Повестка

ПОВЕСТКА

      Я вошёл в подъезд, где располагалась мамина однушка и первым делом открыл синий ящик почты. Там лежала газета "Правда", подписка на которую была добровольно-принудительная, и необычного формата конверт с письмом.
     Вскрывать конверт в подъезде я не стал. Открыл дверь своим ключом, крикнул: "Мама, я пришёл" и швырнул полученную почту на полочку для обуви под вешалкой.
     Мама вышла из гостиной, она же спальня, и бросилась помогать мне раздеться.
     - Мамуль, я сам! Я же не маленький мальчик. Ты лучше что-нить покушать дай, а то желудок к спине присохнет.
     - Да, сынок. Давай, мой руки и к столу. У меня всё готово.
     Я зашёл в совмещённую ванную/туалет, помыл руки и прошёл в нашу кухню/столовую. На столе уже стоял красный еврейский борщ и что-то горячее под полотенцем. Я влез на своё любимое место между газовой печкой и столом, и приступил к еде, а мама вышла в прихожую взяла газету, я обычно проглядывал её во время еды, и письмо.
     - Сынок, а это тебе письмо. Тут твоё имя и фамилия.
     - Мусь, ты же знаешь, у меня от тебя секретов нет. Так что вскрывай его и просто скажи, от кого это и о чём.
     Мама вскрыла письмо сбоку, она всегда так вскрывала конверты, и вытащила оттуда что-то вроде длинного чека. Неожиданно её лицо потеряло все краски, посерело и стало на добрый десяток лет старше.
     - Что с тобой, мамусь? Тебе плохо?  Принести тебе лекарство и воды?
     - Это повестка из КГБ. Тебя вызывают на улицу Щорса 62, к подполковнику Криворотову, комната 206. Ты что-то натворил? Ну-ка признавайся!
     Пришлось рассказать маме и об “одном дне Ивана Денисовича”, который я перефотографировал из журнала Новый мир, и о стукачестве жены парторга института, и о комсомольско-профсоюзно-партийном собрании на котором постановили выгнать меня из комсомола и уволить с работы, так что я уже две недели безработный, и о предательстве друзей.
     - Вот это влип ты, сын! И ты молчал?! Родной маме не доверился! Или ты думал, что раз я коммунист, то мне нельзя доверять? Запомни раз и навсегда, но никому не говори об этом - интересы нашей семьи, интересы моих детей для меня, как и для папы когда-то, намного выше интересов партии.
     Мама говорила приглушённым голосом, и от этого её слова казались во много раз более значимыми чем обычно.
     - А теперь послушай. К этому Криворотому хочешь не хочешь, а идти придётся. Посмотрим, чем это для тебя обернётся.

     Повестка была на понедельник, впереди были два выходных, так что у нас были две бессонные ночи.
     Одного мама меня не отпустила. Так что на Щорса 62 мы появились вместе. Мама поцеловала меня:
     - Иди, сынок! - И она добавила на идише - der eybershter zol dir bashitsn.


     Много позже, уже в Израиле, когда мама свои последние дни лежала в медцентре Вольфсон и просилась в палату номер 8 (оказалось, что мама имела ввиду номер нашей временной арендованной квартиры) наш ульпан вывозил новых олим на знакомство с Израилем, и я сказал маме, что завтра не смогу её навестить, но обязательно приду послезавтра, она вновь повторила эту фразу.
     Уходя я спросил немолодую медсестру, которая знала идиш, что это значит. И она мне перевела “Да хранит тебя Господь”. А послезавтра у нас зазвонил телефон и из Вольфсон нам сообщили, что мама умерла. Это был для меня, жены и наших девочек жестокий удар.

     Но вернусь в Донецк на Щорса 62. Мама сказала:
     - Я буду ждать тебя возле этого проклятого здания. Если в течение часа ты из него не выйдешь, я буду знать, что тебя арестовали. В любом случае я тебя не оставлю, разверну всю мою бывшую “артиллерию” на твою защиту.
     - Мамочка, найди где-нибудь лавочку и посиди там. Я когда выйду (хотя был абсолютно не уверен в этом) разыщу тебя.

УЛЫБАЮЩИЙСЯ ЧЕЛОВЕК
     Я предъявил повестку часовому, и он пропустил меня внутрь, на удивление вежливо объяснив, куда мне следует пройти.
     КГБ это вам не больница, никакой очереди под кабинетами не было. Я постучал и услышал, как изнутри мне ответили:
     - Войдите.
     Я вошёл. Прямо напротив двери стоял большой письменный стол, а за ним улыбающийся человек в штатском. Напротив него у стола стоял стул, ещё несколько стульев стояли у стены. Я поздоровался, подошёл к столу и отдал хозяину кабинета повестку. Не глядя в неё, он скомкал бумажку и бросил её в ведро.
     - Здравствуйте, Евгений Самуилович. Меня зовут Николай Иванович. - Он встал и через стол протянул мне руку. Волей-неволей мне пришлось её пожать, заодно удивившись звучанию собственного имени в сочетании с отчеством. Никто и никогда так меня не называл.
     - Присаживайтесь. Нет-нет, не у стены. Вот на этот стул. Не будем же мы перекрикиваться.
     Я сел, и он с любопытством стал разглядывать меня:
     - Я представлял вас (о! на вы!) значительно старше. А вы совсем юноша… Что ж вы, молодой человек жизнь себе портите?! Вот тут на вас заявленьице пришло. Мол работаете вы, Евгений Самуилович, на наших врагов. И кто это заявление написал - ваш же сотрудник и соплеменник, тоже еврей.
     Вот тут этот мило улыбающийся человек в штатском, он же подполковник Широкоротов Николай Иванович, ошибся. В нашей металлургической лаборатории было всего два еврея - я и Левиев Альберт Семёнович. Так что догадаться кто настучал на меня не составило труда.
     Между тем Широкоротов продолжал:
     - Думаю, что не такое уж преступление читать повесть Солженицина в Новом мире. Но вот перефотографировать его и распространять - это не по-советски.
     Я впервые раскрыл рот:
     - Да, я перефотографировал, но только для себя. Ведь ни одного отпечатка повести я не сделал. Сфотографировал и повесил сушиться плёнку. Можете поинтересоваться у нашего завлаба Удовиченко Вячеслава Викторовича. Или у жены парторга института Радзиховской Валентины Семёновны.
     Я хотел добавить, что она сама просила меня распечатать один экземпляр для неё, но вовремя заткнулся. Лучше ни на кого не стучать, а тем более на жену парторга.
     Широкая улыбка исчезла с лица милейшего товарища Широкоротова:
     - Евгений Самуилович! Ну вы же взрослый человек и прекрасно понимаете, что если мы опросим хоть каждого в вашем металлургическом отделе, наверняка все скажут, да и уже сказали, что вы работали на ЦРУ. Что снимали с целью распространения. Да вот у меня и копия протокола заседания вашего тройственного комсомольско-профсоюзно-партийного собрания. Желаете ознакомиться?
     - Нет, Николай Иванович. Не желаю, ведь я сам на нём присутствовал.
     - Тогда слушайте и не перебивайте меня. Из самых лучших побуждений я расскажу вам как вы можете выбраться из сложившейся ситуации. А вы идите домой и хорошенько подумайте. Через две недели (я ведь занятый человек) буду ждать вас с ответом у себя. Вот вам новая повестка, и он подал мне приготовленный заранее запечатанный конверт. Итак: я беру на себя восстановление вас на работе, восстановление в рядах ленинского комсомола, уничтожения протокола трёхстороннего собрания. А вы мне подпишете в следующий раз обязательство сотрудничать с нами. Если же вы откажетесь, то будете отправлены в КПЗ, надеюсь вы знаете расшифровку этой аббревиатуры, из неё в суд, который по статье “государственная измена” отправит вас в тюрьму очень надолго.

     Старая гвардия подвела маму. Она разыскивал их адреса, ездила к ним домой с единственной просьбой надеть парадный пиджак с орденами и пойти к начальству Широкоротова. Все сочувствовали ей, качали головой, но категорически отказывались. Но кто-то из них дал маме совет, что я должен отсидеться в психиатрической больнице.
    * * *