Барьер Рассказ-лауреат Международного конкурса

Я схожу с ума. Пошла третья неделя без нормального сна, и он на тот момент казался уже чем-то нереальным, мифическим. После родов я сразу поехала к бабуле в деревню. Какой же он беспокойный! Ярику сейчас уже две недели. Со мной вместе приехал Влад, и поначалу он помогал, но его тоже можно понять: ему нужно работать, кто же должен нас кормить? Это только начало, я понимаю, но сил уже не было. Мешки под глазами выдавали во мне фигового контрабандиста — в этих мешках я могла провозить от золота до картошки. Я решила пожить у бабушки в её доме. Ну как решила... Она позвала, предложила помощь, а я с радостью согласилась. Мама жила слишком далеко, и вариантов с таким малышом ехать к ней не было.

У бабушки старый домик в отдалённой части деревни, которая называется Славица. Помню, в детстве это был уютный, по утрам прохладный, наполненный солнечным светом дом. Помню, как я, маленькая, ложась спать в комнате с печкой, ждала, когда придёт бабушка и поможет мне укрыться этим неестественно тяжёлым, холодным на ощупь ватным одеялом. Оно создавало ощущение крепких объятий, пахло мылом и влажной одеждой. По утрам пели петухи, и лучи самого яркого солнца били в один угол комнаты, подобно тёплой ладони прикасаясь к стене дома, осторожно стараясь разбудить его.

Бабушка Аня суетилась на кухне, доставая из горки посуду, бережно расставляя её на большом деревянном столе. И этот старый самовар с блюдцем... Сваренный и наломанный кусками коричневый сахар — легендарный, тот, после которого проверяешь наличие оставшихся зубов.

Сейчас я снова приехала к бабушке. И, как ни странно, она всё ещё светилась бодростью и жизнью, что не скажешь обо мне. Маленькая моя бабулечка, такая светлая, чистенькая, вечно суетится по дому в своём белом платке в синий мелкий цветочек. Никогда не видела её грустной или встревоженной. В свои восемьдесят два она была в ясном разуме, без единого помутнения рассудка. Нет, конечно, может, в отсутствие гостей она запекает гвозди и сеет сахар, но при мне такого не было. В силу своего возраста и географической отдалённости нашей деревни от цивилизованного мышления ей естественно было присуще лёгкое язычество, староверство и прочий бесовский бред.

— Его надо в баньке попарить с молочком в лохани, и алтын бы...
— Бабуль, давай ещё бесов изгоним для верности. Кого там звать нужно, попа?
— Ну что ты, бесстыдная, всего намешала. Я дело говорю, вреда не будет, глядишь, поможет. И сплюнь...

В области лба ощутился лёгкий дискомфорт — давно я с такой силой не закатывала глаза.

— Бабуль, давай так: как только я начну чудить от недосыпа — ну, не знаю, натягивать штаны на голову, — даю тебе полный карт-бланш на всё.
— Что ты даёшь?
— Ну, полную свободу действий. Думаю, со штанами на голове мне будет плевать. Хоть бубны с лешими, хоть молоко с монетами.
— Тьфу, дурочка...

Наступила ещё одна бессонная ночь. Ярик за это время наматывания кругов по комнате прибавил в весе килограмм на тридцать. Часы показывали около часа ночи. Бабуля вышла из своей комнаты в белоснежной ночной рубашке и сером халате, аккуратно протянула руки к Ярику.

— Поди ложись, отдохни, я сама.

Скрепя половицами под хныканье сынишки, она пошла в свою спальню. Стою и думаю: справится ли?

— Ой, спокойной ночи.

Голова на перьевой мягкой подушке, темнота, сладкий долгожданный сон.

Доброе утро мне, ясному разуму и яркому солнышку. Как же хорошо — снова чувствую себя маленькой в гостях у бабушки. А запах... Тёплого дерева, пряного чая. И.… и блины?

На кухне суетилась бабуля, резво перекладывая румяные блины со сковороды на большую тарелку, чередуя добрыми кусками сливочного масла. Я в раю. Стоп, где ребёнок? Осознание.
— Бабуль, бабуля, где Ярик?
— Никакого Ярика не знаю. Знаю Ярослава, спит он в моей комнате, — не отрываясь от плиты, сказала бабушка.
— Блин, бабуль!!!

В её спальне в каком-то, простите, корыте спит моё чудо. Так сладко сопит, как грузчик после суток.

— Иди завтракать. Он поел, у него дневной сон.
— Дневной? Сколько я спала? Сколько время?

В голове загудело. А плевать. Наконец-то тело не трясёт, сердце не бьётся в горле, мысли ясные. Ярик сыт и чист, довольный, румяный и спит в старом корыте.

— Бабуль, в чём спит Ярик? Нет, я, конечно, рада, что он спит, просто интересно.

Бабуля, цедя чай из блюдца, с усмешкой сказала:

— Чтоб вы, молодёжь, понимали и знали: это старая зыбка, её ещё мой прадед делал сам для деда. По-хорошему, её бы надо к потолку подвесить да юбкой накрыть.
— Ага, приехали. И ров давай по кругу выроем. А что? Надо, чтоб сразу понимал: выпрыгнуть из подвешенной колыбели — это полдела, надо ещё ров переплыть.
— Тьфу, дурочка. Вот зря смеёшься. Раньше детей в зыбке на работу в поле брали... И...
— Да, да, декретных отпусков у вас не было, я поняла. Вот скажи лучше, как ты его успокоила?
— Да не я это. Дедушка всё, заступник и защитник.

«Так вот оно», — пронеслось у меня в голове.

— Что ещё за дедушка? Бабуль, ты если чувствуешь себя плохо, ты скажи. Возраст, да и мы не часто приезжаем.

Она брякнула кружкой об стол и так тепло, глубоко посмотрела на меня — аж мурашки пошли.

— Дочка, есть ваш мир, есть наш. Мой мир другой, он старый, как сама суть и смысл сущего. Долгие века уважения и почтения ко всему, что нас окружает, могут взрастить живую душу, и, к примеру, дом обретает защитника. Домовой приходит по ночам, качает зыбку, успокаивает малыша. Вот и принесла я люльку из сарая, чтоб Дедушка помог. Выспимся хоть.

Бабуля засмеялась так, словно не несла бред.

— Ну что же, спасибо Дедушке.

Наступила очередная ночь. Для Ярика мы специально привезли роскошную кроватку с подвесными игрушками, в которой он благополучно ни разу не спал. Бабуля сразу предложила свою зыбку, только в этот раз там лежало ещё и полено.

— Бабуль, место занято, тут лежит полено. Полено, бабуль!
— Это для сна. Давай укладывай его.

Она подвинула полено, расчищая место для Ярика. Ага, а сверху ещё листвой укроем, чуть не сказала я вслух. Стою и думаю: как ей сказать, чтобы не обидеть?

— Баба Нюр, ну ладно, он спит в поросячьем корыте, даже оставим без внимания шерстяную ночную няньку. Но полено!!!
— Ой брось ты. Ребёночка надо с поленом укладывать, приговаривая: «Расти, деточка, спокойный как это полено», — и сон будет спокойным и крепким.

Тут я с трудом удержала смех:

— Да, собственно, почему бы ему с пелёнок не сделать установку, что он полено? Я люблю тебя, но давай без полена. Ему и месяца нет, это не безопасно. Ограничимся корытом и волосатой няней для начала.

Она забрала бревно и, ворча, пошла на кухню.

Так пронеслась неделя — прекрасные дни счастливого материнства. Круги под глазами исчезли, волосы перестали выпадать. Ярик который день крепко спал в своей люльке и в обед, и по ночам, ел с аппетитом. Пришло время опробовать дорогущую кроватку, которую давно облюбовал кот Васька.

— Сегодня Ярик будет спать в своей кровати. Думаю, важный этап взросления он прошёл, доказал, что он с нами не из-за денег и из трущоб может переехать в свою роскошную кровать. Надо будет вынести это корыто.
— Точно?
— Конечно.
— На ночь выносить из дома ничего нельзя, тем более в сарай. Сарайника рассердим. Не гожа.

Да что же это такое — теперь ещё и сарайник.

— Хорошо, всё, как скажешь, бабуль.

Даже голову забивать себе не буду. Пора спать. Ярик довольно быстро угомонился и ушёл в дрёму. Бабуля давно похрапывала в своей спальне, Васька уютно устроился рядом со мной на соседней подушке. Дочитав главу популярной книги, я щёлкнула ночник и как-то незаметно для себя провалилась в сон.

Шёпот, бормотание, возня. Открываю глаза — полная темнота, и только луна бьёт в окно. Её свет падает на кроватку Ярика.

— Васька?

Кот поднялся на задние лапы, стоя передними на кроватке, и заглядывает в неё, как будто пытаясь залезть. Лишь бы не разбудил. Я почувствовала, что тепло с правой стороны у себя под локтем. Сердце перестало биться, я забыла, как дышать. Не поворачивая головы, пытаюсь посмотреть глазами, кто рядом со мной. Ещё эта темнота... Вижу краем глаза чёрное пятно вне фокуса. Мозг на скорости дорисовывает картинку — и, о облегчение, Васька, ленивый котяра. Так напугал. Сердце бьётся тяжело, как гиря, но с таким облегчением.

Осознание пришло не так быстро, как хотелось. Кто у кроватки? Сейчас я понимаю, что кто бы ни находился возле неё, он явно ростом с трёх котов в высоту. И мой рациональный мозг в первые секунды ничего другого и предположить не мог, кроме кота.

Надо шевельнуться, — давала установку себе, своему телу и мозгу. Тело от страха парализовало. Я боялась даже дышать. «Повернись, там твой ребёнок, повернись», — вопило сознание.

Огромных усилий мне стоил небольшой разворот головы. Казалось, что даже волосы при движении издают оглушающий грохот в этой почти абсолютной тишине. Я вижу, как что-то стоит возле кроватки ребёнка, явно еле доставая до поручней, и, блин, качает её. Этот жуткий звук — когда ты второпях ешь горячий пирожок и пытаешься говорить, жевать и остужать его одновременно.

«Чего я сижу? Надо встать, хватать ребёнка и валить отсюда». Тело стало неподъёмным, совсем не слушалось. Огромных усилий мне стоило полностью развернуть голову в сторону детской кроватки. Я невольно от напряжения издала глухой стон, глядя на это существо рядом с моим сыном.

— Тсссссс.

Оно говорит? Оно шикнуло на меня. Эта тварь боится, что я разбужу ребёнка?

С колоссальным спокойствием и видом, что я всё испортила, это существо отпустило кроватку, сделало пару шагов назад и, не обращая на меня никакого внимания, развернулось и направилось в левый, самый тёмный угол комнаты, за старый комод. Зашло в темноту и исчезло. Доля секунды — и моё тело как будто спустили с цепей. Грудью я упала с кровати, перебирая руками, поползла в сторону ребёнка. Ноги запутались в тяжёлом одеяле. Я даже кричать не могла. Больших усилий мне стоило доползти до сына. Подпрыгнув на ноги, я схватила спящего ребёнка и, не замечая углов и откосов дверных проёмов, выбежала на улицу. Я крепко прижимала сына, так что наши сердца начали биться вместе. Летняя луна хорошо освещала двор, я не чувствовала холода под ногами. Услышав быстрые шаги в доме, я снова замерла, начала вспоминать молитвы. Дверь открылась, и в сенях на ступеньках в ночной сорочке стояла бабушка.

— Бабуль, бабуль, быстро сюда!

Я подбежала к ней и начала тащить её за руку на улицу.

— Тихо, ты чего расшумелась? Что случилось-то?

Она подошла вплотную ко мне, оглядывая меня, сынишку и озираясь по сторонам.

— Там... там штука какая-то, он, оно... не знаю, к Ярику полезло.
— Как полезло? Зачем полезло?
— Да откуда я знаю? Я проснулась, а оно стоит рядом с кроваткой.
— Тьфу, дурочка. — Бабушка махнула рукой и пошла в сторону двери.
— Ты куда собралась? — Я пыталась одной рукой держать Ярика, а другой — спасти бабушку от существа из угла.
— Домовой это, приходил ребёночка укладывать. Я ж тебе говорила.
— Какой нафиг домовой? Там хрень какая-то волосатая.
— Так домовой. Всё, пошли, ребёнка ещё застудишь.

Бабушка зашаркала ногами по ступенькам.

— Иди, давай, я свет везде включу.

Бабушкино спокойствие передавалось мне. Прижимая ребёнка, я зашла за ней.

— Садись давай. — Бабушка включила самовар и стала доставать из горки чашки с блюдцами. — Этот дом строили наши предки. Есть много традиций и суеверий, некоторые сохранились, некоторые исказились. Даже суть потерялась. Но мы — те немногие, кто помнит, как устроен наш мир. На самом деле ничего не исчезло, все былины и сказки были живыми и настоящими. За суетой и невежеством люди перестали замечать души живых существ.
— Вот почему кошку первую в дом запускают?
— Ну, чтоб злые силы ушли.
— Нет. Первый, кто переступал порог нового дома, тот после смерти становился домовым. Некоторые боялись заточения родных, поэтому начали хитрить и пускали первую кошку. Да русский человек и нечисть обхитрит. — Засмеялась бабушка. — Наш далёкий предок поругался с домовым.

«Вот оно, так приходит маразм».

— Серафим очень любил своего кота, брал на рыбалку, охоту, в поле. После свадьбы сына и постройки дома он решил отдать им кота, чтобы тот стал их домовым, защитником и заступником, хранителем и душой дома. Невестка в превращение кота в домового после смерти не верила. Есть ещё поверье: как только старший ребенок женится или замуж выходит, одного из детей домовой отдаёт новой семье. Его везут на ниточке в лапте по дороге. Невестка так и сделала. Лет семь всё хорошо было: мир и порядок. Пока не помер кот. В доме стало два домовых, чего не должно быть. Тут и начались несчастья: в семье разлад пошёл, заготовки гнили, скотина болеть начала. Так бы домовые договорились — может, и жили бы они в мире или ушёл бы один. Но оба молодые. Уступать никто не хотел. По ночам дрались, одежду в узлы вязали, воду на землю принесённую сливали. Злились уж очень. Серафим слушал жалобы сына и решил пойти договориться. Четыре ночи он сидел в темноте с одной зажжённой лучиной, по четырём углам дома смотря в одну точку. Не ел и не говорил ни с кем. На пятый день домовые вышли к нему. Кота он сразу узнал — рыжий наш. Второй уж больно озорной, с бесятами в глазах. Дед поклонился и говорит:
— Не гожа в ваши разборки семью невинную втягивать. Давайте договариваться.

Дед уж очень хотел кота своего оставить в семье, поэтому обещал молодому новый дом — тот, что для второго сына построил. Сказал, что один там будет, полноправным хозяином. Дед лапоть вытащил, а тот и с радостью давай туда устраиваться. Заговор сказал, да на нитке потащил. За ворота вывез и остановился. Домовой давай вертеться в лапте, шипеть да бубнить, а дед бегом давай вокруг ограды бегать, золой посыпать, заговоры говорить. Видеть дед не видел, слышал только, как бьётся об невидимую стену домовой, стонет да ругается. Вне печи, вне дома сил у него почти нет — питаться не от чего. Так и остался один домовой в нашем доме, самый верный да преданный — дедов кот. А вот тот другой в дом зайти не может, кругами сколько поколений вокруг дома ходит, в окна заглядывает. Животных пугает, и говорят, именно он кошек очень не любит. Жалко деревенским его было, пытались забрать, а не идёт он. В этот дом хочет. Вот и лазает по окнам, дитю спать мешает, кошмары насылает, а наш приходит и успокаивает. Так что не бойся его, хороший он.

«Не бояться? Я теперь тут и на час не останусь».

— Я тут подумала, может, ты себе нашего рыжего заберёшь, а я этого с улицы. Жалко его уж больно.
— Ну уж нет, бабуль. Ещё бы я добровольно к себе домой чудовищ тащила. Я до седых волос напугалась, представь, как Влад обалдеет. Не за что!
— Давай так: утро вечера мудренее, — сказала бабуля и начала быстро убирать посуду со стола.
— Бабуль, мы что, так просто пойдём спать? Вот так легко, делая вид, что ничего не произошло? Не знаю, как ты и спящий Ярик, я точно не усну. И как вообще заходить в эту комнату?!
— Ой, не придумывай. Ничего там страшного нет. Это наш домовой. Наоборот, помогать приходит, а не пугать.

Убрав стол, бабуля неспешным шагом пошла в свою спальню. Доносящийся свет погас, и я поняла, что я одна в старом доме, на кухне, через стенку от волосатого монстра.

Как идти спать? В голове судорожно проносились миллион жутких мыслей — от языческих ритуалов до моей вменяемости. Собрав весь здравый смысл и надежду на то, что всё, что было, является дурным сном, с Яриком на руках я пошла в свою комнату. Она называлась залом. Наша комната была проходной, при входе слева — комната бабы Ани. Старые, но чистые шторки, сколько я помню, служили дверьми, что давало чувство мнимой защиты. Я тоже понадеялась на шторы и закрыла занавески, когда заходила в комнату. Ну а толку? Эта штука, судя по всему, живёт за комодом.

— Бабуль? Ты спишь? — Тишина, только мой голос и сопение Ярика.

Аккуратно уложив ребёнка к стенке на своей кровати, я легла с краю, попытавшись укутаться как можно сильнее, надеясь, что это спасёт меня. Нас.

Утро. Первая мысль: неужели Ярик ни разу не проснулся за ночь? Он у меня искусственник, так что вставание по ночам носило ритуал посложнее: мыть, наливать, греть, кормить. Быстро, не открывая глаз, шарю рукой — нет.
— Где Ярик?
— Тут, тут, со мной, не шуми, — крикнула бабуля с кухни. — Он часов в восемь только проснулся, я забрала, покормила, поиграла, — затараторила бабушка. — Как спалось-то?

На кухне бабуля шинковала капусту, а Ярик лежал в переносной люльке рядом с печкой.

— Я выжила!
— Ой, дурочка. Смотри, погода какая хорошая. Давай может уборку сделаем? Вдвоём-то нам куда быстрее.

Я, до сих пор не отошедшая от ночного безумия, как в бреду судорожно соображаю, как жить дальше. Звонить Владу... А что сказать? «Забери нас, тут домовые по ночам нападают» — да он меня в психушку сдаст вместе с бабушкой. Не вариант. Ещё хуже, если поверит — значит, он тот ещё чудик и похлеще бабули. Сделаем вид, что ничего не было, просто ночные кошмары.

— Уборка так уборка.
— Ну и хорошо.

После плотного завтрака пирожками с капустой я приступила к уборке. Я бы выбросила половину всего, что бабуля называет «нужными вещами», но хозяйка тут не я. Ближе к десяти вечера я добралась до стирки.

— Бабуль, сниму шторы с дверей постирать?
— Как хорошо, снимай, снимай.

Шторы над входной дверью были повешены на обычную верёвку. Отвязать её было невозможно, я решила её срезать. Эта старая засаленная жёлтая верёвка, которая от возраста должна была развалиться, превратилась в стальной канат. Табурет под ногами предательски пошатнулся. Схватиться было не за что, и я судорожно руками начала ощупывать стену, пытаясь поймать баланс. Пронзительная боль. Спрыгнув с табурета, я увидела на руке порез.

— Да как так? Бабуль, дай аптечку.
— Что случилось? — Бабуля с небывалой скоростью вбежала в кухню, держа в руках здоровенную коробку.
— Это аптечка? — Я еле сдерживала смех.

После нехитрых процедур и профессионализма моей бабушки я поняла, что нужно избавиться от колюще-режущего предмета в нашей стене. Вооружившись плоскогубцами и злостью от боли, я полезла на табурет. По ощущениям, там был гвоздь. «Столбняк бы не подхватить», — крутилось в моей голове. Ощупав стену, к своему удивлению, я поняла, что это что угодно, но точно не гвоздь. В бревне прямо над дверью торчала толстенная игла. Так глубоко вбитая в брус по самое ушко, да ещё и прямо в середину бывшего сучка.

— Я тебя тут не оставлю.

Ухватив иглу и уперевшись ладонью в стену, я начала тянуть. Много сил не потребовалось — игла почти сама выскочила.

— С уборкой на сегодня всё. Стиркой будем заниматься завтра.

Ещё одна ночь. Как ложиться спать? Ярика я явно не положу отдельно, а с ним спать всё время тоже нельзя. Ладно, ещё одна ночь вместе, посмотрим, как пройдёт, а то переедешь в свою роскошную кровать.

Уложив ребёнка и пожелав спокойной ночи бабуле, я отключилась.

Грохот!

Глаза медленно привыкают к темноте, дыхание — как после длительной пробежки, руку держу на животе Ярика, стараясь концентрироваться на его дыхании. Снова грохот.

— Бабуль! Бабуль!

С кухни выбегает бабушка, вся растрёпанная, держит в руках таз.

— Тихо! Он в доме.
— Кто в доме? Грабители? — Сердце забилось в горле, сознание как будто помутнело. — Что, блин, происходит?
— Тот, другой домовой. Уж не знаю как, но он зашёл в дом.
— Чего?

Кровать тряхнуло.

— Что, блин, происходит?
— Не бойся, ребёнка не тронут. Не могут обижать детей, нельзя им.
— Аааааа, я должна верить в кодекс чести домовых? Бежим отсюда!
— Не выйдет, не выпустят они. Ждём, когда всё закончится.

Раздался громкий хлопок в углу за спиной. Жуткий хоровой шёпот с перекатами разносился по дому. Я никого не видела, только слышала.

— Почему Ярик не просыпается?
— Не проснётся он, не слышит ничего и не чувствует.

Бред, это всё какой-то бред. Так не бывает. Посуда звенела, из шкафов начала вываливаться одежда, на глазах скручиваясь в узлы. Бабуля на цыпочках, держа перед собой перевёрнутый таз, шла вдоль стены, как будто прицеливаясь.

— Что ты делаешь?
— Попробую накрыть одного. Медный таз помочь должен, хоть на время усыплю.
— Как? Не видно ничего.
— А вдруг угадаю.

С усердием подростка бабуля носилась по дому с тазом, ударяя им об пол. Я ныла, одной рукой держа одеяло, а второй — Ярика. Ждала и судорожно вспоминала молитвы.

Тишина.

Всё затихло. Разомкнув пальцы, я с трудом смогла отпустить одеяло и нащупала кнопку ночника. Бабуля в углу сидела верхом на тазу, растрёпанная и довольная.

— Поймала. — Улыбаясь, она похлопала таз под собой. — Теперь ждём утра.
— А дальше?
— Дальше будем договариваться.

Утра мы ждали долго и молча. С первыми лучами дом сделал глубокий выдох — и мы вместе с ним. Солнце осветило разруху в комнате: открытые шкафы, связанная в узлы одежда, порванные книги.

Ярик проснулся — пора кормить. Пока я занималась ребёнком, баба Нюра оставалась в зале. Я слышала только скрежет и шёпот, я не хотела знать, что там происходит. Но я точно знала, что здесь не останусь. Нужно звонить Владу. Как-то всё ему объяснить — и плевать, если сойду за сумасшедшую.

После моего безумного рассказа я услышала: «Выезжаю». Спасибо, боже, за прекрасного и понимающего мужа. Ни одного вопроса, просто «выезжаю». На сердце отлегло. Надо до вечера избавиться от домового, собрать вещи и валить отсюда.

Когда я вошла в дом, бабуля сидела за столом. Пила мирно чай и улыбалась.

— Всё прошло хорошо, я так понимаю? Ты договорилась?
— Договорилась, — загадочно сказала бабуля.
— Он уйдёт? Или что? Как договорилась?
— Уйдёт, теперь всё хорошо будет.

Ну, «хорошо» я явно ждать не буду — пора собирать вещи. Как ни странно, бабуля не возражала. Пока собирались, сделали уборку после ночного погрома. За делами наступил обед. Я уже вовсю висела на окнах, высматривая мужа.

— Бабуль, а как второй домовой в дом попал? Столько лет же не мог?
— Я уж потом вспомнила. Есть поверье: когда человека в ведьмовстве подозреваешь и проверить нужно, дождись, пока в дом зайдёт. Как зашёл, возьми нож или иголку, найди сучок на стене и воткни. Выйти не сможет, молить начнёт, на колени падать, чтоб отпустили, но сам вытащить не сможет. Так прадед и сделал, только в обратную сторону. Домовой войти не мог. Ты вчера иглу вытащила — вот так и получилось.
— Обалдеть история. Ты уж прости, бабуль, я ж не знала.
— Да что ты, никто не знал. Значит, суждено такому быть.

За окном зашумела машина. Влад. Наконец-то «здравствуй, дом, милый дом». Схватив чемоданы как пушинки, я неслась прочь из этого фэнтези.

— Бабуль, неси Ярика.

На улице, открыв багажник, стоял Влад — мой спаситель.

— А чайку попить?
— Ты вообще слушал, что я тебе рассказывала? Никакого «чайку», валим.

Пока Влад с недовольным лицом закидывал чемоданы, я укладывала Ярика в автомобильное кресло.

— Вы как доедете — позвоните обязательно.
— Конечно, бабуль. С тобой всё будет хорошо? Он, второй, ушёл?
— Ушёл. Мы договорились. Ой, чуть не забыла, — встрепенулась бабуля и побежала в дом. — Погодите, не уезжайте.

Я как на иголках, не хочу оставаться даже на одну лишнюю минуту. Слышу шаги из сеней. Бабуля выбегает с пакетом в руках.

— Носочков Ярику навязала да сандалики старые, но крепкие, ещё отца твоего. Возьми, они хорошие. Что им у меня пылиться? А Ярик подрастёт — износит.
— Бабуль, ну куда?
— Бери, бери. Пригодятся.
— Ой, ладно, давай. Влад, положи в багажник.
— Ты только в машине пакет не забудь, жалко же будет.
— Не забуду, обещаю. Всё, бабуль, пока-пока. Теперь уж ты к нам в гости, к тебе — не ногой. Ты уж прости.
— За что простить? Всё понимаю. Не естественно это для вас, молодых, городских. Езжайте с богом, в добрый путь.

Садясь в машину и глядя на бабулю, я ощущаю чувство вины — бросаю её тут с ночными чудовищами. Но, как она сказала: «Я договорилась». Будем надеяться, что так и есть.

Машина медленно отъезжала по старой грунтовой дороге. Баба Аня махала ей вслед. И только маленькая рыжая волосатая рука, держащая бежевый сандалик, виднелась через багажное окно автомобиля.