Кино

Недавно я пересмотрел кино с Николсоном в главной роли, снято полстолетия назад, называется, кажется, «Последний конвой». Хороший фильм, там простой сюжет: как двое отслуживших своё солдат получают напоследок приказ отконвоировать в военную тюрьму новобранца, страдавшего клептоманией. Спер что-то и попался. А ехать на другую сторону страны. И вот по пути у них там разные приключения, в том числе драка с военными других родов войск где-то на полпути, в расположении чужой армейской части. Драка не из-за чего, без повода и причины. Поначалу непонятно, зачем вообще понадобился такой эпизод в фильме.
И вспомнился мне через некоторое время эпизод уже из моей жизни, приключившийся тоже полвека назад. Дело было в небольшой деревеньке, где наша бригада бурила эксплуатационные скважины на воду – в деревеньке этой колодцев не было, благо рядом текла Унжа, прекрасная река, правда почти убитая молевым сплавом. Оттуда и пили, и мыли, и поливали и стирали… Скважина была уже почти готова, осталось пару дней на дооборудование, на очистку воды и на установку колонки. По этому случаю, а также к празднику 7 ноября, нам был выдан шикарный аванс. В магазине по этому поводу тоже было Эльдорадо: простая и Столичная, сайра и бычки, тушенка и овсяное печенье. Там мы и встретились с местными парнями, у которых тоже аванс и тоже праздник. Началось всё с мелочи – кто-то зацепился не то словом, не то взглядом, не то локтем… Вышли на улицу с покупками, руки заняты, да и не до споров и ссор – трубы горят. Но кто-то из местных ребят обронил: а вы приходите сегодня в кино! Не бойтесь, сильно бить не будем. Ишь, буровые! Мы только слега накостыляем, в воспитательных целях.
Вернулись мы домой, не успели поужинать как полагается, как во дворе уже ватага пацанов мелких, рыскают возле Газика, фонариком светят. Наш шофер выскочил во двор, шуганул их, потом залез в кабину – ах, мерзавцы, оторвали провода сцепления! Ну ладно, погодите ужо!
А я самый молодой, полгода как из города сюда, мне их порядки неведомы и неинтересны. Я нашим парням говорю: мол не ходите в кино, отдубасят почем зря, их там целая рота! Молчат, сопят, накатывают еще по одной да еще по две. Ну, я думаю, раз так поддают, значит не пойдут – куда же боксировать-то во хмелю!?
А темнеет рано, в восемь часов уже ночь черная. Я валяюсь на раскладушке, читаю Амброза Бирса, увлекся. Очнулся – нет никого в избе. Мама моя дорогая, мои любители кинематографа все слиняли. Я вдогонку, клуб на другом конце деревни. Бегу. Меня обгоняют какие-то тени, - только хруст ледка под сапогами, да перегар в воздухе. Осталось метров 20-30 до клуба, меня кто-то сзади схватил за телогрейку и шипит:
- «А ты-то куда, милок, тоже захотел?»
  - «Да я наоборот хочу их тормознуть…»
И у меня искры из глаз, и я лечу рыбкой в чей-то забор. Продолжать движение нет ни сил, ни возможности, да и желания особого. Рядом лавочка. Кое-как взобрался, сижу. Мимо меня скачут фигуры как в театре теней. Размытые, опознать не могу никого, очки-то пропали. Потом вдруг странная тишина и полный штиль, все как сквозь землю провалились. В клубе на крылечке лампочка горит, и там никого. Вдруг вижу в темноте посреди замёрзшей лужи отблеск яркий.  Поднялся, шагнул – ого! Очки! Целые, только заушника нет. Считай, в лотерею выиграл!
Кое-как доплелся я до хаты, вхожу.
- Ты где был?
- Возле клуба.
- А чего не зашел, испугался?
- Да вот не дошел чуток. Хотел..
-  Знаем. Знаем, чего ты хотел. Так вот запомни – так больше не делай. У нас так не принято.
- А зачем вы…
- Тебе не понять. Надо было. Чтобы много о себе не думали.
А я смотрю на них – морды у всех побитые, из носов красная юшка, у Вовки уже глаз заплыл, у Веньки ухо как пельмень. Но глаза горят победой, и такое выражение на лицах - достоинства и превосходства, которого я раньше не видал.  Значит, оно было и раньше, и понадобилось рискнуть фейсом, чтобы его вызволить из глубин подсознания на белый свет местного социума.
Ну точно как Николсон со товарищи. Вот оно что! В Костромской области и на обоих побережьях Америки люди устроены в чем-то одинаково. В них под телогреечками, да под униформами горит одинаково яркое пламя самоутверждения. Но горит подспудно, до поры в пожаробезопасной упаковке приличий и манер. Изредка вулкан страстей прорывает, и люди счастливы заплатить синяками и шишками за демонстрацию – городу и миру – своего достоинства, своего превосходства над соперником, своего, пусть и примитивно понятого, величия. Не побоюсь такого слова.
И что еще удивительно – на следующий день вражды как и не бывало. Опять встречаемся на улицах, в магазине, потом – уже на открытии колонки. Да ведь ее и не было, вражды-то по большому счету. Был ритуал. В котором можно было бы не видеть ничего ужасного, если бы не одно «но». Вызволить доказательство  своего достоинства другим путем просто немыслимо. Негде. И средством этого доказательства остается кулак. Насилие. Унижение другого.
И у нас, и у них.