На сегодня хватит...

Кушетка холодная даже сквозь простыню. Он говорит — расслабьтесь, — а я не могу, потому что расслабиться — значит довериться чужим рукам, а я так не умею уже лет десять.

В кабинете пахнет спиртом и свежим халатом. За стеной — обычная поликлиника: скрипят стулья, бабушки ждут своей очереди, кто-то называет номер талона. А здесь — только кушетка, лампа и его руки.

Руки у него сухие. Короткие ногти, с одной стороны обкусаны — я замечаю это машинально и потом не могу забыть. Кольца нет. Он снял его перед сменой, я видела через приоткрытую дверь — положил в металлический лоток рядом с флаконом масла. Просто привычка, говорю я себе. Ничего больше.

Я лежу на животе, лицом в простыню, спина открыта.

— Здесь болит?

— Да.

— А здесь?

Молчу. Потому что здесь болит не так, как он думает.

Он давит ладонью на точку у основания позвоночника, и спина отзывается сухим щелчком. Вместе с ним что-то проваливается вниз, в живот — горячее и стыдное. Я закрываю глаза. Говорю себе: это просто нервы. Просто тело.

Но воображение меня не слушает.

Я представляю, как его рука не останавливается на пояснице. Как он вдруг перестаёт быть врачом — молча, без единого слова, как и всегда. Кушетка перестаёт быть кушеткой. Клеёнка липнет к животу и бёдрам — уже не от холода, а потому что я вспотела там, внизу, где не должна.

В голове его пальцы идут дальше, чем позволяет спина. Он разворачивает меня одним резким движением — без того равнодушия, с которым снимал кольцо. Теперь я лежу лицом вверх, простыня сбилась, и я не успеваю прикрыться. Он наваливается сверху всем весом, и его дыхание я слышу уже не у поясницы — у самого лица.

Я представляю, как он входит в меня сразу, без слов — будто это тоже часть лечения, просто другой приём. От этой мысли становится вдвойне стыдно и вдвойне хорошо. Каждое движение отдаётся в том же месте, где только что был щелчок — там, где сходятся все нервы, всё горячее. Я слышу его сбитое дыхание — совсем не докторское — и свой голос, которого никогда не позволю себе наяву.

В голове — жарко и подробно, до дрожи в бёдрах, которую я сдерживаю, сжимая колени под простынёй.

А в реальности — тишина. Только его пальцы идут вдоль спины, и моё сбитое дыхание, которое я списываю на боль.

— Всё, — говорит он. — На сегодня хватит.

Я сажусь, одёргиваю футболку, благодарю ровным голосом. Он моет руки над раковиной, не глядя на меня — уже думает о следующем пациенте. Это видно по тому, как быстро он тянется за карточкой.

В коридоре ждёт своей очереди тётка лет пятидесяти пяти с флаконом в сумке, поглядывает на часы. Обычный день, обычная поликлиника. Никто не знает, что случилось в кабинете номер четыре. Потому что ничего не случилось.

Домой я иду пешком, хотя обычно беру маршрутку. Потому что тому, что происходит внутри меня, нужна дорога подлиннее. Прохожу мимо аптеки, мимо площадки, мимо ларька, где обычно беру кофе — и не беру сегодня, потому что руки дрожат, и я боюсь, что кто-то заметит.

Дома никому не рассказываю. Записываю только для себя, в тетрадь, которую никто не видел с восемнадцати лет, три слова: «На сегодня хватит». И закрываю тетрадь, зная, что через неделю у меня снова приём.