Инесса - и Александра памяти папы А Серебрякову

памяти папы, с-во и посвящение Алексею Валерьевичу Серебрякову

мой Мактуб Алексей Валерьевич Серебряков

из сна

Роман посвящен Инесе Арманд и Александре Колонтай.

Борис Савинков будет - гениально играл Бориса Савинкова Алексей Валерьевич Серебряков - мой Мактуб Алексей Валерьевич Серебряков

пример книги из сна - если кто спрашивал Инесса и Александра - Инессе Арманд и Александре Колонтай

Инесса сказала во сне что поможет с Алексеем Валерьевичем Серебряковым мой Мактуб Алексей Валерьевич Серебряков

я и Алексей Валерьевич Серебряков омп и ожп  мой Мактуб Алексей Валерьевич Серебряков

Париж, 1910 год.

Снег шёл так тихо, будто сам город просил не шуметь. На узкой улице в Монмартре фонари дрожали в морозном воздухе, и их свет ложился на мостовую неровными золотыми пятнами — словно кто-то рассыпал монеты и не стал их подбирать.

Инесса остановилась у витрины, где за стеклом стояли фарфоровые куклы в бальных платьях, и на секунду ей показалось, что она смотрит на другую жизнь: ту, где женщины не прячут книги под накидками, не считают шаги до конспиративной квартиры, не вздрагивают от стука в дверь. Она улыбнулась этой мысли, а потом улыбнулась куклам, будто извиняясь за то, что её мир слишком шумный для их тишины.

Из кармана пальто она достала сложенный вчетверо листок. Бумага уже истрепалась по сгибам, чернила местами расплылись, но она знала текст наизусть: отрывок из письма, в котором её просили не возвращаться в Россию. «Ты нужна здесь, — писал Александр, — ты нужна детям». Инесса провела пальцем по строчкам, словно могла стереть слово «нужна» и оставить только «ты». Но она не хотела стирать. Она просто хотела, чтобы это «нужна» могло быть про многое сразу: и про детей, и про дело, и про ту внутреннюю дрожь, которая появлялась, стоило ей услышать слово «свобода».

За спиной скрипнула дверь кафе, пахнуло горячим кофе и табачным дымом. Инесса обернулась, и в этот миг всё вокруг будто стало чуть резче: ярче блестел снег, громче звенели чашки, отчётливее звучали голоса. Среди них она услышала тот, который ждала.

— Инесса Фёдоровна, вы опять стоите на морозе, будто проверяете, сколько выдержит человеческое сердце.

Она повернулась и увидела Владимира, который стоял в дверях, придерживая тяжёлую портьеру, и улыбался той самой улыбкой — немного усталой, но упрямой, как у человека, который привык спорить с историей.

— А если выдержит долго, — ответила она, пряча письмо обратно в карман, — значит, не зря.

Он шагнул к ней, накинул ей на плечи свой шарф — старый, шерстяной, пахнущий типографской краской и вокзалами.

— Тогда идём. Нас ждут.

И она пошла, чувствуя, как холод отступает, а внутри разгорается то самое, тревожное и горячее, что она называла призванием. Впереди были разговоры до рассвета, споры о будущем, планы, которые казались безумными, и люди, верившие, что можно переписать судьбу целой страны.