Гнездо

Гнездо

Летучая мышь вынырнула из темноты, мелькнула на фоне гаснущего неба и сразу же пропала. Я проводил её взглядом с веранды, сжимая в руке стакан с бурбоном, и почувствовал, как правый глаз снова задёргался. Нервный тик, сказал мне доктор Парсонс. Хронический, неизлечимый.

Мне шестьдесят три, и я живу один в маленьком домике в Санта-Кларите, а последний раз выходил в магазин четыре дня назад. Рука, которой я держу стакан, мелко подрагивает. Она подрагивает всегда, ещё с две тысячи тринадцатого.

Запах цветущего жасмина доносится с соседского участка, смешиваясь с сухим привкусом каньонной пыли на зубах. Вечер выдался тихим, из тех, когда слышно, как за милю шуршат шины по Сьерра-Хайвей. Я сделал глоток, и бурбон обжёг горло привычным теплом, и именно в эту секунду, глядя в тёмное пятно, куда нырнула летучая мышь, я вспомнил. Нет, неправильно. Я не вспомнил. Я никогда не забывал. Просто иногда, в тихие вечера, когда тело расслабляется и контроль ослабевает, память поднимает со дна то, что я старательно топлю каждый день.

Я устроился диспетчером экстренной связи в две тысячи десятом. Колл-центр LAPD, Южный дивизион. Мне тогда стукнуло пятьдесят. За плечами двадцать лет в патрульной службе, раздробленное колено и развод, после которого Мэри забрала дочь в Портленд. Пуля разнесла суставную поверхность, и меня списали с улицы за стол, к монитору и гарнитуре. Впрочем, я не жаловался. К пятидесяти устаёшь от чужой крови.

> Последние восемь лет на улице я провёл в Юго-Восточном дивизионе, в группе по борьбе с наркотиками. Скид Роу. Наша задача была не ловить дилеров, так как их все равно ловили, а составлять карту. Кто поставляет прекурсоры. Где расположены подпольные лаборатории. Какие партии «льда» идут через мексиканскую границу, а какие варят прямо в подвалах на Ист-Сикст.

Я знал, что в палатке на углу Шестой и Сан-Педро метамфетамин продают не россыпью, а уже расфасованным в зип-пакеты, и что эту партию привезли не из Соноры, а сварили в автомастерской за два квартала.

Я знал запах «тины» до того, как он становился очевидным для санитарного патруля. Я знал лица постоянных клиентов, их клички, их норы. Эта информация оседала в рапортах и базах данных.

И через три года после моего ухода со службы, когда детектив Руис взял дело Луизы Фишер, он поднял архивные файлы по Скид Роу. Моя фамилия всплыла в двух десятках документов, связанных с наркотрафиком в этом квадрате. Руису нужен был консультант, который мог по одному виду зип-пакета и остаткам вещества определить происхождение товара и, возможно, выйти на дилера, снабжавшего Фишер.

Мой бывший начальник дал разрешение на контакт. Так я и оказался в той квартире. Не как диспетчер, не как коп, а как картограф местного ада. Но вначале был звонок…

Центр обработки вызовов занимал подвальный этаж административного здания на Саут-Сан-Педро-стрит. Потолок был низкий, бетонный, выкрашенный серой краской, которая местами вспучилась от влаги. Ряды терминалов, каждый с тремя мониторами. Над головой гудели трубки люминесцентных ламп, и этот гул, монотонный, на грани слышимости, врастал в черепную кость к концу двенадцатичасовой смены. Там всегда пахло кофе из автомата в коридоре, который варил что-то среднее между машинным маслом и собачьем дерьмом. Мы пили его литрами.

Работа диспетчера 911 устроена так, что ты принимаешь звонок, классифицируешь, заносишь в систему CAD, передаёшь на канал нужному подразделению. Звучит просто. Но между тобой и человеком на том конце провода нет ничего, кроме голоса. Ты не видишь его лицо. Не видишь, истекает ли он кровью или блюёт на пол. У тебя только звук, и ты учишься читать его, как сейсмограф читает подземные толчки. Частота дыхания. Паузы. Фоновые шумы. Ты слышишь плач ребёнка за стеной, и тебе нужно понять, это телевизор или ребёнок действительно плачет. Ты слышишь хлопок, и тебе нужно решить за полсекунды, это выстрел или захлопнутая дверь. Ошибёшься, кто-то умрёт.

Нас учили говорить ровно. Без эмоций. Протокол требовал так называемого «диспетчерского тона», выхолощенного, спокойного, как голос автоответчика. Мы ставили стену между собой и тем, что слышали. Я научился этому. Женщина, которая рыдает в трубку, потому что муж сломал ей руку. Адрес, код, тип вызова. Четыре-пятнадцать, бытовой конфликт. А когда снимаешь гарнитуру и выходишь покурить к мусорным бакам на задний двор, то снова становишься человеком. Или тем, что от него осталось.

И знаете, я проработал так три года, прежде чем раздался тот звонок.

Четырнадцатое мая, две тысячи тринадцатый. Вторник. Я помню день недели, потому что по вторникам у нас дежурила усечённая смена, шесть диспетчеров вместо восьми. Кондиционер в зале сломался ещё утром, и к десяти вечера воздух загустел настолько, что рубашка липла к спине. Я сидел на позиции четыре, потягивал уже третий стакан бурды из автомата и обрабатывал рутину. Код четыреста пятьдесят девять, проникновение в бакалейную лавку на Сентрал-авеню. Код пять-ноль-пять-ноль, бездомный буянит у Миссии Полуночной Звезды. Обычная ночь Южного Лос-Анджелеса, если обычным можно назвать город, где за сутки случается в среднем шесть убийств.

В двадцать два сорок шесть на моём мониторе высветился входящий. Номер, судя по коду, местный сотовый. Я принял вызов и произнёс стандартную формулу.

— Девять-один-один, оператор Новак. Что у вас произошло?

Несколько мгновений в трубке шумело. Не статика, а живой шум ночной улицы, отдалённый лай, низкий рокот грузовика, чьи-то шаги по бетону. И дыхание. Частое, рваное, через рот.

— Здравствуйте, меня зовут Роберт О'Браян.

Голос мужской, лет сорок пять или около того. Мягкий южный акцент, какой встречается у выходцев из Кентукки или Теннесси. Он растягивал гласные и глотал окончания, так что «О'Браян» прозвучало как «О'Бран».

— Я хочу сообщить… Господи… Я только что видел…

— Сэр, не торопитесь. Вы в безопасности?

— Да, я… Я на улице. Я стою на тротуаре. Никого рядом нет. Но эта штука…

Он сглотнул. Я слышал этот звук отчётливо.

— Какая штука, сэр? Назовите, пожалуйста, ваш адрес.

— Скид Роу. Ист-Сикст-стрит, дом двенадцать. Я шёл мимо, так как мне нужно на Сан-Педро к автобусной остановке. Я всегда хожу этой дорогой. Ну в общем, и вдруг из окна, из верхнего окна, вылетело… Оно вылетело, слышите?

— Что именно вылетело, сэр?

— Я не знаю, как это назвать. Оно выглядело как… как человек. Но не человек. У него крылья. И хвост. Оно спикировало вниз, пролетело прямо над моей головой. Я даже почувствовал ветер от него, от крыльев, слышите? А потом оно скрылось за крышами.

Я переключил микрофон в режим приглушённого фона и набрал код на CAD-терминале. Код четыреста пятнадцать, нарушение общественного порядка. Подкатегория: подозрительная активность. Район: Скид Роу.

— Сэр, вы уверены, что это не могла быть крупная птица или летучая мышь?

— Нет!

Он почти выкрикнул это.

— Нет, послушайте. Я знаю, как выглядят птицы. Я знаю, как выглядят летучие мыши. Это… Оно размером с человека. Может, больше. Оно тёмное, и оно двигается не так, как двигается птица. Оно складывало крылья, когда пикировало, а потом раскрывало их, и они… они не из перьев. Они другие.

Я молчал секунду. Фоном в наушниках щёлкнула клавиатура диспетчера Мартинеса на соседней позиции. Кто-то кашлянул.

— Вы употребляли сегодня алкоголь или какие-либо вещества, сэр?

— Нет! Чёрт возьми, я трезвый. Я просто шёл домой с работы. Я работаю ночным грузчиком на оптовом рынке, можете проверить.

— Хорошо, сэр. Вы не пострадали?

— Нет, оно меня не тронуло. Но я думал, оно нападёт. Оно прошло так низко… Я присел, закрыл голову руками, а когда поднял, его уже не видать.

— Вы можете определить, из какого окна оно вылетело?

Пауза. Я слышал, как он переминается с ноги на ногу. Подошвы шаркали по бетону.

— Шестой этаж, по-моему. Там окно распахнуто. И свет горит. Тусклый такой, желтоватый.

— Хорошо, мистер О'Браян. Я направляю на место патрульный экипаж. Пожалуйста, оставайтесь где находитесь и не приближайтесь к зданию. Офицеры прибудут в ближайшие минуты.

— Да. Да, только поторопите их, ладно? Я боюсь, что эта штука может вернуться.

Его голос дрогнул на последнем слове. Не истерика, не паника, а настоящий, глубинный ужас человека, который увидел что-то, чему не может найти объяснения. Я слышал тысячи испуганных голосов, и я научился отличать ложь, наркотический бред и реальный страх. Роберт О'Браян не врал и не бредил. Он верил в то, что говорил.

Я передал вызов на канал Юго-Восточного дивизиона и вернулся к рутине. Код один-восемь-семь на Мэйпл-стрит. Поножовщина у ликёрного магазина. Привычное дело.

Но голос О'Браяна зацепился за мои воспоминания и не отпускал.

***

То, что произошло дальше, я восстановил по кускам. Частично из рапортов, которые ещё не успели засекретить. Частично из разговоров с теми, кто побывал в той квартире. Частично из слов Дэвида Миллера, который рассказал мне всё за несколько недель до своей смерти, но об этом позже.

Патрульный автомобиль прибыл к двенадцатому дому на Ист-Сикст-стрит в двадцать два пятьдесят семь. Чёрно-белый «Краун Виктория» с эмблемой LAPD на дверце. Два офицера. Сержант Маркус Хейс, сорок восемь лет, двадцать один год в департаменте. И офицер Дэвид Миллер, тридцать два, пять лет на службе.

Санта-Ана дул в ту ночь. Сухой, горячий ветер из пустыни, который скатывается через перевалы Сан-Габриэль и превращает Лос-Анджелес в духовку. Старожилы говорят, что Санта-Ана сводит людей с ума. Статистика это подтверждает. В дни Санта-Аны количество вызовов на линию 911 вырастает на четверть. Домашнее насилие, поджоги, психотические эпизоды. Город скрипит зубами под этим ветром в буквальном смысле этого слова.

Скид Роу в полночь… это Скид Роу. Несколько кварталов в самом сердце Даунтауна, зажатых между финансовым районом и Литл-Токио, где тротуары превращаются в палаточные лагеря, а запах нечистот, застарелой мочи и метамфетамина, плотно висит в воздухе. Ряды синих и серых палаток тянулись вдоль Ист-Сикст-стрит, как огромные личинки, шевелящиеся изнутри. Между ними бродили люди, потерявшие дом, рассудок, имя. Кто-то бормотал, обращаясь к невидимому собеседнику. Кто-то спал, свернувшись на картонке. Кто-то стоял неподвижно, глядя в стену, и фонарный свет отражался в его зрачках, как в стеклянных шариках.

Дом двенадцать представлял собой шестиэтажное кирпичное здание, выстроенное в двадцатых годах прошлого века, когда этот район ещё не скатился в ад. Когда-то здесь располагался отель «Кларемонт», потом ночлежка, потом сквот. К две тысячи тринадцатому здание числилось жилым домом, хотя «жилым» его можно было назвать лишь с натяжкой. Облупившийся фасад, пожарные лестницы в ржавых потёках, окна, заколоченные фанерой через одно. На первом этаже размещался магазин «99 центов», с затянутой решёткой витриной. Парадная дверь не запиралась, потому что замок выломали года три назад, и никто не утруждал себя ремонтом.

Роберт О'Браян стоял на тротуаре через дорогу. Хейс описал его в рапорте как «белого мужчину среднего телосложения, примерно сорок пять лет, в рабочей куртке и джинсах, без видимых признаков интоксикации». О'Браян подошёл к машине, на ходу запихивая телефон в карман.

— Слава богу, вы приехали, — проговорил он, и его голос, тот самый голос, который я слышал десять минут назад через гарнитуру, прозвучал глуше, сдавленнее. — Оно вылетело оттуда. Вон то окно, видите? Шестой этаж, второе слева. Свет ещё горит.

Хейс поднял голову. Миллер тоже. Окно на шестом этаже действительно светилось тусклым охряным пятном. Створки распахнуты, занавески, если они когда-то имелись, отсутствовали.

— Вы уверены, сэр? — спросил Хейс, и в его тоне, по словам Миллера, звучала та вежливость, которую копы приберегают для людей, чьи показания не стоят бумаги, на которой они записаны.

— Я не сумасшедший, — ответил О'Браян, тряся головой и сжимая кулаки. — Я не употребляю наркотики, я не пью. Я видел то, что видел. Пожалуйста, проверьте ту квартиру.

Хейс переглянулся с Миллером. Миллер едва заметно пожал плечами. Рутинная проверка, ничего сложного. Поднимутся, посмотрят, спустятся, напишут в рапорте «подозрительная активность не обнаружена» и поедут дальше.

— Хорошо, сэр. Подождите здесь, мы проверим. Никуда не уходите, нам нужно будет зафиксировать ваши показания.

О'Браян кивнул и отступил к стене соседнего дома, прижавшись спиной к кирпичной кладке. Ветер Санта-Ана гнал по тротуару обрывки газет, пластиковые пакеты, невесомый мусор, который шуршал, как тысяча мелких лапок.

Они вошли в подъезд. Лифт, разумеется, не работал. Лестничная клетка встретила их видом потрескавшейся штукатурки и вонью чего-то кислого, органического. На стенах виднелись граффити, слой поверх слоя, теги банд, ругательства, нечитаемые каракули. Под ногами хрустело битое стекло. На третьем этаже из-за двери доносились приглушённые звуки телевизора, где диктор бубнил прогноз погоды. На пятом кто-то надрывно кашлял, долго и мокро, как будто лёгкие превратились в губку.

Шестой этаж. Коридор, освещённый единственной лампочкой, которая горела вполнакала и отбрасывала желтоватый, болезненный свет. Четыре двери, две по каждой стороне. Квартира, из окна которой, по словам О'Браяна, вылетело «существо», находилась в конце коридора, дальняя левая.

Хейс постучал. Три удара костяшками по деревянной филёнке, тяжёлых и властных, как стучат только полицейские.

— Полиция Лос-Анджелеса! Откройте дверь!

Ответом им был лишь свист ветра в разбитом оконном проёме за спиной. Но дом вокруг жил своей уродливой жизнью. Снизу, со стороны лестничного пролёта, долетел пронзительный женский визг, тут же переросший в истеричную, матерную перепалку. За соседней дверью справа кто-то глухо, ритмично бился, то ли в конвульсиях, то ли в наркотическом угаре. А через этаж надрывно, до хрипа выл запертый пёс. Весь этот многоголосый гул нищеты и безумия давил на уши, делая паузу ещё более зловещей.

Хейс постучал снова. Подождал десять секунд, а потом положил ладонь на дверную ручку. Та легко подалась вниз, и дверь приоткрылась с тихим скрипом петель.

— Полиция! Есть кто дома?

Миллер расстегнул кобуру. Хейс уже держал свой «Глок-22», направив ствол вниз, вдоль бедра. Стандартная процедура.

Они вошли, и квартира открылась им коротким коридором, заваленным вещами так, что пройти можно было только боком. Картонные коробки, холсты без рам, прислонённые к стене стопками, полиэтиленовые мешки с тряпьём. Под ногами шуршали газеты, листы бумаги, перекатывались засохшие тюбики краски. Воздух в коридоре стоял неподвижный и густой, так как Санта-Ана сюда не добирался. Пахло неприятно, сладковато, тяжёлым, как перезревший фрукт, который уже начал подгнивать.

Сквозь эту сладость пробивалась нотка химии, чуть едкая, синтетическая вонь, знакомая любому копу, работавшему на улицах Южного Централа. Так пахнет «тина», дешёвый уличный мет, который варят прямо в кухонных раковинах из аптечного сиропа от кашля и литиевых батареек.

Хейс вошёл первым. Миллер прикрывал сзади, держа фонарь в левой руке, а «Глок», в правой. Они двигались след в след, стараясь не наступать на разбросанный хлам. В таких притонах под слоем газет часто прячутся использованные шприцы, способные пробить подошву берца.

Луч фонаря скользнул по стенам коридора, по потолку, где штукатурка вспучилась и осыпалась пластами, обнажив решётку дранки. На стене кто-то нарисовал углём контур человеческой фигуры, вытянутой, непропорциональной, с руками, свисающими ниже колен. Рисунок выглядел как детская каракуля, но от него тянуло чем-то тошнотворным, чем-то, что Миллер потом не мог описать словами.

Планировка квартиры оказалась простой. Коридор вёл в гостиную. Слева кухня, справа ванная, а в глубине, за дверным проёмом без двери, спальня. Они начали с гостиной.

Гостиная служила одновременно мастерской. Вдоль стен на полу, на стульях, на продавленном диване громоздились холсты. Десятки холстов. На некоторых красовались вполне обычные городские пейзажи. Мосты, переулки, палаточные лагеря Скид Роу. Другие выглядели абстрактно. Беспорядочные пятна цвета, мазки, потёки. А третьи…

Миллер рассказывал мне потом, что именно при взгляде на эти третьи холсты он впервые почувствовал, как что-то внутри него сместилось. Не страх, нет. Ощущение было ближе к тому, когда стоишь на краю высокого обрыва и заглядываешь вниз. Глаза видели краски на холсте, а мозг отказывался собирать их в единый образ.

На столе у окна лежали конверты, квитанции, просроченные счета. Имя адресата: Луиза М. Фишер.

Хейс осмотрел кухню. Грязная посуда в раковине, покрытая зеленоватой плёнкой плесени. Холодильник гудел натужно, как умирающее животное. На столешнице стояла кружка с окаменевшим чайным пакетиком и крошечный пластиковый зип-пакет с остатками мутных, похожих на колотый лёд кристаллов. Метамфетамин, «лёд», определил Хейс. Он не стал прикасаться к улике, а лишь зафиксировал её взглядом. Для рапорта всё равно придётся вызывать криминалистов с экспресс-тестами. Ванная пустая, зеркало над раковиной треснуло наискось.

Оставалась ещё спальня, которую следовало проверить.

Запах усилился, когда они подошли к проёму. Сладость стала гуще, плотнее, и медная нота проступила отчётливее. Миллер сказал мне потом, что это напоминало запах мясного прилавка, если бы мясо на нём начало тухнуть. Горло перехватило, и он машинально потянул ворот рубашки, как будто это могло помочь.

Хейс вошёл первым. Фонарь в одной руке, пистолет в другой. И остановился. На кровати, на скомканных простынях непонятного цвета, лежала женщина. Миллер увидел её из-за плеча Хейса и сначала подумал, что это манекен, реквизит, чья-то нездоровая шутка. Потому что тело выглядело неправильно. Оно выглядело так, словно его выжали, как мокрую тряпку, вывернули наизнанку и высушили на солнце. Кожа обтягивала кости без всякого намёка на плоть, мышцы, жир, органы. Как пергамент, натянутый на каркас. Запавшие глазницы, разинутый рот, в котором зубы оскалились неестественно длинными из-за того, что дёсны усохли и обнажили корни. Пальцы были скрючены, ногти впились в ткань простыни. Волосы, тёмные, спутанные, раскинулись по подушке. Единственное, кстати, что выглядело нетронутым, живым, словно они продолжали расти после того, как всё остальное прекратило существование.

Лицо. Миллер не мог забыть лицо. Он говорил мне, что мумифицированные останки обычно выглядят как воск, нейтрально, без выражения. Но лицо Луизы Фишер сохранило гримасу. Не страх, не боль, а что-то среднее между экстазом и безумием. Рот раскрыт не в крике, а как будто она пыталась вдохнуть что-то невидимое, впустить в себя. Брови приподняты, морщины на лбу. Она умерла не сопротивляясь.

На прикроватной тумбочке горел ночник с жёлтым абажуром. Тусклый конус света падал на лицо мертвеца, и тени в глазницах шевелились при малейшем движении воздуха.

Хейс опустил пистолет. Миллер слышал, как сержант сглотнул, тяжело и медленно, словно проталкивал через горло кусок стекла. За двадцать один год Хейс видел тела, разорванные очередью из автомата, видел жертв пожаров, обугленные до неузнаваемости, видел трупы бездомных, пролежавшие в канавах неделями. Но это выходило за рамки его опыта.

— Господи, — выдавил единственное слово Хейс.

Миллер отвёл луч фонаря от кровати и направил в угол комнаты. И замер.

В дальнем углу, за массивным платяным шкафом, отодвинутым от стены на пару футов, располагалось нечто. Нечто, чему Миллер в первый момент не смог подобрать названия. Это выглядело как нарост, как опухоль, выросшая из самого здания. Масса высотой по пояс, неправильной формы, слепленная из материала, который при ближайшем рассмотрении оказался органическим. Хитиновые пластины, матовые, цвета кости, перемежались прядями человеческих волос, вплавленных в структуру, как арматура в бетон. Ошмётки ткани, фрагменты картона, мелкие кости, грызунов и птиц, торчали из поверхности, покрытой плёнкой засохшей слизи. Сама слизь поблёскивала в свете фонаря, маслянистая, с перламутровым отливом.

Запах исходил отсюда. Медь, гниющие фрукты и горелый пластик. Миллер почувствовал, как к горлу подкатывает волна тошноты, горячая, неудержимая. Он отвернулся и несколько секунд стоял, упершись рукой в дверной косяк, дыша через рот. Хейс за его спиной молча смотрел на гнездо. Именно это слово пришло в голову обоим. Гнездо. Потому что оно напоминало гнездо, свитое чем-то, что использовало вместо веточек и перьев совсем другой материал.

— Вызывай подкрепление, — произнёс Хейс негромко.

Миллер поднёс рацию к губам и нажал кнопку передачи. Палец соскользнул, потому что рука стала мокрой. Он нажал снова.

— Диспетчер, здесь юнит семь-Адам-тридцать один, мы на Ист-Сикст, дом двенадцать, квартира шесть-Би. Код один-восемь-семь. Обнаружено тело. Нужна группа криминалистов и коронер.

Через пятнадцать минут здание оцепили. Приехали ещё два экипажа, а за ними, фургон криминалистической лаборатории LAPD. Хейс и Миллер вышли на улицу и стояли у машины, не глядя друг на друга. Хейс курил, но сигарета в его пальцах дрожала. Миллер сидел на капоте и просто рассматривал свои ладони.

О'Браян всё ещё находился у стены напротив. Он видел суету, мигалки, людей в форме и понял, что в квартире нашли нечто серьёзное. Мужчина подошёл к Миллеру.

— Что там? — спросил О'Браян. — Вы нашли его? То существо?

Миллер поднял голову. В свете уличного фонаря лицо О'Браяна выглядело серым, каким-то смятым.

— Нет, сэр. Мы нашли женщину. Мёртвую.

О'Браян прижал ладонь ко рту. Постоял так несколько секунд, потом медленно опустил руку.

— Это оно её убило?

— Мы пока ничего не знаем, сэр. Вам нужно будет дать показания детективам. Подождите здесь.

О'Браян кивнул и отступил на прежнее место у стены. Он простоял там ещё два часа, пока детективы из отдела убийств не сняли с него показания. Потом его отпустили.

Через четверо суток Роберт О'Браян скончался.

***

Историю Луизы Фишер собирали по частям, как мозаику, где половина фрагментов потеряна, а оставшиеся не стыкуются друг с другом.

Ей на момент гибели было тридцать два. Родилась и выросла в Кэмдене, штат Нью-Джерси, городе, который несколько раз подряд признавался самым опасным в Соединённых Штатах. Мать работала санитаркой в доме престарелых, а отца Луиза не знала. В детстве она рисовала на всём подряд, на полях учебников, на стенах, на бумажных пакетах из-под продуктов. Учитель в средней школе заметил её способности и помог оформить заявку на стипендию в Школу дизайна Парсонса в Нью-Йорке. Луиза не прошла, и поэтому подала заявку в Институт искусств в Филадельфии, не прошла снова. Перебралась в Лос-Анджелес в две тысячи одиннадцатом, где снимала койку в общежитии для бездомных, подрабатывала в основном оформителем витрин и писала картины, которые никто не покупал.

Метамфетамин появился в её жизни зимой две тысячи двенадцатого. На Скид Роу «лёд» можно было достать в каждой третьей палатке, за гроши. Он давал эйфорию, обострённое восприятие цвета и формы, бессонницу на трое суток и ощущение, что мир наконец-то обрёл резкость. Для художника, отчаявшегося и голодного, это звучало как сделка с дьяволом. Вероятно, так оно и оказалось, только дьявол пришёл не в метафизическом, а в совершенно буквальном смысле.

В её квартире нашли четыре тетради. Обычные, в клетку, с логотипом «Dollar Tree» на обложке. Дневники. Записи начинались с января две тысячи тринадцатого и обрывались за неделю до смерти. Почерк Луизы менялся от страницы к странице. Сначала аккуратный, мелкий, а потом всё размашистее, нервнее, с провалами, когда строчки наезжали друг на друга, а слова сокращались до первых букв.

Миллер пересказал мне некоторые записи по памяти. Я запомнил пару.

«Оно приходит ночью. Не через дверь. Через окно. Я оставляю створки открытыми, потому что оно просило. Оно не говорит словами. Оно говорит картинками. Когда оно рядом, я вижу его мир. Металлические реки, башни из камня, который дышит. Багровое небо. Мне не страшно. Мне красиво. Я рисую то, что оно показывает. Я никогда такого не видела. Оно забирает немного. Совсем немного. Я почти не чувствую».

А вот в другой записи, почерк уже неразборчив, буквы наползают друг на друга.

«Сегодня я смотрела в зеркало. У меня выпал зуб. Передний, верхний. Просто выпал, когда я чистила. Десна не кровоточила. Она была сухая. Как бумага. Я потрогала остальные, два шатаются. Оно говорит, что кости ему не нужны. Только то, что жидкое. Я стала меньше. Я помещаюсь в собственное платье с запасом. Скоро, говорит оно, я стану лёгкой. И тогда мы полетим».

При вскрытии судмедэксперт округа Лос-Анджелес установил, что тело Луизы Фишер содержало менее восьми процентов жидкости от нормы. Кровь, лимфа, спинномозговая жидкость, всё высосано. Внутренние органы превратились в сухие, хрупкие оболочки, как скорлупки. В мягких тканях шеи, чуть ниже левого уха, обнаружилось круглое отверстие диаметром около сантиметра с ровными, аккуратными краями, как будто проделанное хирургическим инструментом. Вокруг отверстия кожа потемнела, приобрела лиловый оттенок. Судмедэксперт взял мазок из раневого канала. В биоматериале обнаружились следы неизвестного фермента, органического соединения, которое не соответствовало ни одному каталогизированному веществу. Результаты анализа засекретили.

Метамфетамин в крови Луизы присутствовал в количестве, соответствующем дозе, принятой за несколько часов до смерти. Но метамфетамин не высасывает из человека четыре с половиной литра крови. Метамфетамин не строит гнёзда из хитина и человеческих волос.

Роберт О'Браян умер восемнадцатого мая в отделении интенсивной терапии госпиталя LAC+USC. Причина смерти в медицинском заключении: «полиорганная недостаточность неустановленной этиологии». По словам медсестры, с которой Миллер разговаривал неофициально, последние сутки жизни О'Браян провёл в состоянии острого, некупируемого психоза. Он кричал, что «они смотрят сквозь стены». В какой-то момент, воспользовавшись секундной потерей бдительности санитаров, он голыми пальцами извлёк себе оба глазных яблока, потому что «не мог перестать видеть». Только после этого его намертво привязали ремнями к кровати.

Миллер слушал её, лениво помешивая остывающий кофе пластиковой палочкой. Его лицо не дрогнуло. Дело было не его, отчёты писать не ему, а потому чужое безумие вызывало у него лишь вялый профессиональный интерес.

— Надо же, — сухо хмыкнул он, глядя в окно. — И ведь не поленился. Это же какая сила воли нужна, чтобы самому себе пальцами глазные мышцы порвать. Вы там ему успокоительное вообще кололи или только чистым физраствором?

Я узнал об этом позже. В тот момент, сидя за своим терминалом в подвале на Саут-Сан-Педро-стрит, я не думал ни о Луизе Фишер, ни о Роберте О'Браяне. Я обрабатывал очередной вызов, очередной код, очередной крик в наушниках. Звонок О'Браяна затерялся в потоке, как камешек на дне реки.

А потом меня попросили приехать на место. Не как диспетчера. Как бывшего патрульного, который двадцать лет работал в этом районе и мог, по мнению детектива Руиса, «помочь с контекстом». Руис занимался делом Фишер, и ему требовался человек, знающий Скид Роу. Я приехал на следующий день после обнаружения тела, пятнадцатого мая, около полудня.

Квартиру ещё не опечатали. Криминалисты сняли отпечатки, собрали образцы, увезли тело. Остались меловые контуры, жёлтая лента и запах, тот самый запах, который впитался в стены и мебель и не хотел уходить.

Я осмотрел гостиную. Руис показал мне холсты, те самые, третьи. Они стояли вдоль стены, прикрытые простынёй, и когда он откинул ткань, я увидел их.

Их набралось штук пятнадцать или около того. Одни маленькие, не больше альбомного листа. Другие, пять на шесть с половиной футов, в самодельных рамах из реек. И на каждом, в центре или на периферии, присутствовало Существо.

Оно не поддавалось описанию в привычных терминах. Я понимаю, как нелепо это звучит, мужчина шестидесяти трёх лет, бывший коп, бывший диспетчер, говорит «не поддавалось описанию». Но это правда. Глаз видел фигуру, вертикальную, антропоморфную, с конечностями, с головой, с чем-то, что можно принять за крылья, сложенные за спиной. Мозг принимал эту информацию и тут же отбрасывал, потому что пропорции существа не складывались в целое. Руки слишком длинные. Или нет, не руки, а нечто, выполняющее функцию рук. Голова слишком вытянутая, уродливая, как если смотреть на изображение через кривое зеркало.

Цвет кожи существа менялся от холста к холсту. На одних оно казалось тёмно-серым, на других отливало металлом, как расплавленный свинец. Глаза, если это глаза, размещались не парно, а россыпью, и каждый светился собственным оттенком белого, от молочного до голубоватого. Хвост, длинный, гибкий, с утолщением на конце, обвивал ноги или исчезал с края холста.

Но самое тяжёлое, так это пейзаж. Фон, на котором существо обитало, представлял собой мир, работающий по иным законам. Гигантские каменные структуры, выраставшие из болотистой почвы, не стояли, а текли, перетекали друг в друга, как будто камень обладал свойствами жидкости. Небо, если это можно назвать небом, клубилось, закручивалось в воронки, и свечение, исходившее из-за облаков, не давало света, а поглощало его, создавая ощущение давления, нависшей массы, готовой обрушиться. У подножия структур текла река, но не вода, а тяжёлый, слоистый поток, который казался жидким металлом, и от него на холсте исходило ощущение холода, хотя холст, разумеется, не мог передавать температуру. Тёмные заросли, переплетённые лианами цвета запёкшейся крови, заполняли нижнюю часть композиции.

Я смотрел на это не больше минуты. Может, полторы. И в какой-то момент мне показалось, что линии на холсте сдвинулись. Не резко, нет, а медленно, на границе периферийного зрения, где глаз ещё ловит движение, но мозг не успевает его зафиксировать. Я моргнул. Линии замерли. Я повернул голову, и в тот момент, когда холст оказался в боковом зрении, движение возобновилось. Лианы шевельнулись. Река качнулась.

Я отвёл взгляд. Руис стоял рядом, скрестив руки на груди.

— Мерзость, правда? — произнёс он.

Я кивнул.

— Криминалисты говорят, краска обычная. Акрил, масло. Ничего особенного.

Краска обычная. Но то, что она изображала, обычным не назовёшь.

Мы пробыли в квартире около получаса. Когда вышли на улицу, я заметил, что у меня идёт кровь из носа. Тонкая, тёмная струйка, стекающая по верхней губе. Я вытер её тыльной стороной ладони и списал на сухой воздух и Санта-Ану. Правда, это повторилось на следующий день. И через день. И потом стало нормой.

***

В последующие недели дело Луизы Фишер тихо увяло. Не закрыто, нет. Официально оно оставалось открытым, числилось в базе данных LAPD как «смерть при невыясненных обстоятельствах». Но никто им не занимался. Детектив Руис получил новое задание, потом ещё одно, а потом и вовсе ушёл на больничный с хроническими мигренями, которые не поддавались лечению. Он вернулся через месяц, отработал ещё полгода и перевёлся в Бейкерсфилд, подальше от Лос-Анджелеса.

Картины исчезли. Просто исчезли. Миллер пытался выяснить, куда их отправили, и наткнулся на стену молчания. В хранилище улик их не числилось. В лабораторию они не поступали. Дневники Луизы тоже пропали. Гнездо, по словам криминалистов, «утилизировали как биологически опасный материал». Образцы слизи и фермента из раны на шее Луизы ушли «в федеральную лабораторию для дальнейшего анализа». Результаты так и не вернулись.

Я продолжал работать. Принимал звонки, заносил коды, передавал на каналы. Но что-то изменилось. Правый глаз начал подёргиваться. Сначала редко, раз или два в день, потом чаще. К осени две тысячи тринадцатого дёргался почти непрерывно, мелкой, изводящей вибрацией, от которой правая половина поля зрения слегка расплывалась. Офтальмолог диагностировал блефароспазм. Невролог назначил МРТ и нашёл «мелкоочаговые изменения в белом веществе правой височной доли», что означало, по его выражению, «микрососудистую дисфункцию». Звучало безобидно, но ощущалось иначе.

Я стал плохо спать. Не бессонница в классическом смысле. Я засыпал нормально, но просыпался в три или четыре утра от ощущения, что кто-то стоит в углу спальни. Не от звука, не от движения, а от давления. Физического давления внимания, направленного на меня из темноты. Я включал свет. Угол был пуст. Я выключал свет и лежал, глядя в потолок, пока за окном не начинало светать.

Иногда, на грани сна и яви, я видел пейзаж. Тот самый. Каменные структуры, текущие, как воск. Небо, скрученное в воронку. Реку из жидкого металла. Лианы цвета запёкшейся крови. Изображение длилось долю секунды, вспышкой, а потом рассеивалось, оставляя во рту привкус меди.

Я посмотрел на те холсты одну минуту. Может, полторы. Этого хватило.

Маркус Хейс уволился из полиции в ноябре две тысячи тринадцатого. Двадцать один год выслуги, полная пенсия. Официальная причина: «состояние здоровья». Я попытался связаться с ним через полгода. Трубку взяла его жена и сообщила, что Маркус не разговаривает. Не отказывается, не молчит из упрямства. Просто перестал говорить. Сидит в кресле у окна и смотрит во двор. А иногда что-то рисует. Она нашла стопку этих рисунков в ящике стола. На каждой, кривыми, детскими штрихами, контур крылатой фигуры.

Дэвид Миллер держался дольше. Он продолжал работать патрульным, но коллеги замечали перемены. Он похудел. Стал нервным, дёрганым. Начал носить тёмные очки даже в помещении, объясняя это светочувствительностью. Один из его напарников рассказал мне, что Миллер на дежурстве несколько раз останавливал машину, выходил на обочину и стоял, глядя в небо, минут по десять. Когда его спрашивали, что он высматривает, он отвечал: «Проверяю».

В феврале две тысячи четырнадцатого он позвонил мне. Голос ровный, спокойный.

— Новак, нам нужно поговорить. Лично. Не по телефону. Знаешь закусочную на углу Фигероа и Авеню-двадцать шесть?

Забегаловка на углу Фигероа и Авеню-двадцать шесть, мексиканская кухня, пластиковые столы, телевизор без звука в углу. Я приехал через час. Миллер уже сидел в дальней кабинке, спиной к стене, лицом ко входу. Привычка копа.

Он сильно сдал. Череп обтягивала кожа, под очками, которые он не снял, угадывались мешки. Перед ним стояла чашка кофе, к которой он не притронулся. На столе лежал манильский конверт, толстый, набитый бумагами.

— Ты тоже видишь? — спросил он вместо приветствия.

Я сел напротив. Официантка принесла мне сок.

— Что именно? — переспросил я, хотя знал ответ.

— Пейзаж. Когда закрываешь глаза. Или перед сном. Камни, которые текут. Небо, которое давит. Реку.

Я промолчал. Это означало «да».

Миллер снял очки. Я увидел его глаза и с трудом заставил себя сидеть спокойно, не дёрнуться. Белки пожелтели, а зрачки, оба зрачка, приобрели неправильную форму. Не круглую, а чуть вытянутую горизонтально. Он заметил мою реакцию.

— Окулист говорит, что это колобома, врождённый дефект, якобы просто раньше не замечали, — произнёс Миллер с горькой усмешкой. — Но я знаю, что у меня раньше зрачки нормальные были. Я в армии медкомиссию проходил, всё проверяли. Это после той квартиры.

Он подвинул конверт через стол.

— Это копии. Мой приятель работает аналитиком в местном отделении ФБР. Я попросил его пробить дело Фишер по федеральным базам. Оно там числится, Новак. Только не как убийство. Как «инцидент с высоким уровнем угрозы», что бы это ни значило. Федералы забрали улики. Картины, дневники, образцы, гнездо. Всё.

Я протянул руку к конверту. Миллер накрыл его ладонью.

— Подожди. Сначала выслушай. Через неделю после того, как забрали улики, ФБР провело рейд. Не у нас, не в квартире Фишер. На складе. Промышленная зона в Верноне. Они искали наркоторговцев, по крайней мере, так значилось в ордере. Но нашли кое-что другое.

Он поднял чашку, сделал глоток, поморщился.

— Они нашли второе гнездо, Новак. Больше первого. Намного больше. И они нашли яйца. И людей, двоих, живых, но в коме. Наркоманы со Скид Роу, которых никто не искал. И они нашли его.

— Существо? — прозвучал хрипло мой голос.

— Да. То самое. Или другое, такое же. Оно летало под крышей склада. Они открыли огонь. Девятимиллиметровые, дробовики, всё, что имелось. Попали. Несколько раз попали. И тогда оно…

Миллер замолчал. Он потёр виски обеими руками, медленно, как будто пытался стереть что-то с кожи.

— Оно растворилось. Не улетело, не убежало. Растворилось в воздухе. И на том месте, где оно стояло… нет, висело… на мгновение открылось что-то. Дыра. Разрыв. Как если бы ты порвал бумагу, а за бумагой не стена, а…

— Пейзаж, — закончил я.

Миллер кивнул.

— Тот самый. С картин Фишер. Агенты видели его несколько секунд, потом разрыв закрылся. Схлопнулся, как будто ничего не произошло. Но те, кто видел, те, кто находился рядом…

Он не договорил. Он не сумел.

Я открыл конверт. Внутри лежали ксерокопии, бледные, местами нечитаемые. Шапка первой страницы: «Федеральное Бюро Расследований. Отчёт об инциденте. Гриф: Конфиденциально». Дата: 28 мая 2013 года. Место: склад в промышленной зоне Вернона, округ Лос-Анджелес.

Я прочитал их тем вечером, дома, сидя за кухонным столом. Рука с конвертом тряслась.

— Они не убили его, Новак, — произнёс Миллер, когда я убирал конверт в карман куртки. — Они стреляли, попали, и оно ушло. Обратно. Туда. Но оно вернётся. Оно уже бывало здесь раньше. Фишер рисовала его месяцами, оно жило в её квартире, питалось ею. Оно приручило её, как мы приручаем скот. А склад с яйцами… Новак, они не уничтожили яйца. Они их забрали. Для изучения.

Он посмотрел на меня глазами с необычными зрачками, и в его взгляде я увидел не безумие, а ясность, страшную, отчётливую ясность человека, который понял что-то, чего понимать не следовало.

— Они начали его кормить, — проговорил он. — Они используют тех, кого никто не хватится. Бездомных, наркоманов. Скид Роу, Новак. Целый район, полный людей, которых не существует ни в одной базе данных. Идеальный корм.

Я хотел возразить. Хотел сказать, что это паранойя, что болезнь разрушает его рассудок, что документы могут оказаться подделкой. Но кровь из моего носа капала на салфетку, которую я прижимал к лицу, и правый глаз дёргался так сильно, что правая половина забегаловки плыла и расслаивалась.

Через три недели Дэвид Миллер скончался. Аневризма мозга. Ему исполнилось тридцать три.

***

Я читал отчёт много раз. Десятки раз. Некоторые фрагменты запомнил наизусть, хотя предпочёл бы забыть. Язык документа, сухой, казённый, лишённый эмоций, делал содержание ещё чудовищнее. Ужас, изложенный канцелярским слогом, звучит убедительнее, чем художественный вымысел, написанный автором.

Группа из девяти агентов прибыла на объект в четыре тридцать утра двадцать первого мая. Командовал операцией специальный агент Рональд Чен, двадцать лет в Бюро, специализация, организованная преступность и наркотрафик. Формальным основанием для рейда служил ордер на обыск в связи с подозрением в хранении и распространении веществ. Склад находился под наблюдением два месяца. За это время зафиксировали нерегулярные визиты неустановленных лиц, преимущественно в ночное время. Входили, но не выходили. Или выходили через другие выходы, которых на плане здания не значилось.

Склад представлял собой одноэтажное кирпичное строение с плоской крышей и высокими потолками, примерно сорок футов. Бывшее хранилище текстильной фабрики, заброшенное с девяностых. Ржавые рольставни, бетонный пол, стальные фермы под крышей. Окна заложены шлакоблоками, внутрь дневной свет не проникал.

Агенты вскрыли главные ворота и вошли двумя группами, по четыре и пять человек. Стандартное построение. Налобные фонари, бронежилеты, штурмовые винтовки M4 и дробовики Remington 870. Первое, что они отметили, так это температуру. Внутри склада воздух оказался на пятнадцать градусов холоднее, чем снаружи, при том что май в Лос-Анджелесе, да ещё во время Санта-Аны, означает тридцать пять в тени. В здании не функционировали ни кондиционеры, ни вентиляция. Источник холода не установлен.

Второе: запах. Агент Чен описал его в отчёте как «интенсивный органический запах неопределённого происхождения, вызывающий рвотный рефлекс». Перезревшие фрукты, медь и горелый пластик. Я узнал этот набор. Квартира Луизы Фишер пахла точно так же, только слабее.

Третье: звук. Низкий, ритмичный гул, на пороге слышимости, который ощущался не ушами, а всем телом. Как если бы под бетонным полом работал огромный генератор, только никакого генератора там не имелось.

Группа «Альфа» двинулась вдоль левой стены. Группа «Браво», вдоль правой. В центре склада обнаружили скопление предметов, которое в отчёте обозначено как «биологическая структура номер один». Гнездо. Диаметром около тринадцати футов, высотой около шести с половиной. По описанию, оно выглядело как увеличенная копия того, что нашли в квартире Фишер. Хитиновые пластины, человеческие волосы, фрагменты одежды, кости. Но масштаб иной. Если гнездо в квартире напоминало осиное, то это скорее термитник. Или кокон.

Внутри и вокруг гнезда располагались «объекты сферической формы, диаметром от шести до десяти дюймов, с полупрозрачной оболочкой, содержащей биологическую субстанцию». Яйца. Агент Чен насчитал семь штук. Некоторые пульсировали. Он употребил именно это слово: «пульсировали».

В восточной части склада, у стены, на бетонном полу лежали два человека. Мужчина и женщина, оба в одежде бездомных, грязные, истощённые. Глаза открыты, зрачки расширены до предела, реакция на свет отсутствует. Пульс нитевидный, дыхание поверхностное. Кома. На шее каждого, чуть ниже левого уха, круглое отверстие с ровными краями, идентичное тому, что обнаружили у Луизы Фишер. Но в отличие от Луизы, эти двое ещё жили. Существо питалось ими, но не до конца. Порционно.

Агент Чен вызвал медицинскую бригаду и приказал группе «Браво» обеспечить периметр. Группа «Альфа» продолжила осмотр.

В этот момент агент Паркер, замыкающий группы «Альфа», поднял голову и направил фонарь вверх, под крышу.

Оно висело на стальной ферме, вцепившись в перекладину чем-то, что агент Паркер описал как «верхние конечности с удлинёнными фалангами». Крылья сложены за спиной. Хвост обвивает ферму. Кожа металлического оттенка, отражающая свет фонаря рассеянным, тусклым мерцанием. Глаза, множество, россыпь белых точек разной интенсивности, смотрели вниз.

Паркер закричал. В отчёте это названо «голосовым сигналом тревоги». Миллер, пересказывая мне со слов своего человека в ФБР, употребил слово «закричал».

Паркер закричал, и существо упало с фермы. Не спрыгнуло, не спланировало, а упало, как камень, а буквально в футе от пола раскрыло крылья, и удар воздуха от размаха опрокинул двоих агентов на бетон.

Огонь открыли все, кто имел прямую линию прицеливания. Пять стволов. М4, дробовики, штатные «Глоки». Звук в замкнутом пространстве склада превратился в сплошной рёв, от которого болели барабанные перепонки. Пули попадали в тело существа. Чен утверждал это категорически. Он видел, как пуля из его М4 вошла в плечо твари, и также увидел, как плоть в месте попадания раскрылась, как лепесток, и тут же сомкнулась. Ни крови, ни раны. Дробь из «Ремингтона» оставила на коже существа отверстия, которые выправились через долю секунды, как вмятины на резиновом мяче.

Существо издало звук. Не крик, не рёв, а низкочастотный гул, который Чен описал как «инфразвуковую волну, ощущаемую всем телом». У троих агентов мгновенно пошла кровь из носа и ушей. Одного вырвало. Другой потерял ориентацию и принялся стрелять в стену.

А потом существо остановилось. Зависло в воздухе, в центре склада, и воздух вокруг него начал искажаться. Чен написал: «Пространство в радиусе примерно шести футов от объекта подверглось визуальной деформации, сопоставимой с сильным тепловым маревом, однако температура воздуха в зоне деформации, по субъективным ощущениям, резко понизилась». Свечение. Тело существа начало излучать свет, холодный, голубовато-белый, и в этом свете на его коже проступила мелкая, как пыльца, субстанция, которая отделялась от поверхности и повисала в воздухе мерцающим облаком.

Разрыв произошёл за спиной существа. Пространство раскололось. Не бесшумно, а со звуком, который Чен описал как «треск статического электричества, усиленный в тысячи раз». Края разрыва мерцали, а за ними, в проёме, неровном, рваном, как рана, открылся пейзаж. Тот самый.

Каменные структуры, текущие, как расплавленный воск. Багровое небо, закрученное в воронку. Река из жидкого металла, несущая холод. Заросли, переплетённые лианами цвета запёкшейся крови. И на горизонте, за пределами различимости, движение. Что-то шевелилось там, в глубине чужого мира, что-то большое, что-то множественное.

Разрыв просуществовал от трёх до пяти секунд. Существо шагнуло в него, или вплыло, или втянулось. Края сомкнулись. Воздух хлопнул, как будто лопнул воздушный шар размером с комнату. Мерцающая пыльца осела на пол, на стены, на людей.

Склад погрузился в тишину. Агенты стояли на своих позициях, оглушённые, с кровоточащими носами и ушами, и смотрели на пустое место, где секунду назад зияла дыра в другую реальность.

Чен первым опустил оружие. В отчёте он написал: «Объект покинул зону операции нестандартным способом. Дальнейший осмотр территории результатов не принёс».

«Нестандартным способом». Вот так пишут, когда существо из другого измерения растворяется в воздухе у тебя на глазах.

Двое коматозников умерли по дороге в госпиталь, не приходя в сознание. Яйца изъяли и вывезли в неизвестном направлении. Гнездо разобрали и вывезли тоже. Склад через неделю снесли. На его месте теперь парковка.

Приписка к отчёту, сделанная от руки, другим почерком, крупнее и небрежнее, чем основной текст: «Двое свидетелей, а также агенты, соприкасавшиеся с объектом визуально, скончались в течение двадцати семи часов. Итоги вскрытия направлены отдельным отчётом».

Двадцать семь часов. Агенты провели рядом с существом несколько минут. Видели разрыв несколько секунд. И этого хватило.

Я посмотрел на картины Луизы Фишер примерно полторы минуты, и десять лет спустя мой правый глаз почти не видит, рука трясётся, а каждую ночь я просыпаюсь от кошмаров.

***

Бурбон в стакане закончился. Я поставил стакан на перила веранды и откинулся в кресле. Над каньоном уже полностью стемнело. Звёзды высыпали россыпью, крупные, яркие, какими они бывают только вдали от городского зарева. Сверчки стрекотали в сухой траве. Где-то далеко, на шоссе, прошуршал запоздалый грузовик.

Десять лет. Я вышел на пенсию в две тысячи шестнадцатом, когда тремор в правой руке стал таким, что я не мог точно набирать коды на клавиатуре. Врачи написали «эссенциальный тремор», «идиопатическая нейропатия», «стрессовое расстройство». Красивые, пустые слова, за которыми прячется одно: мы не знаем, что с вами.

Но я знаю. Я видел то, что не предназначалось для человеческого восприятия. Не глазами, нет. Глаза только передали сигнал. Мозг его принял, и мозг не справился. Как если бы в бытовую розетку воткнули кабель высоковольтной линии. Проводка сгорела. Медленно, не сразу, но необратимо.

Хейс жив, но не разговаривает и не узнаёт жену. Миллер мёртв. Руис, последнее, что я слышал, лечится от эпилепсии, которой у него не существовало до тридцати пяти лет. Роберт О'Браян мёртв. Луиза Фишер мертва. Агенты ФБР, которые видели разрыв, мертвы. Коматозники со склада мертвы. Все, кто прикоснулся к этому, несут на себе отпечаток. Как радиационный ожог, который проявляется не сразу, а спустя дни, недели, годы.

И я не могу перестать думать о яйцах. Семь штук. Их не уничтожили. Их забрали. «Для изучения», как написал агент Чен. Изучения чего? Что можно извлечь из яиц существа, которое приходит из мира, нарушающего законы пространства? Что можно выяснить, препарируя зародыш твари, чей взгляд убивает за двадцать семь часов, а взгляд на картину делает тебя инвалидом?

Миллер говорил, что «Они начали его кормить». Я не знаю, правда ли это. Не знаю, превратил ли Миллер свой страх в теорию заговора, или он всё-таки мне сказал не всё. Но я знаю одно, что Скид Роу никуда не делся. Палаточные лагеря стоят на прежних местах. Люди пропадают. Каждый год в Лос-Анджелесе исчезают сотни бездомных, которых никто не ищет, потому что некому подать заявление. Статистика не растёт и не падает. Она держится на стабильном, ровном уровне, как температура в инкубаторе.

Я не знаю, что случилось с существом. Ушло ли оно навсегда. Вернулось ли. Одно ли оно. Или их много, и они проникают сюда через трещины, которые невидимы обычному глазу, но которые Луиза Фишер научилась рисовать, потому что тварь показала ей свой мир в обмен на её кровь, её дофамин, её способность видеть цвет и форму так, как не видят другие.

Я закрываю глаза. Пейзаж тут же вспыхивает на внутренней стороне век и гаснет. Каменные структуры. Небо-воронка. Река. Лианы. Движение на горизонте.

Я открыл глаза. Поднял руку. Дрожащую, ненадёжную руку шестидесятитрёхлетнего мужчины, который отдал двадцать лет улицам Лос-Анджелеса и ещё три года голосам в наушниках.

Тень от моей руки упала на перила веранды. Фонарь над входной дверью отбрасывал её чётко, резко, как вырезанную из чёрной бумаги.

Я посмотрел на тень. Потом посмотрел на руку. Потом снова на тень. И пальцы на тени оказались длиннее. Значительно длиннее, чем на моей настоящей руке. И между ними, там, где полагалось светиться пустому пространству, темнела перепонка. Тонкая, натянутая, как кожа на крыле летучей мыши.

Я сжал руку в кулак. Тень на перилах повторила движение. Потом пальцы тени сомкнулись, и перепонки исчезли. Показалось. Просто показалось.

Из темноты над каньоном донёсся звук. Не крик совы, не шорох ветра, а низкий, ритмичный гул, на пороге слышимости, который ощущался не ушами, а всем телом.

Я встал, подобрал стакан и вошёл в дом. Закрыл за собой дверь. Повернул замок. Задёрнул шторы. Гул прекратился.