Глава 2. По пути в осень

Летний лагерь просыпался. Солнце ещё не показалось из-за холмов, но небо уже побледнело, и первые лучи тронули верхушки сосен. В хижине Гутова отца глухо стучал каменный пест — дробили кость для глиняного замеса. Мерный, тяжёлый звук: удар, пауза, удар. Пахло дымом, сухой травой и рекой.

Дакт сидел на корточках у входа в свою хижину. Солнце поднялось выше, и глиняная стена за его спиной нагрелась. Он чувствовал это спиной — сухое, шершавое тепло. По стене, выцветая от дождей, тянулся узор — две волны, Огонь и Вьюга, выцарапанные в сырой глине ещё весной. Теперь они поблёкли, и Дакт подумал, что надо бы обновить до осени.

Кремнёвый отбойник опускался на ядро — раз, второй, третий, — и с каждым ударом от камня отделялась тонкая пластинка. Она падала на расстеленную шкуру, поблёскивая сколом — острым, как зимний лёд. Дакт отложил отбойник, взял пластинку двумя пальцами, поднёс к глазам. Ровная. Почти без изъяна. Такая войдёт в деревянную основу серпа и будет жать траву до самой зимы. Он отложил её к остальным — на шкуре уже лежало пять готовых. Нужно было ещё три.

— Дакт.

Он поднял голову. Ал стоял поодаль, переминаясь с ноги на ногу. В руках — кусок кожи, свёрнутый в трубку.

— Чего тебе?

— Я хотел спросить... — Ал запнулся. — Вот это... — Он развернул кожу. Два лоскута, сшитых вместе кривым, но крепким швом. — Я вчера сделал. Для матери. Она говорит, что шов неровный, но я же только учусь...

Дакт взял кожу, осмотрел. Провёл пальцем по стежкам.

— Неровный, — сказал он. — Но не расходится. Ты чем прокалывал?

— Костяным шилом. Лоя дала.

— Возьми кремнёвое. У старого Орма есть, попроси. Костяное тупое, оно кожу рвёт, а не колет. Оттого и шов неровный.

Ал кивнул, прикусив губу. Дакт вернул ему кожу.

— Матери скажи: первый шов всегда кривой. Второй будет прямее.

Ал хотел что-то ответить, но из-за хижины уже выходила Иг — быстрым шагом, прижимая к груди пучок длинных волокон.

— Дакт! — она плюхнулась рядом, не спрашивая разрешения. — Смотри, я насобирала у ручья.

Дакт глянул мельком, потом отложил отбойник и взял волокна в руки. Размял одно, покрутил, поднёс к свету.

— Это крапива. Хорошая. Длинное волокно. Но сырое. Сушить надо дня три, не меньше. Если скрутишь сейчас — нить будет слабой. Поняла?

Иг кивнула, сияя.

— А куда её? — спросила она. — Просто на солнце?

— Развесь на жерди у восточной стены. Там ветер сухой. И не связывай в пучок — по одному стеблю, иначе заплесневеет.

Иг тут же вскочила и побежала к восточной стене. Та была сложена из жердей, переплетённых лозой и обмазанных глиной — старой, потрескавшейся, с заплатками свежего раствора. На верхней перекладине уже сушились чьи-то волокна.

Дакт проводил её взглядом и снова взялся за отбойник. Но Ал не уходил.

— Дакт... а как ты всё это знаешь?

Дакт пожал плечами:

— Спрашивал.

— У кого?

— У всех. У старого Орма — про камень. У Гутова отца — про глину. У Лоты — про кожу. У Сота, пока он был жив, — про всё остальное.

Ал помолчал.

— А у меня так не получается. Я спросить хочу, а слова теряются.

Дакт отложил отбойник и посмотрел на него — недолго, но серьёзно.

— Ты сейчас спросил. Значит, получается. Иди к Орму за шилом. Завтра покажешь, что вышло.

Ал ушёл. Дакт остался один. Он взял отбойник, примерился к ядру — но вдруг мимо него пробежал парень, чуть не споткнувшись о расстеленную шкуру. Это был Нел — плетник, ровесник Дакта, тощий и вечно встревоженный.

— Дакт! — выпалил он, запыхавшись. — Ты глину не знаешь где взять? У меня стена треснула. Вчера дождь был, и вот... — Он махнул рукой куда-то в сторону своей хижины.

Дакт посмотрел на него с лёгкой усмешкой.

— Ты же плетёшь. Силки, корзины, каркасы — всё твоё. А глину не знаешь?

— Ну не знаю! Отец-то охотился, он мне не показывал. А хижина его теперь моя. Трещина от крыши до земли.

— Иди к Гутову отцу. У него за хижиной яма с готовой глиной. Попроси — даст. Но сначала выскобли трещину, иначе свежая глина не схватится.

Нел кивнул, уже разворачиваясь.

— И возьми у него костяной муки горсть, — добавил Дакт. — Добавишь в глину, меньше трескаться будет.

Нел убежал. Дакт проводил его взглядом и покачал головой. Плетник без глины — это как охотник без копья. Но ничего, научится. Все учатся.

Он снова взялся за отбойник. Ударил. Пластинка отошла ровно. Он отложил её и занёс руку для следующего удара — но вдруг покачнулся. В глазах на мгновение потемнело. Дакт зажмурился, потряс головой. «Солнце уже встало, а всё равно дурнота», — подумал он. Может, просто не выспался. Он встал, прошёлся до края хижины и обратно. Земля под ногами была твёрдой. Никакой дрожи. Он хмыкнул и снова сел за работу.

Уже ближе к полудню Дакт поднялся и направился к дальнему краю лагеря, где старый Орм обычно сидел с камнями. Хижина Орма стояла на отшибе. Глина на её стенах потемнела от времени, узоры почти стёрлись, только у самой двери ещё угадывался след лапы — знак Крат Ра, нанесённый много зим назад. Дакт шагал по тропе, когда снова покачнулся. На этот раз он точно знал, что не устал. Что-то толкнуло его под ноги — мягко, но отчётливо. Как если бы огромный зверь перевернулся во сне глубоко под землёй. Дакт замер. Прислушался. Ни звука. Только ветер в соснах. Он посмотрел на землю. Она была неподвижна.

У хижины Орма сидел Ал. Он уже получил кремнёвое шило и теперь вертел его в руках, пробуя остроту на обрывке кожи.

— Ты почувствовал? — спросил Дакт.

— Что?

— Ничего. Голова закружилась. Спроси у Орма — может, он тоже...

Но Орм ничего не почувствовал. Старик только отмахнулся — мол, молодой ещё, чтобы на голову жаловаться. Дакт отдал пластинки и пошёл обратно. Толчки не повторялись. К вечеру он почти забыл о них.

Солнце уже садилось, когда племя собралось у главного костра. Так было заведено перед каждым переходом — просить удачи у Огня. Не молиться, не кланяться — с Огнём не говорили как с господином. С ним говорили как со старшим братом. Ему отдавали часть того, что имели, чтобы он дал часть того, что имел сам. Тепло. Свет. Защиту в пути.

Племя вставало вокруг огня в порядке, заведённом ещё при Мудре. Ближе всех к пламени сидели дети — те, кто ещё не получил умения. Иг, Ал, Лоя — все они сидели там, скрестив ноги на утоптанной земле, и смотрели на огонь. Лоя иногда оглядывалась на младенцев, что лежали позади, но взгляд её всё время возвращался к пламени. Малыши не плясали — пляска была в ночь двух лун, а сегодня был другой вечер, тихий. За детьми сидели молодые девушки, что присматривали за младенцами. За ними — женщины, матери и вдовы. А дальше, по внешнему краю круга, стояли мужчины. Так было не случайно. Дети учились у пламени. Девушки учились у детей. Мужчины видели всех — и тех, кого защищают, и тех, с кем делят труд. И многие находили себе пару, заметив среди девичьих спин ту, что склонялась к ребёнку особенно бережно.

Дакт стоял среди мужчин. Он смотрел поверх голов — туда, где у самого огня готовилась начать ритуал Нота. Рядом с ней, чуть позади, стоял Гарот. Вождь держался прямо, как всегда, но Дакт видел его лицо в отсветах пламени. Гарот не выглядел встревоженным, но и уверенности в нём не было. Скорее — ожидание. Он смотрел на жену, и взгляд его был спокойным, но каким-то слишком пристальным. Как человек, который надеется, что другой сделает всё правильно, но сам не знает, правильно ли это.

Нота вышла вперёд. Она держала в руках горлубку. Птица была молодая, с синими перьями на крыльях — такие ценились для стрел. Нота подняла её над головой, и гомон стих. Она заговорила:

— Огонь. Старший брат. Ты был с нами во тьме рождения. Озари нам дорогу в пути к осени. Дай нам тепло. Дай нам свет. Дай нам жизнь.

Её слова звучали мягко, как просьба у отца. Дакт помнил эти слова. Он слышал их от Сота. Но старый шаман произносил их иначе — его речь была не вопрошающей, она была договором. Сот стоял перед пламенем как равный и требовал того, что причиталось по праву труда. Нота же просила. Искренне, почтительно, с верой в то, что Огонь услышит и смилуется. И народ разделил это почтение. Дакт видел, как склонились головы женщин. Как замерли дети. Никто не осуждал Ноту. Она делала всё верно.

Но что-то изменилось. Раньше человек говорил с Огнём как брат с братом. Теперь — как младший со старшим. И Дакт не знал, заметил ли это кто-то ещё.

Птица в её руках забилась. Нота перехватила её, сжала голову — и замешкалась. На одно мгновение. Сот сворачивал голову горлубке одним движением, не глядя. Нота сделала это осторожно, будто боялась причинить боль. Птица затихла. Нота бросила её в огонь. Пламя вспыхнуло ярче, принимая жертву. Перья вспыхнули синим.

Дакт смотрел на огонь и думал о том, что ждёт впереди. Путь к броду был знакомым, но дорога через холмы всегда таила опасности. Звери, осыпи, внезапные дожди, что размывали тропу. Он перевёл взгляд на Гарота. Вождь не отрываясь смотрел на жену. Он не оглядывал людей, не проверял, готовы ли мужчины к переходу. Он ждал, когда Нота закончит. Как будто ритуал сам по себе мог сделать дорогу безопасной.

Дакт не осуждал его. Но что-то в этом было неправильно. Мудр, Крат Ра, Арит, Лита — каждый из них не просто верил в удачу. Они работали ради неё. Они готовились. А теперь... Теперь вождь смотрел на шамана. Шаман просила Огонь. И все ждали, что этого хватит.

Люди начали расходиться. Завтра предстоял переход.

А на следующее утро племя начало собираться в путь.

Солнце ещё не взошло, а лагерь уже гудел. Снимали шкуры с каркасов, скатывали циновки, гасили очаги. Мужчины вытаскивали жерди из пазов, женщины увязывали корзины, дети носились между хижинами, то помогая, то путаясь под ногами. Воздух был полон пыли и голосов.

Дакт, уложив свои пластинки в кожаный мешок, вышел к центру лагеря. Там уже стояли первые навьюченные носилки — длинные шесты с перекладинами, на которых громоздились мешки с одеждой, мотки верёвок, свёрнутые сети. Рядом с ними, уперев руки в бока, стояла Нота.

— Птичник разобрали? — спросила она у пробегавшего мимо юноши.

— Ещё нет. Сетка примёрзла к жердям, не отходит.

— Лейте воду. Не лёд — отойдёт. Горлубков пока в корзину, в тёмную. И корзину завяжите. — Она повернулась к женщине, увязывавшей корзину: — Это не на носилки, это на спину. Носилки пойдут через холмы, а это — вниз, к реке. Не перепутай.

Женщина кивнула и переложила корзину. Нота заметила Дакта и кивнула ему — коротко, по-деловому.

— Твои пластинки у Орма?

— У него.

— Хорошо. Он пойдёт с первой группой, так что не потеряются. — Она помолчала и добавила, будто вспомнив что-то: — Дакт, ты сегодня с детьми?

— Да. Ал, Иг. Они хотят ещё пособирать у ручья.

Нота нахмурилась, но не сильно — так, как хмурятся, когда приходится решать много мелких дел сразу.

— Пусть собирают. Но не задерживайтесь. Догоните у старого брода.

— Догоним.

Нота кивнула и пошла дальше — к следующей хижине, где уже ждали с вопросом.

У восточной стены уже собирались люди. Племя выстраивалось для перехода — не цепочкой, а кольцом. Мужчины вставали по краям, лицом наружу, с копьями и посохами. Женщины, старики и дети — внутри кольца, каждый со своей ношей. Так ходили всегда, сколько Дакт себя помнил: слабые в центре, сильные по краям, и никто не остаётся снаружи.

Впереди, в голове кольца, стоял Гарот. Рядом с ним — Нота. В руках она несла длинную жердь, и на вершине этой жерди горел огонь. Не костёр — маленький, ровный язычок пламени, заключённый в глиняную плошку. На дне плошки — жир, сверху — смоляная нить, скрученная из льна. Нить горела медленно, не давая дыма, и огонь путешествовал с племенем от лагеря к лагерю. Говорили, что так было ещё при Мудре. Что Огонь не должен гаснуть, пока племя в пути. Что он ведёт народ, как старший брат ведёт младшего.

Дакт не знал, верила ли в это Нота. Она несла жердь ровно, спокойно, как несут любую другую ношу. Но пламя горело. И люди, глядя на него, выпрямляли спины.

Племя тронулось. Кольцо мужчин сомкнулось. Внутри заплакал младенец — и тут же затих, укачанный матерью. Пыль поднималась из-под ног. Впереди, над холмами, вставало солнце.

Дакт нашёл Ала и Иг у ручья. Иг сидела на корточках и торопливо укладывала крапивные стебли в наспинную корзину — широкую, плетёную, с лямками из сыромятной кожи. Ал стоял рядом, уже с мешком коры, и ждал.

— Можно нам ещё немного? — спросила Иг, не поднимая головы. — Тут крапива хорошая, я не всё собрала.

Дакт оглянулся на кольцо людей, уходивших к холмам. Старый брод — это полдня пути. Догонят. Племя всё равно будет стоять на этом берегу до утра.

— Ладно. Но быстро. Я с вами.

Иг кивнула, пробежала пальцами по верхушкам стеблей и выдернула ещё несколько — самых длинных. Она уложила их поверх остальных, затянула ремешок корзины, забросила за спину и вскочила.

— Я первая!

И она побежала. Не дожидаясь ни Дакта, ни Ала, не глядя под ноги — просто вверх по тропе, туда, где за холмом скрылось племя. Корзина подпрыгивала у неё за спиной, лямки хлопали по плечам. Дакт не стал её окликать — только хмыкнул и прибавил шаг. Ал поплёлся следом.

Иг добежала до первого подъёма и сбавила ход. Потом перешла на шаг. Потом остановилась, уперев руки в колени, и задышала тяжело, со свистом.

Дакт подошёл, поравнялся с ней. Ничего не сказал. Просто снял с плеча свою сумку — кожаную, с одним ремешком, в которой лежали кусок кремня, ядро и отщеп, — и протянул Алу.

— Держи.

Потом присел, взял Иг под мышки и усадил себе на плечи. Она обхватила его за лоб, всё ещё тяжело дыша.

— Корзину, — пробормотала она. — Мою корзину...

Ал уже подхватил и корзину. Взвалил поверх своего мешка с корой, подтянул лямки. Получилось неуклюже, но держалось.

— Ты зачем побежала? — спросил Дакт, не оборачиваясь.

— Хотела... первой... — выдохнула Иг. — Догнать...

— Догонять надо тех, кто уходит от тебя, — сказал Дакт. — А те, кто ушёл вперёд и ждут у брода, никуда не денутся. Не трать дыхание на дорогу. Трать на дело.

Иг ничего не ответила. Она всё ещё дышала часто, но уже спокойнее. С высоты плеч Дакта ей было видно далеко — холмы, лес, серебряную нитку ручья позади. Корзина её ехала на спине Ала, и это было немножко обидно, но и хорошо тоже. С плеч Дакта мир казался больше. И она смотрела.

Шли молча. Дакт — впереди, с Иг на плечах. Ал — за ним, с двойной ношей. Тропа перевалила через гребень холма и пошла вниз, к долине, где блестела на солнце извилистая лента реки. Старый брод. Дакт знал это место с детства — широкое, мелкое, с каменистым дном, где река разливалась в пологий перекат. Племя переходило его каждый год, и каждый год одно и то же: с вечера ставили лагерь на этом берегу, а утром начинали переправу.

Так было заведено не от хорошей жизни. Соорудить плоты — наломать жердей, связать их, настелить ветки, — потом загрузить стариков, детей, корзины с припасами, перегнать их на ту сторону, разгрузить, вернуть плоты, снова загрузить, и так пока всё племя не окажется за рекой — на это уходил целый день. Если начать переправу вечером, ночь застанет людей в воде или, хуже того, на чужом берегу без лагеря. А ночлег без стен, без костра, без частокола — это смерть. Даже теперь, когда рыжих королей почти не осталось, Дакт знал: в темноте ходят другие твари. Те, что меньше тигра, но не менее опасные, если ты безоружен и спишь на голой земле.

Поэтому племя сейчас стояло на этом берегу. Не ушло вперёд — ждало утра. И Дакт был спокоен. Они вернутся к своим задолго до темноты, лягут у костра, а на рассвете вместе со всеми пойдут через реку.

Он поправил сумку на плече и ускорил шаг.

А дети были веселы. Ал, хоть и тащил на спине корзину Иг поверх своего мешка с корой, шагал бодро и даже насвистывал что-то — не мелодию, а так, подражание птице. Иг с высоты плеч Дакта смотрела вперёд и время от времени указывала пальцем на что-нибудь — на ястреба в небе, на белку, на старые следы краалей в пыли. Глаза у неё горели. Она уже забыла, что выдохлась. Усталость для детей — как вода: набегает и отступает.

— А долго ещё? — спросила она, наклоняясь к уху Дакта.

— К вечеру будем у своих, — ответил он. — Племя стоит у брода. Утром пойдут через реку.

— А мы?

— И мы с ними.

Иг удовлетворённо кивнула. Ал прибавил шагу. Дакт посмотрел на солнце — оно перевалило за полдень, но до заката было ещё далеко. Времени достаточно. Он поудобнее перехватил Иг и зашагал дальше.

Взойдя на очередной подъём, Дакт снял Иг с плеч. Она спрыгнула на землю, чуть покачнулась — ноги затекли, — но устояла. Дакт размял плечи. Они ныли. Хорошо ныли, по-рабочему, но он знал: ещё немного — и начнут болеть по-настоящему.

Ал выглядел не лучше. Он молча перехватил лямки корзины, но Дакт видел, как побелели его пальцы. Мальчик устал сильнее, чем показывал. Тяжелее Иг, а тащил две ноши. Дакт забрал у него корзину, перевесил через своё плечо. Ал не спорил.

— Почти пришли, — сказал Дакт. — Вон, за тем холмом — река.

Иг уже смотрела вперёд, привстав на цыпочки. Лагерь виднелся вдалеке — дымки костров, тёмные точки людей. Ещё час, может, полтора хода.

И тогда земля толкнула.

Не так, как раньше — не мягко, не намёком. Отчётливо. Снизу вверх. Дакт покачнулся. Иг схватила его за руку. Ал встал как вкопанный.

— Вы тоже это почувствовали? — спросил Дакт.

Дети кивнули. Глаза у Иг стали круглыми. Она не сказала ни слова — просто вцепилась в руку Дакта.

Снова толчок. Сильнее. Земля под ногами вздрогнула, как живая. Где-то в чаще посыпались камни. Дакт обернулся налево. Там, над долиной, вставала высокая скала — та, с которой срывался исток реки. Он смотрел на неё всю жизнь, но никогда не думал, что она может двигаться.

Треснуло. Звук был такой, будто молния ударила не с неба, а из-под земли. Дакт поднял голову и увидел, как кусок скалы — огромный, величиной с хижину — отделился и пошёл вниз. Медленно, почти плавно, как падает дерево, подрубленное у корня. Он не слышал крика детей. Он слышал только хруст. Хруст земли, камня, корней — как корка дыни, которую давит ладонь.

— Бежим! — заорал он, но его голос потонул в грохоте.

Земля ушла из-под ног. Иг покатилась вбок. Ал схватился за куст и повис над провалом. Дакт рванулся к нему — и замер. Тропа, по которой они шли только что, исчезла. Вместо неё была трещина — широкая, в три человеческих роста, уходящая вниз, в темноту. Оттуда пахло сыростью и чем-то древним, чего Дакт не мог назвать.

Скала ещё падала. Грохот всё длился. А потом наступила тишина. Такая глухая, какой Дакт не слышал никогда в жизни. Даже птицы молчали.

Он стоял на краю трещины, держа Ала за шиворот, и смотрел туда, где только что был лагерь. Там поднималась пыль. Медленно, тяжело, как дыхание огромного зверя.

Дакт вытащил Ала. Тот был бледен, но цел — только ладони ободрал о камни. Иг подбежала, схватила его за плечо, дёрнула на себя. Втроём они попятились от трещины, не отрывая от неё глаз. Земля ещё дрожала — мелко, как шкура зверя, отгоняющего мух.

— Назад, — сказал Дакт. — Вниз.

Они побежали. Не к лагерю — путь туда был отрезан, — а вниз, к предгорью, туда, где река разливалась шире и где, может быть, ещё можно было обойти провал. Ноги скользили по осыпающейся земле. Корзина колотила Дакта по спине. Ветки хлестали по лицу. Никто не говорил ни слова — только дыхание, только топот, только хруст.

Новый треск. Дакт остановился так резко, что Иг врезалась в него сзади. Перед ними, перерезая склон, расходилась новая расщелина. Она была другой — не такой, как первая. Та, первая, была провалом: край, пустота, дно где-то в темноте. Эта же начиналась тонкой, как волос, трещиной, и на глазах у Дакта расширялась. Земля расступалась беззвучно, только мелкие камни срывались с края и летели вниз. Они летели долго. Удара Дакт так и не услышал.

— Дна нет, — сказал он.

Иг всхлипнула. Ал выругался — тихо, сквозь зубы, как взрослый. Дакт оглянулся. Сзади — первая трещина, та, что отрезала их от брода. Спереди — эта, новая. Слева — скала, с которой ещё сыпались камни. Оставался только один путь: вправо, в лес, в обход. Лес был тёмным, незнакомым. Но это был путь. Другого не осталось.

— Туда, — сказал Дакт.

И они пошли.

Перепрыгнув узкую часть расщелины, они побежали в чащу. Земля ещё дрожала, и камни летели следом — мелкие, с кулак, и крупные, с голову. Они ударялись о стволы, отскакивали, катились под ноги. Дакт бежал первым, раздвигая ветки, Иг — за ним, Ал — последним, пригибаясь и спотыкаясь.

Ветки хлестали по лицу. Под ногами хрустели корни. Где-то позади, на склоне, ещё гремели камни — скала продолжала осыпаться. Дакт не оглядывался. Он смотрел только вперёд, туда, где между стволами мелькал просвет. Может быть, там кончался этот проклятый склон. Может быть, там было безопасно.

Они вывалились на небольшую поляну и остановились, хватая воздух. Камни сюда уже не долетали. Дакт упёрся руками в колени и задышал тяжело, с хрипом. Иг повалилась на траву. Ал стоял, привалившись спиной к дереву, и смотрел вверх — туда, где над вершинами ещё висела пыль.

— Гролли, — сказал он вдруг.

— Что? — Дакт поднял голову.

— Гролли. В горах. Сот рассказывал... — Ал говорил отрывисто, всё ещё не в силах отдышаться. — Что земля трясётся, когда они просыпаются. Что камни падают — это они швыряют. Что...

— Гролли — это люди, — перебила его Иг. Она сидела на земле и смотрела на свои ладони — исцарапанные, в земле. — Которые ушли от своих. Которые отдали Огонь.

— Откуда ты знаешь? — спросил Ал.

— Сот говорил. И Крат Ра говорил. Рьига ждёт в горах. Забирает Огонь. Превращает в камень.

Дакт слушал их и молчал. Он тоже помнил эти истории. Но сейчас, глядя на пыль над скалой, он почему-то не думал о гроллях. Он думал о том, что земля разошлась у них под ногами. Что трещина была глубже, чем любая легенда. И что камни, падавшие с горы, были просто камнями. Никто не швырял их. Никто не просыпался. Просто гора рушилась. И этого было достаточно.

— Это не гролли, — сказал он. — Это земля.

Ал посмотрел на него.

— Ты не веришь в гроллей?

— Я верю в то, что видел. А видел я трещину, камни и пыль. — Он выпрямился и забросил сумку обратно на плечо. — Вставайте. Нам ещё идти.

— Куда? — спросила Иг.

Дакт огляделся. Поляна была окружена лесом. Впереди, за деревьями, темнел склон — не такой крутой, как тот, что обрушился. Туда можно было пройти.

— В обход. К реке. Племя нас не найдёт, если мы останемся здесь. Мы пойдём сами.

— А если там тоже трещина? — спросил Ал.

— Тогда перепрыгнем.

Он сказал это так спокойно, что Ал не нашёлся, что ответить. Иг поднялась, отряхнула ладони и встала рядом с Дактом. Тот поправил корзину и пошёл вперёд. Дети двинулись за ним.

Лес был тёмным, незнакомым. Никто из них не ходил здесь раньше. Деревья стояли плотно, и солнечный свет пробивался сквозь кроны только редкими пятнами. Под ногами хрустел мох. Где-то далеко, за спиной, ещё раз прокатился гул — последний отзвук землетрясения, — и всё стихло. Только шаги троих людей нарушали тишину.

Они шли и не знали, что будет дальше. Но пока они были вместе. И пока этого хватало.

Путь вдоль расщелины

Они вышли к старой осыпи, когда солнце уже поднялось над вершинами. Дакт узнал это место — те же кусты черники, что Иг заметила накануне. Он остановился.

— Собираем. Быстро. По горсти, не больше.

Дети рассыпались по склону. Ягоды были мелкие, тёмно-синие, почти чёрные. Пальцы сразу стали липкими. Иг ела на ходу, Ал складывал в ладонь, чтобы съесть потом. Дакт не ел — он смотрел на расщелину. Она тянулась справа, широкая и бездонная, край осыпался прямо на глазах: мелкие камешки срывались и летели вниз, не долетая до дна.

— Всё, — сказал он. — Уходим.

Они двинулись дальше. Лес то подступал к самому краю провала, то отступал, оставляя полосу камней и пожухлой травы. Идти было трудно: земля пружинила под ногами, корни выпирали наружу, и каждый шаг приходилось выверять.

Они шли уже долго, когда Ал вдруг замер и указал пальцем на старый пень.

— Смотрите.

Из-под пня, зарывшись в прелые листья, торчал хвост — раздвоенный, с двумя острыми жалами на концах. Двухвост. Размером с ладонь, не больше. Молодой. Он замер, почуяв людей, и теперь медленно пятился, выставляя оба жала вперёд.

— Не подходи, — сказал Дакт.

Но Ал уже поднял камень. Дакт хотел остановить его — двухвост, даже молодой, может ужалить, — но мальчик прицелился и бросил. Камень ударил точно в панцирь. Двухвост замер, конвульсивно дёрнул хвостами и затих. Панцирь треснул.

— Еда! — выдохнул Ал. Голос его был удивлённым, будто он сам не ожидал, что попадёт.

— Ты убил его, — сказала Иг. — С одного удара. Как ты попал?

— Сам не знаю. — Ал уже присел на корточки, разглядывая добычу. — Он жирный. Смотрите, какой жирный.

— Это не жир, — сказал Дакт, опускаясь рядом. — Это мясо. Водянистое, но мясо.

Он оторвал хвосты — осторожно, чтобы не задеть жала, — и отбросил в сторону. Потом разломал панцирь. Внутри было белое, студенистое мясо. Иг поморщилась.

— Оно склизкое.

— Оно съедобное, — сказал Дакт. — Я ел таких в детстве. Разводите костёр.

Ал уже собирал ветки. Руки у него дрожали — то ли от голода, то ли от возбуждения. Иг высекла огонь — теперь она делала это быстрее, чем вчера, — и через несколько минут языки пламени уже лизали сухие сучья. Дакт насадил куски мяса на палочку и протянул Иг.

— Держи над огнём. Не в само пламя — с краю.

— А ты? — спросила она.

— Я потом.

Мясо зашипело, пошло паром. Запахло чем-то средним между рыбой и грибами. Ал глотал слюну, не отрывая глаз от палочки. Иг вертела мясо над углями, и лицо у неё было сосредоточенное, будто она делала самую важную работу в жизни.

— Готово, — сказал Дакт. — Снимай.

Иг осторожно сняла кусок с палочки. Мясо поджарилось, покрылось корочкой, перестало блестеть.

— Оно чёрное.

— Это зола. Ничего. Ешь.

Она поднесла кусок к губам, вдохнула запах — и замерла.

— А если оно ядовитое?

— Ядовитое? — Ал уже тянулся за своим куском. — Дакт же ел!

— Ел, — подтвердил Дакт. — И жив.

Он взял кусочек — самый маленький, с краю, — и отправил в рот. Прожевал. Проглотил. Вкус был пресный, с горьковатым привкусом золы, но зола перебивала тошнотворную склизкость сырого мяса.

— Видишь? — сказал он Иг. — Не ядовитое. Просто невкусное.

Иг ещё секунду смотрела на мясо, потом зажмурилась и откусила. Прожевала. Лицо её сморщилось.

— Зола хрустит на зубах.

— Зато не скользкое, — сказал Ал с набитым ртом. Он уплетал мясо жадно, но при этом медленно, растягивая удовольствие. Боль в животе сводила его с ума сильнее остальных, и теперь он навёрстывал. — Даже вкусно. Почти.

— Почти, — согласилась Иг и откусила ещё.

Дакт протянул Алу второй кусок.

— Держи.

— А ты? — спросил Ал, не переставая жевать.

— Я не голоден.

Ал посмотрел на него недоверчиво. Дакт не был худым, но за два дня без еды щёки у него впали, как у всех. И всё же он отдал мясо. Ал взял. Иг заметила это, но ничего не сказала.

— Это твоя первая добыча, Ал, — сказал Дакт. — Запомни вкус.

— Я запомню, — серьёзно ответил Ал. — Даже зола запомнится.

Иг фыркнула. Ал улыбнулся. Дакт поднялся и забросил сумку на плечо.

— Всё. Идём. Нам ещё долго.

Они двинулись дальше. В кронах шуршали древковые крысы — мелкие зверьки с пушистыми хвостами, они прыгали с ветки на ветку, роняя кору и хвою. В траве деловито фыркал щетинистый ёж — он рыл носом мох, не обращая на людей никакого внимания. У корней старой сосны темнела норка — Иг хотела заглянуть туда, но Дакт покачал головой: неизвестно, кто там живёт. Где-то в глубине леса мерно стучал жук-древоточец — звук был похож на стук каменного песта, только тише, глуше, будто само дерево пульсировало изнутри.

— Что это? — спросила Иг, которая никогда раньше не слышала этого звука.

— Жук, — сказал Дакт. — Древоточец. Ест дерево.

— Как можно есть дерево?

— Так же, как ты ешь мясо. У каждого своя еда.

Иг ещё немного послушала стук и пошла дальше.

К полудню они вышли к месту, где расщелина сужалась. Всего полсотни шагов — но всё ещё непреодолимых. На той стороне стоял лес — такой же, как здесь. Дакт мог бы докричаться, если бы захотел. Но кричать в незнакомом лесу было плохой мыслью.

— Смотрите! — вдруг крикнула Иг.

Она указывала на развилку старой сосны. Там, в тени ветвей, висел серый шар, размером с голову ребёнка, опутанный тонкими, как бумага, слоями.

— Мёд! — Ал уже бросился вперёд, не раздумывая. — Там мёд!

— Стой! — Дакт схватил его за плечо и развернул к себе. — Это осиное гнездо.

Ал замер. Иг подошла ближе, вглядываясь. Из отверстия в нижней части шара выползло насекомое — крупное, с длинным чёрным брюшком и ярко-жёлтыми полосами. Оно поползло по серой оболочке, замерло и снова скрылось внутри.

— Осы, — сказал Дакт. — Там нет мёда. Только тухлятина и личинки.

Иг нахмурилась. Она переводила взгляд с улья на Дакта и обратно.

— Ну хоть чуточку, — сказала она. — Мы только посмотрим. Может, там всё-таки что-то есть.

— Нечего там смотреть.

— А может, ты просто боишься, что нас покусают? — Иг упёрла руки в бока. Глаза у неё горели — голод боролся со здравым смыслом, и голод пока выигрывал.

Дакт посмотрел на неё. Потом на улей. Потом снова на неё.

— Я знаю одну историю, — сказал он.

Иг опустила руки.

— Опять историю?

— Да. Про одного медведя.

Ал подошёл ближе. Он всё ещё косился на улей, но теперь хотя бы не бежал к нему.

— Был один медведь, — начал Дакт. — Очень способный. Он любил мёд так сильно, что когда не спал в берлоге, только и делал, что грабил ульи. И вот однажды встретился ему улей — большой, богатый. Улей был почти без насекомых, и медведь подумал, что он брошен. Он съел всё, что влезло, и разворотил соты. А потом вернулись те, кто там жил.

— Пчёлы? — спросил Ал.

— Нет. Это были не пчёлы. Пчела жалит и умирает. А эти жалили и жалили, пока медведь не перестал дышать. Потом они построили новый улей. На его костях.

Повисла тишина. Иг перевела взгляд на серый шар над головой.

— Это правда? — спросила она.

— Это история, — сказал Дакт. — Но осы настоящие. И они здесь. В этом улье нет мёда. Только тухлятина и личинки. И если ты полезешь туда — они будут жалить и жалить, пока ты не перестанешь дышать. Как того медведя.

Иг сглотнула. Ал попятился от дерева.

— Я не хочу как медведь, — сказал он.

— Я тоже, — тихо добавила Иг.

— Тогда пойдём, — сказал Дакт. — У нас нет времени на мёртвых медведей.

Они двинулись дальше. Иг шла молча, но на улей больше не оглядывалась. Ал шагал быстрее обычного, будто хотел уйти от этого места как можно дальше.

Через час пути земля ушла у Иг из-под ноги. Край расщелины осыпался без звука — просто поехал вниз вместе с дёрном. Иг вскрикнула, взмахнула руками — и Дакт успел. Схватил за шиворот, рванул на себя. Они оба упали на спину. Комья земли катились в провал, ударяясь о стены, и звук ударов затихал где-то глубоко внизу.

— Дальше от края, — сказал Дакт, поднимаясь. Голос его был спокоен, но руки дрожали.

Они отошли на десять шагов в лес. Иг теперь держалась за лямку его сумки. Ал шёл последним, копьё наготове.

К вечеру они нашли укрытие — старую сосну, поваленную бурей. Корни, выдранные из земли, торчали вверх, образуя подобие навеса. Дакт налёг плечом на ствол — держал. Натаскали лапника, развели костёр. На этот раз огонь добывала Иг. Она ударила кремнем о кремень — раз, другой, третий, — и трут загорелся. Дакт не помогал. Просто смотрел.

— Теперь ты умеешь, — сказал он.

Иг улыбнулась. Ал уже сидел у огня, обхватив колени руками. Дакт размышлял вслух: завтра, если повезёт, они выйдут к реке. Там рыба. Там люди. Иг кивала, но глаза у неё были голодные. Ал просто смотрел в огонь.

Дакт достал кремень и отщеп, осмотрел ветки, которые они собрали по дороге. Копьё. Нужно сделать ещё одно — для Ала. И для Иг, пусть и короткое. Он работал молча, обжигал острия в углях, скручивал кору с крапивным волокном. Потом обмотал этой нитью голени детей, их предплечья.

— Как у воина, — сказала Иг, разглядывая свою руку.

— Как у того, кто хочет дожить до вечера, — ответил Дакт.

Дети легли на подстилку из лапника, прижавшись друг к другу. Дакт накрыл их шкурой, в которую заворачивал отщеп, и своей накидкой. Иг свернулась клубком, Ал пристроился рядом. Они молчали, но Дакт видел: сон не шёл. Слишком много страха. Слишком много тишины.

— Мой отец, — сказал он негромко, — всегда говорил: учись каждый миг, стремись к победам.

Иг приоткрыла глаза. Ал чуть повернул голову.

— Вам было интересно, откуда я столько знаю, — продолжал Дакт. — От отца. От его главного урока. Он и сам каждый миг учится. Считает, что каждый человек по природе своей — лесной пожар. Может поглотить любое знание, научиться создавать что угодно, совершать самые великие свершения. Я стал делать всё как он. Учиться у всех, чему могу.

— У всех? — переспросил Ал.

— У всех. У старого Орма — как бить камень, чтобы пластинка вышла ровной. У Гутова отца — как месить глину и зачем в неё добавляют костяную муку. У Лоты — как резать кожу, чтобы шов не расходился. У рыбаков — как вязать узлы. У следопытов — как читать следы. У каждого, кто знал что-то, чего не знал я. Орв говорил: нет такого человека, у которого нечему научиться. Даже у неумехи. У него учишься тому, как не надо делать.

— А чему ты научился у нас? — спросила Иг.

Дакт посмотрел на неё. Она спрашивала без насмешки, серьёзно.

— У вас? — Он помолчал. — Ты, Иг, научила меня, что можно бежать впереди всех, даже если у тебя корзина за спиной. А ты, Ал, — что можно бояться, но всё равно спрашивать.

Ал ничего не ответил, но Дакт видел, как дрогнул уголок его рта. Почти улыбка.

— Спите, — сказал Дакт. — Завтра нам идти.

Он поправил накидку и сел у костра. Когда дети заснули, он долго сидел, глядя в огонь, и думал о Гуте и Лоте. О том, что он скажет им, если не доведёт детей до реки. Но эти мысли он оставил при себе. Детям нужны были не его страхи. Им нужна была история. И он дал её.

Ночь прошла тихо. Только один раз, перед рассветом, где-то далеко завыл скальный волк. Иг проснулась, но Дакт положил руку ей на плечо.

— Далеко. Спи.

На второй день они обошли расщелину. Та наконец сомкнулась — просто трещина в земле, узкая, как след от ножа. Дакт перешагнул её и помог детям. Теперь они шли на север, вдоль провала, но уже с другой стороны.

Лес здесь был другим — гуще, темнее, с подлеском из колючего кустарника. Тропы не было. Дакт прокладывал путь копьём. Несколько раз они упирались в тупик — в овраг, в завал из упавших стволов, в стену колючек, — и приходилось возвращаться. Солнце терялось в кронах. Дакт ориентировался по мху на стволах, по наклону веток, по теплу коры. Неточные приметы. Но больше ничего не было.

Иг споткнулась. Дакт обернулся. Она сидела на земле и смотрела на свои руки — исцарапанные, в земле.

— Я не могу, — сказала она. — Я устала.

Дакт присел рядом. Ал стоял поодаль, тяжело дыша.

— Ты хочешь есть, — сказал Дакт. — Я тоже. Ал тоже. Но если мы остановимся, мы не найдём еды. Река близко. Там рыба. Там наши. Потерпи ещё немного.

Иг посмотрела на него. Потом встала. Молча. И пошла дальше. Дакт не хвалил её. Не гладил по голове. Она сделала это сама, и слова были не нужны.

Через час они наткнулись на ручей. Узкий, холодный, бегущий по камням. Дакт разрешил напиться. Иг первой опустилась на колени и зачерпнула воду ладонями. Ал лёг на живот и пил прямо из потока, не в силах ждать. Дакт плеснул воду в лицо, протёр глаза. Холод помогал. Он отгонял сон, который подступал уже не только к детям, но и к нему самому. Двое суток без сна. Он никогда не думал, что способен на такое.

Они напились и двинулись дальше. Лес начал редеть. Деревья расступались, солнечный свет пробивался сквозь кроны, и Дакт впервые за два дня почувствовал что-то похожее на надежду. Река близко. Они успеют до темноты.

Иг остановилась первой.

— Смотрите, — сказала она и указала на землю.

У корней старого дуба чернело кострище. Не свежее — угли давно остыли, их присыпало хвоей и трухой. Но камни, которыми был обложен огонь, лежали не так, как у народа Ра. У народа Ра камни клали кругом. Здесь они были сложены полумесяцем, открытой стороной к дереву.

Дакт присел, потрогал угли. Холодные. Несколько дней, может, больше. Он поднял голову и огляделся. Поодаль, у старой ели, темнел остов шалаша — несколько жердей, составленных конусом. Не так, как строят народ Ра. Те строят из жердей, переплетённых лозой. А здесь жерди были просто приставлены друг к другу и связаны наверху чем-то тёмным — не верёвкой, а полосой коры, скрученной в жгут.

— Кто это? — спросила Иг.

Дакт покачал головой.

— Не знаю.

Он подошёл к шалашу. Внутри было пусто. Только подстилка из сухой травы, примятая телом. И запах. Слабый, почти выветрившийся. Пахло дымом, но не так, как пахнет дым народа Ра. У народа Ра в костре горит сосна и ель. Здесь жгли что-то другое — сладковатое, незнакомое.

Ал поднял с земли что-то и протянул Дакту.

— Смотри.

Это был обломок орудия. Не кремнёвый отщеп, не костяное шило. Маленький, тёмно-серый камень, обточенный с одного края. Дакт повертел его в пальцах. Камень был незнакомый. Не с их гор. Не из их реки. Такой породы Дакт не видел ни разу.

— Чужое, — сказал он.

— Чужое племя? — спросила Иг.

— Чужое.

Они замолчали. Мысль о том, что на острове есть кто-то ещё, была странной и тревожной. Дакт знал: люди живут только народом Ра. Так говорил Сот. Так говорили все. Но это кострище, этот шалаш, этот обломок — они были не их.

— Они ушли, — сказал Дакт. — Давно. Может, несколько дней назад. Может, больше.

— А если они вернутся? — спросил Ал.

Дакт посмотрел на него.

— Нас здесь уже не будет.

Он положил обломок в сумку — не как трофей, а как свидетельство. Если они доберутся до своих, он покажет его Орму. Может, старый охотник знает, что это за камень. Может, никто не знает.

— Идём, — сказал он. — Река близко.

Они двинулись дальше. Но теперь Дакт оглядывался чаще. Не только на трещины и осыпи. Он смотрел на деревья, на землю, на тени между стволами. Где-то на этом острове, среди лесов и холмов, ходили другие люди. И Дакт не знал, хочет ли он с ними встретиться.

Он вышел на поляну первым. И замер.

Поляна была большая, залитая вечерним солнцем. Трава на ней была примята — не ветром, а чем-то тяжёлым, что лежало здесь совсем недавно. И на другом конце поляны, у кромки леса, стоял он.

Рыжий король.

Дакт узнал его сразу, хотя никогда не видел живьём. Он был огромен — больше, чем в рассказах Сота. Три копья от носа до хвоста, шерсть — как пламя, полосы — как ночь. Но не это остановило Дакта. Остановила седина. Шерсть зверя была не рыжей, а тускло-ржавой, пронизанной серебром. Полосы выцвели. Глаза — жёлтые, спокойные — смотрели на них без ярости.

В пасти он держал тушу кабана. Целиком. Как щенок держит крысу. Кабан был крупный, секач, с клыками длиной в палец — но в зубах рыжего короля он казался не больше зайца.

Дакт не шевелился. Иг за его спиной вцепилась в лямку сумки. Ал поднял копьё — неумело, дрожащей рукой.

— Опусти, — сказал Дакт. Голос его был тихим, но твёрдым. — Опусти копьё.

Ал медлил.

— Опусти. Он сыт. Он не охотится.

Рыжий король смотрел на них. Долго. Спокойно. Кабанья туша покачивалась в его пасти. Дакт видел, как вздымаются и опускаются его бока — размеренно, неторопливо. Зверь не рычал. Не припадал к земле. Он просто стоял и смотрел.

И Дакт понял: это не угроза. Это что-то другое. Что — он не мог бы сказать словами. Но глядя в жёлтые, спокойные глаза, он чувствовал то, чего не чувствовал никогда раньше.

Рыжий король моргнул. Медленно повернулся. И ушёл в лес — бесшумно, несмотря на свою огромную тушу и ношу в зубах. Только трава качнулась там, где он прошёл.

Дакт выдохнул. Только сейчас он понял, что всё это время не дышал.

— Это был он? — прошептал Ал. — Тот самый? Из рассказов Сота?

— Да, — сказал Дакт. — Рыжий король. Хозяин Леса.

— Он нас не тронул, — сказала Иг. — Почему?

— Потому что он не голоден.

Дакт посмотрел на то место, где скрылся зверь. Он не знал, последний ли это рыжий король на острове. Но он знал другое: старый Орм говорил, что рыжих королей осталось мало. Очень мало. Когда-то они правили островом, а теперь прячутся в чаще. И этот — седой, старый — возможно, один из тех, кто ещё помнит времена, когда люди боялись их больше, чем голода.

— Идём, — сказал он. — Река близко.

Они двинулись дальше. Некоторое время шли молча. Дакт думал о звере. О его глазах. О том, как тот повернулся и ушёл — неспешно, не оглядываясь. Потом заговорил — негромко, будто размышляя вслух.

— Знаете, сколько рыжих королей осталось на острове?

Дети молчали.

— Никто не знает. Старый Орм говорит, что видел следы трёх. Но следы старые. Может, их уже меньше. Может, этот — один из последних. Со времён Крата они людей опасаются.

— А этот? — спросила Иг. — Он тоже боится?

— Не знаю, — сказал Дакт. — Может, и боится. А может, ему всё равно. Он старый. Он видел многое. Может, он видел Крат Ра. Может, видел, как тот убил его отца.

Дети молчали. Дакт продолжал:

— Орм говорит: зверь не мстит. Зверь не помнит обид. Но он помнит страх. И если этот рыжий король видел Крат Ра — он помнит, что человек бывает опасен. Может, поэтому он не напал. Не потому, что сыт. А потому, что знает: с человеком лучше не связываться.

— А если бы он был голоден? — спросил Ал.

Дакт помолчал.

— Тогда бы мы не стояли здесь.

Он поправил сумку на плече и ускорил шаг. Дети двинулись за ним. За их спинами, в чаще, последний рыжий король нёс свою добычу в логово, и шаги его были беззвучны, как падающий снег.

К вечеру они вышли к реке.

Сперва — крик. Резкий, скрипучий. Крикун береговой. Дакт узнал его сразу. Потом воздух изменился — стал влажным, прохладным, с запахом воды и тины. Потом деревья расступились, и они увидели воду.

Река была широкая, спокойная, и текла на юго-запад — именно так, как помнил Дакт. На берегу горел костёр. Рядом стояло несколько шалашей из жердей и шкур.

Первым их заметил Орв. Он сидел на поваленном стволе у самой воды, положив копьё на колени. Старый охотник, ещё в строю — плечи широкие, руки узловатые, но твёрдые. Он увидел троих путников, вышедших из леса, поднялся — неспешно, как поднимаются люди, которые многое видели, — и пошёл к лагерю. Не побежал. Но шаг его был быстрее обычного. Дакт видел, как он скрылся между шалашами, и через несколько мгновений от костра уже бежали две женщины.

Гута бежала первой. За ней, чуть медленнее, но таким же отчаянным бегом — Лота. Они не кричали. Они просто бежали. Гута добежала до Иг, упала на колени и схватила дочь, прижала к себе, замерла. Лота обхватила Ала и стояла, уткнувшись лицом в его волосы.

Дакт остановился. Смотрел. Орв подошёл к нему — не спеша, но и не медленно. Остановился напротив.

— Дошёл.

Дакт кивнул. Сказать ничего не смог. Орв положил руку ему на плечо, и они пошли к костру.

У огня сидели четверо охотников. Один подбросил веток. Другой протянул Дакту миску с водой. Третий молча кивнул. Четвёртый — самый молодой — смотрел на самодельные копья и защиту из коры с уважением, которое обычно приберегают для старших.

Дакт сел у огня, взял миску, отпил. Вода была холодной, речной. Он посмотрел на Орва.

— Как племя? Сколько огней с той стороны?

— Три больших огня, — ответил Орв. — Те, кто шёл через перевал, встретились с остальными. Все живы. Дальше будет проще. Нам только нужно зажечь второй огонь — чтобы они знали и не боялись.

Дакт кивнул. Три огня. Значит, племя цело. Значит, Нота и Гарот дошли. Значит, все, кто был в кольце, перебрались через брод или обошли провал. Он поднял голову и посмотрел на тот берег. Там, в сгущающихся сумерках, мерцали три точки — большие костры, разведённые на высоком месте, чтобы их было видно издалека. Один, второй, третий. Ровные, спокойные. Живые.

Орв достал из корзины и дал каждому по куску вяленого мяса. Первая вкусная еда за два дня. Иг жевала медленно, закрыв глаза. Ал глотал, почти не жуя. Дакт сидел у огня, пил воду и смотрел, как Гута гладит Иг по голове, а Лота всё ещё не отпускает Ала.

Они вернулись.