Вспышка Елена Сомова и Б Савинков А Серебрякову

памяти папы, с-во и посвящение Алексею Валерьевичу Серебрякову

мой Мактуб Алексей Валерьевич Серебряков

я - Ольга Петровская, Алексей Валерьевич Серебряков Александр Нестерович Серебряков судовладелец - Бориса Савинкова в империи под ударом играл гениально Алексей Валерьевич Серебряков мой Мактуб Алексей Валерьевич Серебряков

кто такая Елена Сомова в жизни Бориса Викторовича Савинкова - смутные предположения. из мемуаров самого Бориса Викторовича Савинкова я предположила что это вдова Зильберберга, мать Льва - они жили действительно вместе на вилле в Италии до 1916 - она не вдова Каляева, по-моему  у Каляева вообще никого не было - она вдова Зильберберга. Есть второй вариант -  портрет художника Константина Сомова - потому что вдова Зильберберга видимо была связана с Константином Сомовым или скрывалась у него на курсах живописи или работала моделью у Сомова -  ениально Алексей Валерьевич Серебряков мой Мактуб Алексей Валерьевич Серебряков



Борис Савинков в последний раз видел Елену Сомову в 1916 году.
Елена Сомова — Савинков был связан с ней романтическими отношениями, которые продолжались до её гибели.

я больше жизни люблю супер лисочка Алексея Валерьевича Серебрякова -мой Мактуб Алексей Валерьевич Серебряков хочу только Алексея Валерьевича Серебрякова, обожаю и люблю только роскошного и шикарного нежного супер лисьего гения Алексея Валерьевича Серебрякова -мой Мактуб Алексей Валерьевич Серебряков - Бориса Савинкова в империи под ударом играл гениально Алексей Валерьевич Серебряков мой Мактуб Алексей Валерьевич Серебряков


Санкт;Петербург, зима 1906 года.

Александр Нестерович Серебряков поднял тяжёлую бархатную занавеску в окне своей комнаты — и будто перешагнул из тихого уюта в ледяное дыхание города. Мороз стоял такой, что даже воздух казался гранёным: каждый вдох колол лёгкие, а пар от дыхания застывал в воздухе, словно крошечные кристаллы.

На противоположной стороне улицы, там, где тротуар сужался между высоким доходным домом и аптекой с сине;зелёной вывеской, шла девушка. Она куталась в тёмную шубку, воротник которой был поднят почти до самых глаз, и всё равно зябко вздрагивала от порывов ветра, проносившегося по переулку. В одной руке она крепко держала папку, прижимала её к груди, будто боялась, что ветер вырвет оттуда не просто бумаги, а что;то куда более важное — её надежду, её право быть услышанной.

Это была Ольга Петровская.

Он знал её по рассказам Бориса: кузина, упрямая и умная, из тех, кто не просит, а берёт своё. Учится на курсах, где женщинам всё ещё приходится доказывать, что они достойны знаний. И сегодня у неё экзамен — важный, решающий. Александр видел, как она ускорила шаг, когда поскользнулась на обледенелой брусчатке, но не упала: выпрямилась, сжала губы и пошла дальше, будто сама зима была для неё лишь очередным препятствием, которое нужно преодолеть.

И в этот миг, когда она на секунду подняла голову, будто почувствовав чей;то взгляд, и встретилась глазами с пустым окном, Александр ощутил, как внутри что;то дрогнуло и замерло. Это не было похоже на привычное любопытство или вежливое внимание. Это было мгновенное, острое узнавание — будто мир на долю секунды стал ярче, чётче, значительнее.

«Она идёт сдавать экзамен, — пронеслось у него в голове. — А я стою здесь и смотрю, как она сражается с этим городом».

В соседней комнате Борис Викторович Савинков, склонившись над разложенными на столе бумагами, что;то бормотал себе под нос, время от времени постукивая карандашом по краю чернильницы. Он был весь в делах, в планах, в бесконечной внутренней борьбе, которая, казалось, никогда его не оставляла.

— Саша, ты там не уснул у окна? — крикнул он, не поднимая головы. — Если уж стоишь, принеси чаю, да погорячее. Тут мороз пробирает до костей, хоть мы и в четырёх стенах.

Александр не ответил сразу. Он ещё раз посмотрел на улицу, но Ольги уже не было видно — она свернула за угол, исчезла в вихре снежной пыли и городской суеты.

— Сейчас, — наконец отозвался он и опустил занавеску. Ткань мягко скользнула по пальцам, отсекая зимний пейзаж, но не холод, который теперь жил не снаружи, а внутри.

Он прошёл к столу, налил в чашки остывший чай, добавил кипятку из самовара. Борис поднял на него усталые, но живые глаза.

— Что;то ты сегодня тихий. Не заболел?

Александр сел напротив, провёл ладонью по холодному краю чашки, собираясь с мыслями.

— Нет. Просто… видел сейчас Ольгу. Идёт сдавать экзамен.

Борис на мгновение замер, потом улыбнулся — не широко, а так, по;особенному, с лёгкой грустью и гордостью одновременно.

— Да, она у нас такая. Ни снег, ни ветер, ни эти их строгие профессора её не остановят. Упрямая, как все наши.

Александр кивнул, но не смог удержаться от вопроса, который сам по себе вырвался наружу:

— А она… счастлива? Ну, от того, что делает?

Борис задумался, постучал карандашом по столу, потом отложил его и посмотрел прямо на Александра.

— Счастье у таких людей не в покое, Саша. Оно в том, чтобы чувствовать, что ты нужен. Что твои знания, твои слова, твои поступки — они что;то меняют. Вот это для неё счастье.

Александр помолчал, глядя на пар, поднимавшийся над чашкой. И понял: именно это его и поразило в Ольге — не красота, не лёгкость, а эта внутренняя сила, которая заставляла её идти вперёд, даже когда город словно нарочно вставал у неё на пути.

Он вдруг почувствовал, что хочет быть рядом с этой силой. Не чтобы укротить её, не чтобы заслонить от ветра, а чтобы идти рядом — и пусть мороз кусает щёки, пусть ветер рвёт полы пальто. Главное — чтобы она знала: она не одна.

За окном снова взвыл ветер, ударил в стекло горстью снега. Александр встал, снова подошёл к окну, приподнял край занавески. Улица была пуста, только снежные вихри кружились над мостовой, стирая следы. Но он всё равно смотрел, будто надеялся снова увидеть её силуэт, её упрямую походку, её взгляд, который на секунду перевернул его мир.


памяти папы, с-во и посвящение Алексею Валерьевичу Серебрякову

мой Мактуб Алексей Валерьевич Серебряков