерар де. Мистические фрагменты; пер. с фр., сост. Ю. Н. Стефанов. Вступит. статья и коммент. С. Н. Зенкина. СПб.: Издательство Ивана Лимбаха, 2001.
Нерваль Жерар де. Избранное; сост., вступит, ст. и коммент. M. Кудинова. M.: Искусство, 1984.
Нерваль Жерар де. Дочери огня; сост., вступит, ст. Н. Жирмунской. Л.: Худож. лит., 1985.
Нерваль Жерар де. Путешествие на Восток» сопров. статьи В. Никитина и H. Иванова. M.: Наука, 1986.
Нерваль Жерар де. История о царице Утра и Сулаймане, повелителе духов; послесл. Ю. Стефанова. М.: Энигма, 1996.
Стефанов Ю. Сыны огня, дети вдовы // Нерваль Ж. де. История о царице Утра и Сулаймане, повелителе духов. M., 1996.
Nerval G. de. ;uvres compl;tes. T. 2. Biblioth;que de la Pl;iade. 1984. P. 847.   Nerval par les t;moins de sa vie / Textes r;unis et pr;sent;s par Jean Richer. P.: Minard, 1970. P. 53.
B;nichou P. L';cole du d;senchantement. Paris: Gallimard, 1992.
Blanchot M. L'Espace litt;raire. P.: Gallimard, 1978 (Id;es). P. 52, 54.  Collot M. G;rard de Nerval, ou la D;votion ; l'imaginaire. Paris: PUF, 1992.
Didier В. Nerval et la philosophie des Lumi;res // Nerval. Une po;tique du r;ve. P.: Champion, 1989. P. 108-109.
Durry M.-J. G;rard de Nerval et le mythe. Paris, 1965.
Eco U. Les limites de l'interpr;tation. Paris, 1992.
Jean R. Lectures du d;sir. P.: Seuil, 1977 (Points). P. 58-59.
Hubert J.D. Identit; et ;cart th;;tral // Le r;ve et la vie. Aur;lia, Sylvie, Les Chim;res de G;rard de Nerval. P.: SEDES, 1986. P. 203.
Pichois C., Brix M. G;rard de Nerval. P.: Fayard, 1995. P. 363-364. 
Richer J. G;rard de Nerval et les doctrines ;sot;riques. P.: Griffon d'or, 1947.
Richer J. Nerval. Exp;rience et cr;ation. P.: Hachette, 1963.
Richer J. Nerval au royaume des arch;types // Archives des lettres modernes. 1971. № 130. 
Poulet G. Trois essais de mythologie romantique. P.: Jos; Corti, 1966. P. 17-18.
Tritsmans B. Les secrets d'Oct;vie // Nerval. Une po;tique du r;ve. P. 253.
Zenkine S. Etre poli avec l'au-del; // Romantisme (Paris). 1997. № 2.