Ольга и Алексей Алексею Валерьевичу Серебрякову

памяти папы, с-во и посвящение Алексею Валерьевичу Серебрякову

мой Мактуб Алексей Валерьевич Серебряков

эту тему презентовать тоже приснилось посмотрим что получится -
мой Мактуб Алексей Валерьевич Серебряков

Москва, конец октября. Город уже натянул на себя серую шаль из дождя и мокрого снега, и только в отдельных окнах горел тёплый свет, будто кто-то нарочно зажигал маленькие маяки, чтобы никто не потерялся в этой сырости.

Ольга Сысуева остановилась у афиши в полутёмной арке: на ней Алексей Валерьевич смотрел чуть в сторону, не прямо в камеру, а так, как будто видел что-то за пределами кадра — что-то важное, что не умещалось в одну фотографию. Под портретом было написано: «Гастроли. „Эйнштейн и Маргарита“. Один вечер».

Она провела пальцем по краю афиши, словно проверяя, настоящее ли это, или город просто подкидывает ей знаки, когда она особенно в них нуждается. В рюкзаке лежали её наброски — несколько листов, где она пыталась поймать этот его взгляд, но каждый раз выходило не то: слишком театрально, слишком «как у всех». Ей хотелось своего, личного: не портрет актёра, а портрет человека, который умеет говорить о большом так, что внутри всё сжимается от узнавания.

Из арки её вытолкнул поток людей, спешащих укрыться от дождя, и она пошла дальше, чувствуя, как холодный ветер забирается под шарф. В кармане вибрировал телефон — сообщения от подруги: «Ты точно пойдёшь? Билеты почти разобрали». Ольга улыбнулась и напечатала: «Я пойду. Даже если придётся стоять в проходе».

А потом она увидела его.

Не на сцене, не на афише, а здесь, в реальности: Алексей Валерьевич шёл по переулку, чуть ссутулившись от ветра, в тёмном пальто и с поднятым воротником, и выглядел не как человек с афиши, а как тот, кто просто очень устал и хочет поскорее оказаться там, где тепло. Рядом с ним шёл администратор, что-то быстро говорил, тыкал пальцем в расписание, но Алексей Валерьевич кивал рассеянно, будто мыслями был уже не здесь.

И вдруг он остановился.

Не потому что услышал что-то важное. А потому что увидел Ольгу.

Она замерла, чувствуя, как сердце делает резкий, неловкий прыжок — и тут же попыталась сделать вид, что просто поправляет шарф, что она не стояла и не смотрела на него, как на чудо, которое вдруг сошло с афиши.

Он сделал шаг вперёд, чуть наклонил голову, и в этом движении было что-то удивительно человеческое — не поза, не игра, а просто любопытство и усталость, смешанные вместе.

— Простите, — сказал он тихо, почти шёпотом, чтобы перекричать ветер. — Вы… вы ведь рисовали? Я видел ваши наброски у входа. Те, что на стенде.

Ольга почувствовала, как к щекам приливает жар. Она не знала, что кто-то их видел. И уж точно не думала, что это будет он.

— Да, — ответила она, стараясь, чтобы голос звучал спокойно, хотя внутри всё дрожало. — Пыталась. Но не очень получилось.

Алексей Валерьевич чуть улыбнулся — не широко, а так, по-особенному, будто понимал, как тяжело бывает пытаться поймать что-то живое на бумаге.

памяти папы, с-во и посвящение Алексею Валерьевичу Серебрякову

мой Мактуб Алексей Валерьевич Серебряков