Бензин есть?

Бензин есть?

Хроники одной летней ночи на трассе

Пролог. Гроза над заливом

Лето в этом году выдалось на редкость капризным, как старая актриса, которая никак не может решить, какую роль ей сегодня играть. То оно заливало город таким зноем, что асфальт плавился под ногами, как восковая свеча на могиле забытого святого; то обрушивало на крыши такие ливни, что казалось, сам Нептун решил, наконец, вернуть себе Петербург, который когда-то был его вотчиной. Но этот вечер был особенным. Гроза, начавшаяся ещё засветло, к ночи только набирала силу, и небо над Финским заливом напоминало гигантскую рану — багровую у горизонта, переходящую в лиловый синяк у самого зенита, где уже проступали первые, бледные, как призраки, звёзды. Молнии били не в землю, а куда-то в сторону, будто искали что-то, что можно было уничтожить, и находили только пустоту и страх.

Заправка «Союзнефть» стояла на самом краю земли, где кончался асфальт и начиналась бесконечность. С одной стороны — трасса, ведущая в Ломоносов, в Петергоф, в никуда; с другой — залив, чёрный и маслянистый, в котором отражались вспышки молний, как в глазах умирающего зверя. Рядом с заправкой, на пригорке, угадывались очертания старых сосен, таких же древних, как сама эта земля. Они стояли молча, и их ветви, склонённые к земле, казались руками, которые просят, умоляют, вспоминают. Запах здесь был особенный: смесь бензина, мокрого асфальта, озона и той ни с чем не сравнимой, предгрозовой свежести, которая бывает только перед большим ливнем, когда природа, словно оправдываясь, дарит людям прощение.

Сама заправка была не просто местом для дозаправки, а монументом человеческой потребности в топливе, возведённым на границе двух миров. Бетонные колонны, поддерживающие навес, были исписаны граффити, в которых угадывались то ли имена, то ли проклятия, то ли просто бессмысленные надписи тех, кто когда-то ждал здесь так же, как сейчас ждут эти люди. Асфальт под ногами, потрескавшийся и залитый мазутом, помнил тысячи колёс, миллионы километров, сотни тысяч исповедований, которые происходили здесь, между баками и кассами, между надеждой и отчаянием. Над всем этим великолепием, над бетоном и асфальтом, над проводами и пистолетами, висело небо —равнодушный свидетель человеческого ничтожества...

Именно в таких паузах, в таких ожиданиях, человек может услышать себя. И эта ночь была одной большой паузой, где каждый, кто стоял в очереди, мог наконец остановиться и задуматься: а что он делает? Куда едет? И зачем ему этот бензин? Или, может быть, не бензин, а то, что за ним стоит? Время, казалось, застыло, и только дождь напоминал о том, что оно всё-таки течёт.

Стояние

В очереди на заправку стояло десять машин. Десять металлических коконов, внутри которых бились десятки сердец, десятки судеб, десятки надежд на то, что электричество дадут, что бензин польётся, что этот вечер не станет последним. Снаружи — ни звука, только дождь барабанил по крышам, да где-то вдалеке ухал гром. Но внутри каждого автомобиля, внутри каждого человека, шла своя, отдельная жизнь.

Первая в очереди, как всегда, была машина Виктора Марьяновича. Белоснежный Infiniti, такой же безупречный, как и его владелец, стоял с заглушённым двигателем, и в его тёмных стёклах, как в чёрной воде залива, отражались вспышки молний. Это был не просто автомобиль — это был танк для асфальтовых войн, монумент победы над бездорожьем, который никогда не видел бездорожья. Его огромные колёса, казалось, презирали эту землю, на которой стояли; его фары, сейчас погасшие, умели прожигать ночь, но сейчас они молчали, как и их владелец.

Виктор Марьянович, в своём неизменном шёлковом халате, который он надевал даже в машину, сидел за рулём и смотрел на дождь. Рядом с ним, чуть касаясь его руки, сидела Ирина, и в её глазах, таких же серых, как это небо, плескалась та особенная, ни с чем не сравнимая усталость, которая бывает у женщин, которые слишком долго ждут своих мужчин.

— Мы могли бы развернуться и уехать, — сказала она тихо, и голос её прозвучал, как шелест мокрых листьев. — У нас ещё полбака. Хватило бы до дома.
— Не хватило бы, — ответил Виктор Марьянович, и в его голосе слышалась та особенная, уверенная интонация, которая бывает у людей, привыкших просчитывать всё на десять шагов вперёд. — Я знаю дорогу. Знаю, что будет за поворотом. Там — пробка. Там — ещё одна заправка, где тоже нет света. А здесь — есть бензин. Главное — дождаться.

Ирина вздохнула и посмотрела на дождь. В её голове звучала мысль о том, что ожидание — это не пустота, а «ма», в которой можно найти себя. Она вспомнила, как читала о японской эстетике, где ценятся паузы между звуками, промежутки между предметами. Может быть, эта ночь — тоже такая пауза. И если они смогут её пережить, не сломавшись, они станут сильнее. Она не сказала этого вслух, но Виктор, казалось, понял её мысли, потому что взял её руку и сжал её.

За ними, в синем Touareg, сидели Ржевский и Ренье. Эта машина, казалось, была создана для того, чтобы пересекать границы — государственные и личные. Её массивный бампер, как таран, готов был пробить любую преграду; её подвеска, жёсткая и неумолимая, не прощала неровностей, как и её владелец. Ржевский, в своей вечной кожаной куртке, казалось, не замечал ни дождя, ни темноты, ни времени. Он просто сидел, сжимая в руках пустую кружку, и смотрел вперёд, туда, где за мокрым стеклом угадывались очертания заправки. Ренье, напротив, был нервным, как старый конь, который чувствует приближение бури. Он то и дело доставал телефон, смотрел на него, как на оракула, который должен был предсказать, когда же наконец всё закончится, и снова прятал его в карман.

— Сколько мы уже стоим? — спросил Ренье, и его голос дрожал, как струна, которую слишком долго натягивали.
— Два часа, — ответил Ржевский, и в его голосе не было ни усталости, ни раздражения. Было только спокойствие человека, который привык ждать.
— Два часа, — повторил Ренье, и в его голосе послышалась та особая, отчаянная интонация, которая бывает у людей, которые не умеют ждать. — А сколько ещё?
— Столько, сколько нужно, — ответил Ржевский. — Время — оно как бензин. Его нельзя тратить на нервы. Его можно только пережить.

Ржевский посмотрел на небо, где молнии рисовали причудливые узоры. Он подумал о «фудошин», о котором когда-то читал в книгах по дзэн. Это состояние, когда ты не боишься того, что происходит, потому что знаешь: всё приходит и уходит. Он не боялся этой ночи. Он просто ждал. Как самурай перед битвой, который знает, что победа или поражение — это лишь формы, а суть — в том, чтобы сохранить ясность ума.

— Ты слишком напряжён, Ренье, — сказал он. — Расслабься. Это просто ожидание. Ничего больше. Как волна, которая накатывает и отступает. Мы — просто часть этого ритма. Прими это, и станет легче. Это «дзаммей».

Ренье посмотрел на него с недоумением, но потом вздохнул и откинулся на спинку сиденья. Он не понимал этих слов, но они звучали успокаивающе.

В третьей машине, белом-розовом Mercedes CL 200, который Алёна Кощеевна называла «своей радостью», сидели  ее сестра Лиза и розовый пёс. Этот автомобиль был прямым потомком тех самых «Мерседесов», которые в девяностые собирали на коленке в ангарах и продавали новым русским за бешеные деньги. Он был ярким, вызывающим, почти неприличным в своей розовой, покрытой блёстками краске, которая, казалось, кричала на весь мир: «Я здесь, я есть, я не боюсь». Но внутри, под этой кричащей оболочкой, скрывалась усталость — как и у его владелицы. Лиза, как всегда, держала на коленях Розового Пса, и его стеклянные глаза, запотевшие от тепла, смотрели куда-то в темноту. Алёна, в своей пижаме с единорогами, которую она так и не переодела после того, как их выгнали из дома, сидела за рулём и нервно покусывала губу.

— Бро, это жесть, — сказала она, и в её голосе слышалась та особенная, зумерская интонация, которая делала даже самые серьёзные вещи похожими на шутку. — Мы уже два часа стоим. А там, говорят, ещё сто машин. И все хотят бензин.
— Мы тоже хотим, — ответила Лиза, и в её голосе слышалась усталость, но не раздражение. — Но мы хотя бы в машине. Не под дождём.
— Бро, я бы сейчас под дождём даже рада была. Хоть бы освежиться. А тут — душно, темно и непонятно.
— Зато мы вместе, — сказал Розовый Пёс, и в его игрушечном голосе, таком тонком и дребезжащем, слышалась какая-то особая, простая мудрость. — И у нас есть бензин. Почти...

Лиза посмотрела на Пса и улыбнулась. Она подумала о «моно-но аварэ». Эта ночь, полная ожидания, была тоже красивой. В ней была своя поэзия: дождь, молнии, люди, объединённые общей надеждой. Она сказала это Алёне, но та только закатила глаза.
— Бро, ты слишком глубоко копаешь. Мы просто стоим в очереди за бензином.
— А что, если это не просто бензин? — спросил Розовый Пёс. — Что, если это возможность увидеть, кто мы есть на самом деле? В Японии есть понятие «ваби-саби». Эта ночь — несовершенна. Но в этом её красота.

Алёна задумалась. Она не привыкла к таким разговорам. Но в словах Пса было что-то такое, что заставило её замолчать.

В четвёртой машине,  сером A6 C5, сидели Катюша и Пенкин. Эта машина, казалось, была сделана из самой немецкой серьёзности — строгие линии, чёткие формы, никаких излишеств. Но внутри, на приборной панели, висел маленький плюшевый мишка, который Катюша прицепила ещё в первый день знакомства, и этот мишка, смешной и трогательный, делал автомобиль почти человечным. Пенкин, который обычно не умел сидеть на месте, сейчас был удивительно спокоен. Он смотрел на дождь, и в его глазах, таких же серых, как это небо, плескалась та особенная, тихая грусть, которая бывает у людей, которые начинают понимать, что жизнь — это не только движение, но и ожидание.

— Ты чего такой тихий? — спросила Катюша, и в её голосе слышалась тревога.
— Думаю, — ответил Пенкин. — О том, что мы все — как этот бензин. Мы есть. Но пока нет света, мы не можем течь. Не можем двигаться. Не можем быть полезными.
— Ты философ, — сказала Катюша.
— Нет, — ответил Пенкин. — Я просто инженер. Который понял, что иногда нужно просто подождать. Когда дадут свет.

Пенкин задумался о «ки». Сейчас эта энергия была заблокирована. Но блокировка была не в проводах, а в ожидании. Им нужно было просто дождаться, когда система перезагрузится. Он сказал это Катюше, и она, хоть и не поняла до конца, почувствовала, что он прав.

В пятой машине, Peugeot 208, сидели Бобровский и Наташа. Этот маленький, юркий автомобильчик, казалось, был создан для того, чтобы проскальзывать там, где другие застревают. Но сейчас он стоял, как и все, застывший в бездвижности. Бобровский, водитель с двадцатилетним стажем, который видел и не такое, сидел за рулём и молчал. Наташа, его жена, которая никогда не умела молчать, говорила без остановки, и её голос, как дождь, барабанил по стеклу.

— Мы могли бы уехать, — говорила она. — Мы могли бы доехать до следующей заправки. Там, говорят, есть свет. И бензин.
— Там нет бензина, — ответил Бобровский, и его голос был таким же ровным, как линия горизонта. — Там очередь. Там темно. Там люди, которые тоже ждут. Мы здесь. И здесь есть бензин. Главное — дождаться.
— А если не дождёмся?
— Дождёмся, — сказал Бобровский. — Всё когда-нибудь кончается. Даже это.

Наташа вздохнула и посмотрела на дождь. Бобровский подумал о «риннэ». Эта ночь была лишь одним из многих циклов. Она пройдёт, как проходили другие. И они будут помнить её, но не как кошмар, а как часть своего пути. Он не стал говорить этого вслух, но Наташа, кажется, почувствовала его спокойствие.

В шестой машине, старой ГАЗ-24, которая, казалось, помнила ещё те времена, когда бензин был дешёвым, а надежда — дорогой, сидел Ночеврюзека. Этот автомобиль был настоящим памятником эпохе — обшарпанный, с отваливающейся обшивкой, но всё ещё на ходу, как и его владелец. Рядом с ним, на пассажирском сиденье, мерцала голограмма Вождя Революции, которая время от времени появлялась и исчезала, как этот самый свет в кассах. Ночеврюзека, человек с лицом, изрезанным морщинами, как старая карта, смотрел на дорогу и молчал. Голограмма, которая, казалось, жила своей жизнью, время от времени произносила фразы: «Мы пойдём другим путём», «Бензин — это кровь революции», «Ждать — значит побеждать». И Ночеврюзека, который привык к этим голосам, просто кивал и смотрел вперёд.

Он думал о «му». Эта ночь была пустой, но она могла наполниться смыслом. Если они дождутся, если они выдержат, они станут сильнее. Голограмма, казалось, читала его мысли и произносила: «Пустота — это начало. Всё начинается с пустоты». Ночеврюзека кивнул, как будто это было самым правильным, что он слышал за последние часы.

В седьмой машине, Bentley Arnage, где кожаные сиденья пахли деньгами, а коврики — безнадёжностью, сидели Асклипиодот Лукъянович и Снежанна. Этот автомобиль был не просто машиной — это было заявление, декларация, крик о том, что ты успешен, даже если внутри тебя пустота.Асклипиодот, бизнесмен с лицом, которое видело слишком много сделок и утратило способность удивляться, сидел за рулём и смотрел на дождь. Снежанна, его жена, которая, казалось, родилась в этом салоне, молчала и только изредка поправляла свои длинные, ухоженные волосы.

— Мы могли бы уехать, — сказала она, и в её голосе слышалась усталость, но не от ожидания, а от того, что она уже устала ждать. — Мы могли бы доехать до следующей заправки.
— Там нет бензина, — ответил Асклипиодот, и его голос был таким же ровным, как линия горизонта. — Там очередь. Там темно. Там люди, которые тоже ждут. Мы здесь. И здесь есть бензин. Главное — дождаться.
— А если не дождёмся?
— Дождёмся, — сказал Асклипиодот. — Всё когда-нибудь кончается. Даже это.

Снежанна вздохнула. Она думала о «дзаммей». Богатство не помогало ей здесь. Ни деньги, ни статус не могли ускорить время. Она поняла, что в этой очереди они все равны. И это было одновременно унизительно и освободительно.

В десятой машине, черном сенате, сидели Сержант Пипкин и Генерал Калистрат Руфимович. Эта машина, скромная и неприметная, казалась такой же незаметной, как её пассажиры. Пипкин, человек с лицом, которое видело не одну войну, сидел за рулём и молчал. Калистрат Руфимович, его начальник, который никогда не умел молчать, говорил без остановки, и его голос, как дождь, барабанил по стеклу.

— Мы могли бы уехать, — говорил он. — Мы могли бы доехать до следующей заправки. Там, говорят, есть свет. И бензин.
— Там нет бензина, — ответил Пипкин, и его голос был таким же ровным, как линия горизонта. — Там очередь. Там темно. Там люди, которые тоже ждут. Мы здесь. И здесь есть бензин. Главное — дождаться.
— А если не дождёмся?
— Дождёмся, — сказал Пипкин.

Калистрат Руфимович хотел возразить, но Пипкин добавил: "Это «дзидзай». Мы не можем изменить ситуацию. Мы можем только изменить своё отношение к ней. Это и есть свобода". Калистрат замолчал. Он не понимал этих слов, но в них было что-то успокаивающее.
 
В одиннадцатой машине, с которой начался этот хаос, стоял Ford Focus серебристого цвета. За рулём сидел мужчина лет сорока с лицом, на котором было написано всё, что он пережил за этот вечер. Рядом с ним, на пассажирском сиденье, лежала пустая бутылка воды и раскрытая книга, которую он пытался читать, но не мог. Он был тем самым человеком, который стоял в очереди шестой час и видел всё — и надежду, и отчаяние, и смех, и слёзы...

Он думал о «до». Эта ночь была частью его пути. И он знал, что когда-нибудь она останется лишь воспоминанием. Но пока он был в ней, он мог выбрать, как её прожить. С гневом или с принятием. Он выбрал принятие. И это сделало ожидание терпимее.


Бензин есть?

За окнами машин дождь не унимался. Гром гремит, лупят молнии, ливень не унимается. Водители глушат двигатели — может, придется час так стоять, зачем зря жечь дефицитное топливо. Спустя минут тридцать люди потихоньку начинают вылазить из машин и стягиваться к минимаркету.

«Бензин есть?» — спрашивает Виктор Марьянович, подходя к кассе, где стоит кассир Сенька Шапкин.
«Есть, и девяносто второй, и девяносто пятый, — говорит Сенька. — Но света нет, поэтому пока не продаём, касса не работает».

Розовый Пёс, сидящий у входа, тут же вклинивается с частушкой:

Эх, бензин есть, да света нет,
Как в тумане белый свет.
Ждём, когда же дадут ток,
Чтоб залиться мог пистолет!

Люди заулыбались. Сенька тоже усмехнулся...

Сенька Шапкин был человеком, который, казалось, родился на этой заправке. Лет пятидесяти, с лицом, изрезанным морщинами, как старая карта, он видел всё: и бензиновые кризисы девяностых, и ажиотаж нулевых, и этот вечер, который, наверное, был самым странным в его жизни. Он стоял за кассой, и его руки, покрытые татуировками, которые он набил ещё в армии, сжимали кружку с остывшим чаем. Рядом с ним стояла кассир Света Чума— девушка с короткой стрижкой и глазами, которые, казалось, видели все, но молчали.

«Подумаешь, нет света. Главное — есть бензин», — говорит Розовый Пёс, сидя у входа в минимаркет, и в его игрушечном голосе слышится та особенная, горькая усмешка, которая бывает у существ, которые уже привыкли к абсурду.

Стоит только пристроиться в очередь, позади тут же вырастает хвост из нескольких легковушек. Спустя четверть часа со стороны кассы доносится слух, что электричества нет во всем районе, а на АЗС должен приехать электрик и подключить генератор. Но когда именно он приедет — неизвестно.

«Это моя одиннадцатая заправка за день», — говорит Алёна Кощеевна, выходя из розового Mercedes. — Я объехала уже и Ломоносов, и Петергоф, девяносто пятого нигде нет».

«У нас  девяносто второй у дачи— по 120 рублей», — делится Пенкин, подходя к компании.

«В Кипени бензина нет», — говорит Катюша. — Я до Ропши доехала и вернулась сюда, нигде нет бензина. Вот разве что дальше по шоссе, за бывшей «Пятерочкой», стоит частная станция, маленькая такая, там бензин был, но по 120. Она автоматическая, без кассиров, принимает только наличку и сдачи не дает».

Розовый Пёс снова вставил:

Объехала Ломоносов, Петергоф,
Нет бензина, хоть ты тресни, ой!
А на нашей заправочке — есть,
Только ждать придётся, не перечесть!

Некоторые засмеялись, но в их смехе слышалась усталость.

В начале девятого кассир Света Чума сообщает пренеприятнейшее: даже если свет дадут прямо сейчас, раньше девяти вечера бензин никто не получит. «Потому что на всех АЗС сети с 20 до 21 часа — технологический перерыв, — говорит она. — Колонки блокируются автоматически. Это сделано в связи с ажиотажем».

Народ начинает волноваться, но в меру. Потому что отключение электричества — штука такая: чем дольше сидишь без света, тем меньше остается ждать, когда его дадут.

Свет дают в 20:57. На колонках загораются экраны. Водители поспешно втыкают пистолеты в бензобаки. Но всеобщий восторг длится недолго.

Теперь на заправке не загружаются кассы. «Ждем специалиста», — говорит кассир Света. Кассир Сенька ничего не говорит, он пытается специалисту дозвониться. А пока купить бензин, воду или сосиски по-прежнему нельзя...

Розовый Пёс, сидящий у дверей, выдаёт новую частушку:

Свет зажгли, но касса — бац!
Не идёт оплата, братцы.
Сенька звонит, Света ждёт,
А бензин всё не течёт!

Минимаркет

Минимаркет на заправке «Союзнефть» был тем местом, которое можно назвать «святилищем отчаяния, где люди покупают не продукты, а иллюзию контроля». Здесь, среди стеллажей, заставленных чипсами, шоколадками и плюшевыми медведями, которые смотрели на посетителей стеклянными, равнодушными глазами, толпились те, кто уже не мог сидеть в машинах. Одни пришли за водой, другие — за туалетом, третьи — просто за тем, чтобы спросить у кассира: «Когда?»

На отдельной полке — мультимедийный альбом для раскрашивания «Великая Победа». Вид этого изобилия вызывает прямо-таки танталовы муки. В минимаркет врывается свежий, явно не больше полутора часов назад присоединившийся к очереди мужик.

— Это что у вас, прикол такой? — напускается он на кассира Сеньку.
— Был бы прикол, вас бы столько здесь не стояло, — кротко отвечает тот.
— Что это за заправка такая, ни воды не купить, ни в туалет не сходить! — развивает свою мысль мужик.

Наезд на кассира никому из «старостоящих» не по душе. Ирина, которая стоит с 17:45 в машине Виктора Марьяновича, поднимает на смутьяна взгляд и произносит: «Вы же мужчина, вам просто: пошел за кустики». Мужик моментально охлаждается до температуры окружающей среды и исчезает.

«Спасибо» — тихо говорит кассир Сенька.

А у некоторых уже закончилась питьевая вода, другим приспичило в туалет. Третьим — просто спросить, когда уже дадут свет, бензин или хоть какие-то виды на будущее. Но касса мертва, смыв не работает, а где электрик — бог весть. Чтобы разрядить обстановку, кассир Сенька начинает отпускать чай и сосиски за наличку. «Чек могу написать разве что от руки», — извиняется он. Но чек никому не нужен. Всем нужен бензин.

В это время к минимаркету подходит Виктор Марьянович, и завязывается разговор о смысле происходящего:
— Всё вокруг несовершенно: и заправка, и ожидание, и наше терпение. Но именно в этом несовершенстве есть своя красота. Мы здесь, мы вместе, мы ждём. Это и есть жизнь.
Пенкин подхватывает:
— Энергия. Сейчас она заблокирована, но скоро потечёт. Мы просто должны подождать, пока система перезагрузится.
Ирина добавляет:
— «Ма». Мы все оказались в этой паузе. Что мы делаем в ней? Мы разговариваем, мы смеёмся, мы злимся. Но мы не сдаёмся.

Розовый Пёс сидит у входа и слушает. Внутри него — понимание того, что эта ночь — часть большого круговорота. Он не говорит этого вслух, но чувствует...

Сосиска в тесте, которую кассир Сенька продал Катюше, была не просто едой, а памятником всем тем сосискам, которые когда-либо продавались на заправках, с тех пор как первые из них вышли из пекарен и начали своё великое путешествие по миру. Тесто, бледное и чуть влажное, как утро в Петербурге после дождя, обнимало сосиску с той особенной, неуклюжей нежностью, которая бывает у неловких влюблённых. Сама сосиска, ярко-розовая, как губы провинциальной актрисы, выглядывала из теста с обеих сторон, словно приветствуя мир, в котором ей суждено было быть съеденной. Запах был сложным: сначала чувствовалась дрожжевая, почти домашняя сладость теста, потом — мясная, копчёная глубина, и наконец — та особая, ни с чем не сравнимая нота, которую можно назвать только «запахом надежды». Потому что когда человек берёт сосиску в тесте на заправке, где не работает свет, он верит, что всё будет хорошо. Иначе зачем бы он её брал?

Капучино, которое Лиза, наконец, смогла налить после того, как включился генератор, было таким, что сам житель Бразилии, окажись он в этом минимаркете, немедленно потребовал бы добавки. Пенка, густая и пышная, как снег на вершине горы, которую никогда не видели люди, плавала на поверхности, и в ней, как в облаках, можно было разглядеть очертания городов, которых нет на картах. Под пенкой скрывался сам кофе — чёрный, как ночь в пустыне, и крепкий, как рукопожатие старого моряка. Аромат был таким плотным, что, казалось, его можно было резать ножом, и в этом аромате смешивались ноты шоколада, карамели и той особенной, неуловимой горечи, которая бывает только у людей, которые много ждали.

Чай, который Сенька подал Виктору Марьяновичу за семьдесят рублей, был простым, как правда, которую говорят в два часа ночи. Заварка, чёрная и крепкая, пахла тем самым, чем пахнут все чаи на всех заправках мира — надеждой, что завтра будет лучше, чем сегодня.

Беляши, которые лежали в витрине, которая уже не работала, были похожи на маленькие солнца, которые решили остыть, но не сдались. Тесто, слоистое и маслянистое, скрывало внутри начинку — мясо, лук и тот особенный, уютный аромат, который бывает только у еды, приготовленной не для ресторана, а для жизни.

Чипсы, которые Розовый Пёс попросил купить Алёну, пахли солью, жжёным маслом и той особенной, ни с чем не сравнимой горечью, которая бывает у людей, которые смотрят на мир и знают, что он несовершенен, но всё равно любят его...


Ожидание

В 21:50 Сенька решается на отчаянный шаг. «Так! Беляши не хватать и не есть! Сейчас посидим в темноте минут пять», — командует он. Заправка снова погружается во тьму.

Но и эта перезагрузка не срабатывает. Очередная попытка дозвониться до программистов, специалистов или хотя бы кого-то ответственного — тоже. Сенька звонит. Ему не отвечают. Он звонит снова. И снова.

— А ваш директор в курсе, что тут происходит? — спрашивает Пенкин.

Сенька разводит руками: все в курсе, но никто не приедет, так на АЗС всё устроено.

— Может, если мы сейчас Ропшинское шоссе перекроем, приедут? — говорит Ирина. Но ей быстро объясняют, что по нынешним временам это — тяжкое преступление, а если еще и исполнить всем вместе, то за такое больше дают.

Розовый Пёс, сидящий рядом с кассой оживился:

Перекроем мы дорогу,
Прибегут, дадут подмогу?
Нет, не стоит рисковать,
Лучше будем ждать, страдать!

Колонки по-прежнему не желают сотрудничать. Ржевский, чтобы хоть как-то помочь кассирам, обходит их все и фотографирует табло. Другие проверяют, правильно ли поставлены на свои места пистолеты. А на табло отображается какое-то безумие: будто бы кто-то залил две тысячи литров бензина разом на астрономическую сумму и сбежал. Глюк случился примерно без четверти шесть, когда прямо во время заправки машин на АЗС случился блэкаут.

«Эти литры не отпущены! Смена поменялась в восемь вечера, прошло уже пять часов», — объясняет кассир Сенька телефонной трубке. Трубка, судя по его лицу, проявляет черствость и скудоумие.

«У нас полный капец», — дозванивается кассир Сенька кому-то из руководства и снова набирает программистов. Те велят ждать еще час, до закрытия смены в 23:50. А еще лучше — полуночи, когда произойдет всероссийская перезагрузка системы АЗС компании «Союзнефть». До этого времени перезагружать кассы не велено. Аргумент, что очередь на заправке стоит шестой час, а ее конец, вероятно, уже уперся в съезд на КАД, на том конце провода не воспринимают.

Пока Сенька выходит подышать свежим воздухом и успокоить нервы, на пороге минимаркета появляются очередные новенькие с базовыми вопросами: что происходит и когда это закончится.

«Чай стоит 70 рублей. Бензин есть, но у колонок нет связи с кассами. В туалет нельзя, потому что насос не качает и смыв не работает», — оперативно вводит их в курс дела Катюша.

Разворачивается дискуссия о моральной и технической сторонах вопроса. С моральной все более-менее ясно: если следующий в очереди не бежит бить тебе лицо за вторую транзакцию, всё норм. А вот технический аспект все понимают по-своему.

— Можно же два раза подряд заправиться.
— Нельзя!
— Можно, — вставляет кассир  Света Чума. — В смысле, не запрещено.
— Вот, видите! Заплатил, залил, потом еще раз пистолет вставил, заплатил и залил еще.
— Ага, вот только банк вторую транзакцию возьмет и заблокирует, — говорит Алёна Кощеевна.
— Надо отъехать от колонки и опять в очередь встать.
— Зачем отъезжать? Банк же не увидит, отъехал ты или нет.
— А вдруг оплату не проведет?
— А если с двух разных карточек оплатить? — быстро соображает Пенкин.
— О, а это выход! — радуются все.

В 22:36 кассир Сенька снова решается на отчаянный шаг. Он выключает свет — и снова всё погружается во тьму. В темноте кто-то смеётся. Кто-то вздыхает. Кто-то просто молчит, потому что слов уже нет.

В 22:46 кассы исторгают из себя первые чеки. Связи с колонками у них по-прежнему нет, зато теперь хотя бы можно купить еду и питье. Откуда-то из дальнего и несведущего края очереди в минимаркет врывается дядька в серой кепке: «Кто тут первый к четвертой колонке? Почему пистолет не вставляете и не заправляетесь?» Все оборачиваются к нему с антропологическим интересом. «Так оплатите и заправляйтесь!» — возмущается дядька. И в ответ слышит всеобщий хохот.

«А сколько у нас бензина?» — спрашивает Ржевский у Сеньки.
«Немного. Шесть тонн», — отвечает кассир Света.
Общество производит подсчеты и приходит к выводу, что хватит на 300 машин, если не наглеть.

В 23:50 происходит всероссийская перезагрузка. Облегчения не приносит. Сенька снова начинает звонить программистам. Наша позиция в очереди, наконец, первая. Программисты, разобравшись с шестнадцатью обращениями с других АЗС, берут трубку. И после очередного раунда переговоров сообщают, что с их стороны никаких проблем они не видят. Проблем просто нет. Всё работает как надо. А если не работает, остается одно — закрыть АЗС на клюшку. Время — час ночи ровно.

«Пусики мои, сладусики… всё, что могли, мы сделали», — говорит Сенька очереди...


Розовый Пёс поёт

Розовый Пёс, который, казалось, не мог сидеть на месте, вдруг встал на задние лапы и запел. Его голос, тонкий и дребезжащий, как старый граммофон, разнёсся над заправкой, заглушая шум дождя и гул машин.

Эх, бензина нет нигде,
Свет погас на всей земле,
Мы стоим, стоим, стоим,
Никуда не улетим!

Ой, да нету света, нету,
Никакого интернету,
Всё, что было, — всё пропало,
Лишь надежда не устала!

А стратеги фирмачи, а сволочи,
Они там, где светят звёздочки,
А нам тут сосиски в тесте,
И надежда на чудеса!

Всё, что было, — всё прошло,
Бензин кончился, тепло,
Мы стоим и ждём, и ждём,
Никуда не уйдём!

Люди, которые стояли рядом, начали улыбаться. Кто-то даже подпевал. И в этом пении, таком абсурдном и таком человеческом, было что-то от той самой, древней мудрости, которая гласит: «Если нельзя смеяться над абсурдом, значит, ты сам стал его частью».

— Розик, ты гений, — сказала Лиза, и в её голосе слышалась та особенная, тёплая интонация, которая бывает у людей, которые любят.
— Я просто пёс, — ответил Розовый Пёс. — Но я вижу, что вы улыбаетесь. А это — главное...

Появление Баэля

Время перевалило за полночь. Гроза, которая затихала на пару часов, начиналась снова. Молнии били уже не в сторону, а куда-то рядом, и казалось, что они ищут ту самую заправку, которая уже шесть часов не давала людям покоя. Кассир Сенька, который уже потерял счёт времени, сидел за кассой и смотрел в пустоту. Света Чума которая стояла рядом, молчала.

В этот момент в минимаркет вошёл Мессир Баэль. В своём неизменном чёрном пальто, с чашкой ромашкового чая в руках и с тем самым выражением лица, которое бывает у существ, видевших всё, но всё ещё способных удивляться. Дождь стекал по его пальто, но казалось, он не замечал ни воды, ни холода, ни времени. Он прошёл между рядами, как призрак, и все, кто видел его, на мгновение забыли о том, что они здесь делают.

— Добрый вечер, — сказал он, и его голос был тихим, но каждое слово падало в тишину, как камень в воду. — Я вижу, у вас здесь небольшое стояние. Надеюсь, я не помешал.
— Мессир! — воскликнула Лиза, которая узнала его сразу. — Вы откуда?
— Проходил мимо, — улыбнулся Баэль. — Услышал пение. И смех. И запах беляшей. Решил зайти.

Розовый Пёс, который до этого пел частушки, подошёл к Баэлю и внимательно посмотрел на него. Его стеклянные глаза, обычно неподвижные, сейчас, казалось, светились изнутри.

— Вы знаете, когда дадут свет? — спросил Пёс, и в его голосе слышалась та особая, детская интонация, которая бывает у тех, кто ещё верит в чудеса.
— Я знаю, когда будет свет, — ответил Баэль. — Но я не скажу. Потому что если я скажу, вы перестанете ждать. А ждать — это единственное, что вы можете сделать сейчас. И это — правильно.
— Почему? — спросил Розовый Пёс.
— Потому что ожидание, — сказал Баэль, и в его голосе послышалась та особенная, древняя мудрость, которая бывает у существ, которые живут вечно, — это не пустота. Это время. Которое вы можете наполнить. Смехом. Песнями. Разговорами. Дружбой. Или просто молчанием. Главное — не быть пустым. Как тот бензин, который есть, но пока не может течь.

Баэль подошёл к Виктору Марьяновичу, который стоял чуть поодаль.
— Виктор, ты много лет наказывал людей. Ты думал, что это справедливость. Но сейчас ты ждёшь, как и все. И в этом ожидании ты можешь увидеть, что справедливость — это не наказание. Это способность принять то, что есть. Ты научился этому сегодня?

Виктор Марьянович задумался. Он посмотрел на Ирину, на других людей, на дождь за окном.
— Наверное, да, — сказал он. — Я понял, что не всё можно контролировать. И что иногда нужно просто ждать.
— Это и есть мудрость, — сказал Баэль. — «Дзё». Ты нашёл её сегодня.

Затем Баэль подошёл к Ржевскому и Ренье.
— Ты, поручик, всегда знал, что такое «фудошин». Ты показал это сегодня. Ты ждал спокойно. Но твой друг — он ещё учится. Ренье, ты слишком торопишься. Время не ускоряется от твоего нетерпения. Оно просто течёт. Прими это.

Ренье кивнул. Ему стало легче.

Затем Баэль подошёл к Алёне и Лизе.
— Лиза, ты говорила о «моно-но аварэ». Эта ночь — непостоянна. Она пройдёт. Но ты уже видишь её красоту. Это редкий дар. Алёна, ты смеёшься над всем. Это твой способ защиты. Но иногда стоит посмотреть на мир без иронии. И тогда ты увидишь, что даже в этой очереди есть смысл.

Алёна хотела что-то сказать, но промолчала.

Баэль подошёл к Пенкину и Катюше.
— Ты, Пеня, говорил об энергии, которая заблокирована. Ты прав. Но блокировка — это тоже форма энергии. Она ждёт, чтобы её разблокировали. Твоя задача — не торопить её, а быть готовым принять её, когда она потечёт.
— А я? — спросила Катюша.
— Ты — та, кто держит его. Ты — его «эн». Это и есть твоя сила.

Наконец, Баэль обратился ко всем:
— Вы все здесь. Вы ждёте. Но помните: свет придёт. Бензин потечёт. А то, что вы пережили сегодня — эту ночь, этот дождь, эту очередь — останется с вами навсегда. Не как страдание, а как урок. Как «до».

Он поставил чашку на прилавок и заговорил. Голос его звучал торжественно, как орган в пустом соборе:

"The rain still falls, the thunder rolls,
The queue of cars, the waiting souls.
The gas is there, but not the light —
A long and dark and restless night.

They ask for fuel, they ask for hope,
They ask for something to help them cope.
But all they get is rain and time,
And echoes of a distant chime.

The cashier's tired, the system's dead,
The words are spinning in his head.
He's seen this all a thousand times —
The waiting souls, the broken rhymes.

But in the dark, a voice is heard,
A silly song, a simple word.
A dog that sings of politics,
And all the world's ironic tricks.

So here's to you, the ones who wait,
Who stand in line and tempt their fate.
The light will come, the gas will flow,
But what you'll keep is what you know:

That in the dark, you found a friend,
A joke, a song, a hand to lend.
And that, my friends, is worth the wait —
More than the gas, more than the fate." [1]

Он замолчал. Тишина стала такой, что слышно было, как дождь стучит по крышам машин, как где-то вдалеке, за горизонтом, всё ещё ухал гром. Розовый Пёс посмотрел на Баэля долгим, внимательным взглядом, и в его стеклянных глазах, казалось, мелькнула та самая искра, которая бывает у существ, которые наконец поняли что-то важное.

— Спасибо, Мессир, — сказал он. — Я запомню.
— Ты уже запомнил, — ответил Баэль. — Ты — пёс. А псы не забывают. Они просто ждут. Как мы все.

Он исчез так же внезапно, как появился. Только лёгкий запах ромашкового чая остался в воздухе, смешиваясь с запахом бензина и мокрого асфальта...

Свет в конце тоннеля

В 01:07  Колонки загорелись, как глаза проснувшихся зверей. Люди, которые уже потеряли надежду, вдруг ожили. Кто-то закричал, кто-то засмеялся, кто-то просто заплакал. Кассир Сенька, который уже не верил, что это случится, выдохнул и сказал тихо: «Ну, слава богу».

Но восторг длился недолго. Кассы не заработали. Система, которая должна была соединить колонки с кассами, отказывалась это делать. Программисты, которые работали удалённо, не могли понять, в чём проблема. А те, кто был на месте, не могли её решить.

В 01:26 кассы начали работать. Но колонки — нет. Техник Аркашка, которого наконец нашли, пытался разобраться в проблеме, но без IT-инженера Бусы Скрепкиной, которая была единственной, кто знал систему, это было невозможно.

— Буся, — сказал Аркашка в трубку, и в его голосе слышалась та особенная, отчаянная интонация, которая бывает у людей, которые уже не надеются на чудо. — Нам нужна твоя помощь.
— Я удалённо, — ответила Буся, и в её голосе слышалась та особенная, профессиональная интонация, которая бывает у людей, которые привыкли, что их работа — это не работа, а призвание. — Сейчас, попробую.

Она пробовала. Перезагружала системы, проверяла соединения, меняла настройки. Но ничего не работало. Как будто кто-то, невидимый, стоял за её спиной и говорил: «Нет». Или просто смеялся.

Наконец, в 02:00, когда все уже потеряли надежду, колонки ожили. Бензин потек. Люди, которые стояли много часов, начали заправляться. Кто-то плакал, кто-то смеялся, кто-то просто стоял и смотрел, как стрелка на колонке медленно ползёт вверх.

Розовый Пёс, наблюдая эту картину, прочитал последнюю частушку:

Наконец бензин пошёл,
Каждый рад, кто здесь нашёл
Силы ждать и не роптать,
Побеждать и побеждать!

— Ну всё, — сказал Виктор Марьянович, выходя из машины, и в его голосе слышалась та особая, усталая радость, которая бывает у людей, которые дождались. — Поехали домой.
— Поехали, — ответила Ирина, и в её голосе слышалась та особая, тёплая интонация, которая бывает у людей, которые знают, что дом — это не место. Это человек...

Дом

Лиза и Розовый Пёс вернулись домой к трём часам ночи. В квартире было темно и тихо. Только дождь стучал по стеклу, и где-то вдалеке, за горизонтом, всё ещё ухал гром. Лиза разделась, взяла Розового Пса на руки и подошла к окну.

За окном начинался ураган. Ветер, который до этого только шевелил листья, теперь выл так, что казалось, стены дрожат. Молнии били уже не в сторону, а прямо в землю, и в их свете было видно, как деревья гнутся, как будто они молятся. Дождь, который до этого просто моросил, теперь лил стеной, и в этом ливне было что-то от той самой, древней, ни с чем не сравнимой силы, которая была до людей и будет после.

— Розик, — сказала Лиза, и в её голосе слышалась та особая, усталая нежность, которая бывает у людей, которые уже не боятся, потому что бояться больше нечего. — Ты видишь? Это ураган.
— Вижу, — ответил Розовый Пёс, и в его игрушечном голосе, таком тонком и дребезжащем, слышалась какая-то особая, простая мудрость. — Но мы дома. И это — главное.

Такой бури в Петербурге не видели уже сто лет — с той самой ночи 1924 года, когда вода поднялась на три метра и Нева вышла из берегов, унося с собой дома, судьбы и надежды. Ветер, который до этого только шевелил листья, теперь выл так, что казалось, стены дрожат. Молнии били уже не в сторону, а прямо в землю, и в их свете было видно, как деревья гнутся, как будто они молятся. Дождь, который до этого просто моросил, теперь лил стеной, и в этом ливне было что-то от той самой, древней, ни с чем не сравнимой силы, которая была до людей и будет после.

Лиза стояла у окна, и в её глазах отражались вспышки молний. Розовый Пёс сидел у неё на руках, и его стеклянные глаза, обычно неподвижные, сейчас, казалось, тоже смотрели в эту бездну, в этот хаос, который мог уничтожить всё, что они знали.

— Розик, — сказала она тихо, и её голос дрожал, но не от страх. От того, что она видела. От того, что она понимала. — Ты знаешь, что это за буря?

— Знаю, — ответил Пёс, и в его игрушечном голосе, таком тонком и дребезжащем, слышалась та особая, простая мудрость, которая бывает у существ, которые живут вечно, даже если они сделаны из пластика. — Это буря, которая сметает всё на своём пути. Дома, деревья, надежды. Она не спрашивает разрешения. Она просто приходит. Как революция. Как смерть. Как правда. В Японии это называется «фубуки» — снежная буря, которая приходит внезапно и заставляет всё замирать. Только здесь вместо снега — дождь и ветер. Но суть та же: природа напоминает нам, что мы — не хозяева. Мы — гости.

Лиза ничего не ответила. Она смотрела, как ветер вырывает с корнем столетние деревья, как листья, сорванные с веток, кружатся в воздухе, как мёртвые птицы, которые не знают, куда лететь. Ветер бил в стёкла, и казалось, что он пытается войти, что он хочет рассказать им что-то важное. Но у него не было слов. Только сила.

— Нам стоит бояться? — спросила Лиза, и в её голосе слышалась не столько тревога, сколько любопытство.

— В дзэн-буддизме есть понятие «фудошин» — невозмутимый дух, — ответил Пёс. — Это когда ты не боишься того, что происходит, потому что знаешь: всё, что приходит — уходит. Буря — это просто форма. Она не вечна. А то, что внутри тебя — оно вечно. «Дзё» — так называют вечную истину, которая не зависит от внешнего. Бояться стоит только того, что внутри. Если внутри пустота — бояться нечего. А если внутри страх — значит, есть что терять. Но у нас с тобой нет ничего, что можно потерять, кроме друг друга. А это — мы не потеряем. Это как «эн» — неразрывная связь, которая держится вопреки всему.

Лиза вздохнула. Она подошла к кухне, включила чайник. Через несколько минут на столе стояли две кружки с какао.

Какао, которое Лиза налила в высокие керамические кружки,  было тёмным, как ночь в лесу, где никогда не бывает света, и густым, как патока, которую варят в старых деревнях, где время течёт медленно. Пар поднимался над ним ровными, ленивыми струйками, и в этом паре плавали призраки какао-бобов, привезённых из далёких стран, где солнце светит круглый год, а люди не знают, что такое страх. Зефирки, белые и пушистые, как снег на крышах, которые ещё не коснулась зима, плавали на поверхности, и они таяли на языке медленно, оставляя послевкусие сладости и надежды.

Лиза сделала глоток. Тепло разлилось по телу, и на мгновение показалось, что буря за окном — это просто сон. Что завтра они проснутся, и будет солнце, и никакого урагана не было. Но она знала: ураган был. И он сносил всё.

Розовый Пёс взял свою кружку — она была маленькой, почти игрушечной, и он держал её обеими лапами, как держат священный предмет. Он сделал глоток, и его стеклянные глаза, казалось, потеплели.

— Знаешь, Лиза, — сказал он, — в Японии есть понятие «моно-но аварэ». Это когда ты смотришь на красоту и одновременно чувствуешь печаль. Потому что знаешь, что она не вечна. Эта буря — она тоже красива. Она страшна, но красива. И если мы сможем увидеть её красоту, мы сможем её пережить. Красота в непостоянстве — «сэйдзё» — именно это делает вещи ценными. Если бы буря длилась вечно, мы бы перестали её замечать. А так — мы видим каждую молнию, слышим каждый удар грома. Мы живём в этом моменте, в этом «има» — сейчас. И это — единственное, что у нас есть.

Лиза смотрела на ураган. Ветер рвал провода, и искры, как маленькие звёзды, падали на землю. Где-то вдалеке, наверное, уже рушились дома. Но здесь, в этой маленькой квартире, было тепло. И тихо.

— Ты веришь в перерождение? — спросила она.

— Я верю в «риннэ» — круговорот жизни и смерти, — ответил Пёс. — Всё в этом мире умирает, чтобы возродиться снова. Деревья сгорают в пожарах, и на их месте вырастают новые. Города разрушаются, и на их руинах строят другие. Даже мы, игрушки, когда нас ломают, мы не исчезаем. Мы остаёмся в памяти тех, кто нас любил. И это — наше перерождение. Это «ки» — энергия, которая переходит из одной формы в другую. Буря забирает, но она и даёт. Она очищает. Она создаёт пространство для нового. В этом — «му» — пустота, из которой рождается всё. Пустота — это не отсутствие. Это возможность.

Лиза ничего не сказала. Она смотрела на бурю, и в её глазах, таких же глубоких, как это небо, плескалась та особенная, ни с чем не сравнимая тишина, которая бывает у людей, которые наконец поняли что-то важное.

И тогда Розовый Пёс запел. Голос его, тонкий и дребезжащий, как старый граммофон, который помнит ещё те времена, когда мир был другим, зазвучал над шумом бури:

"The storm is here, the wind is high,
It tears the roofs, it splits the sky.
But we are here, we're standing still,
With cocoa warm and iron will.

The lightning cracks, the thunder roars,
It breaks the trees, it shakes the doors.
But we don't run, we don't give in —
We know the storm will end again.

So raise your cup, my friend, tonight,
And watch the chaos with your sight.
For every storm that comes to kill,
Will leave the earth more green, more still.

The old world falls, the new will rise,
From broken branches, bluer skies.
So sing with me this stormy song —
The night is long, but not too long.

The wind will stop, the rain will cease,
And we will find our way to peace.
For in the end, the only light
Is what we keep inside, despite." [2]

Лиза слушала. Она не подпевала — она просто слушала, как ветер воет за стеклом, как дождь стучит по крыше, как Пёс поёт свою странную песню. И в этом пении было что-то от той самой, древней, ни с чем не сравнимой силы, которая была до людей и будет после. Силы, которая не боится бурь. Силы, которая знает: всё, что было, — всё пройдёт. Но память останется.

Когда Пёс замолчал, Лиза взяла его на руки и прижала к себе. За окном буря всё ещё бушевала, но теперь она казалась не врагом, а просто частью мира. Частью того самого, древнего круговорота, в котором умирает старое и рождается новое.

— Розик, — сказала она, и в её голосе слышалась та особая, тихая нежность, которая бывает у людей, которые наконец нашли свой покой. — Я поняла. Буря — это не конец. Это начало. Это «сёши» — смерть, которая ведёт к рождению. Это «ку» — пустота, которая наполняется. Это «ри» — принцип, который живёт во всём. И мы — часть этого принципа. Мы — часть бури. И мы — часть тишины после неё.

— Ты поняла, — ответил Пёс. — Это и есть моно-но аварэ. Красота в том, что всё проходит. И в том, что мы это видим. И в том, что мы не боимся. Это «дзаммей» — ясность ума перед лицом неизбежного. Это «дзидзай» — свобода, которая приходит, когда ты принимаешь всё как есть. И это — наш путь. Наш «до» — путь, который не заканчивается.

И они стояли у окна, и смотрели на ураган, который сносил всё на своём пути. Но внутри них было тепло. И свет. И надежда. Потому что они знали: буря когда-нибудь стихнет. И на месте сломанных деревьев вырастут новые. И на месте старых надежд — новые. И они будут здесь. Вместе. И это — самое главное. Потому что даже буря не может отнять то, что остаётся внутри. Когда всё снаружи рушится, внутри остаётся свет. И этот свет — он вечный.

Лиза ничего не ответила. Она только крепче прижала его к себе и посмотрела в окно. За стеклом, в свете молний, было видно, как город борется с бурей. Как деревья гнутся, как летят листья, как где-то вдалеке, за горизонтом, всё ещё гремит гром. И в этом зрелище, таком страшном и таком прекрасном, было что-то от той самой, древней, ни с чем не сравнимой красоты, которая бывает только перед большим ливнем, когда природа, словно оправдываясь, дарит людям прощение.

— Знаешь, Розик, — сказала Лиза, и в её голосе слышалась та особая, тихая интонация, которая бывает у людей, которые наконец поняли что-то важное. — Я поняла одну вещь. За этот вечер. Когда мы стояли на заправке, когда ждали, когда смеялись, когда пели. Я поняла, что главное — не бензин. И не свет. Главное — это то, что мы есть. И что мы друг у друга.
— Ты поняла, — ответил Розовый Пёс. — Это и есть главное.

И они стояли у окна, и смотрели на ураган, и слушали, как ветер воет за стеклом, как дождь стучит по крыше, как где-то вдалеке, за горизонтом, начинается новый день. И в этом ожидании, таком же долгом, как ожидание на заправке, было что-то от той самой, древней, ни с чем не сравнимой мудрости, которая гласит: «Всё когда-нибудь кончается. Даже это».

И это было главное.

Примечания:

Перевод с английского:

[1]
Дождь всё идёт, гром гремит,
очередь машин, души в ожидании,
бензин есть, но света нет —
ночь длинная, тёмная, беспокойная.
Они просят топлива, они просят надежды,
они просят чего-то, что поможет им держаться,
но всё, что они получают, — это дождь и время,
и эхо дальнего звона, который, возможно,
никогда не был звоном, а просто звуком,
который издаёт пустота, когда ей скучно.

Кассир устал, система мертва,
слова крутятся в его голове, как старые пластинки,
он видел это тысячу раз —
ожидающие души, сломанные рифмы,
которые никто не пишет, потому что писать
не о чем, а если и есть о чём, то это
не помещается в чеке, и он просто
смотрит в окно, где дождь идёт,
и это — его работа, и он её делает,
потому что кто-то должен.

Но в темноте слышен голос —
глупая песня, простое слово,
собака поёт о политике,
ироничные штуки мира,
который смеётся над теми, кто ждёт,
потому что ждать — это единственное,
что мы умеем делать хорошо,
и собака знает это, поэтому она поёт,
и её голос не лучше и не хуже,
чем голос кассира, чем голос дождя,
но он есть, и это уже что-то.

Так выпьем за тех, кто ждёт,
кто стоит в очереди и искушает судьбу,
свет придёт, бензин польётся,
но то, что ты сохранишь, — это то, что ты знаешь:
что в темноте ты нашёл друга,
шутку, песню, руку, которую можно пожать,
и это стоит того, чтобы ждать —
больше, чем бензин, больше, чем судьба,
потому что судьба — это просто слово,
которым мы называем то, что не можем понять,
а друг и песня — это то, что можно
потрогать, услышать, запомнить,
и когда свет зажгут, ты уже не вспомнишь,
сколько ты стоял, но ты вспомнишь голос,
который пел в темноте, и это —
единственное, что имеет значение,
потому что всё остальное — это просто
дождь, очередь, бензин и время,
которое идёт, идёт, идёт,
и ты идёшь вместе с ним,
и это не грустно, это просто так.

[2]
Шторм пришёл, ветер сильный,
рвёт крыши, разрывает небо.
Но мы здесь, мы стоим,
с какао тёплым и волей из железа.

Молния бьёт, гром грохочет,
ломает деревья, трясёт двери.
Но мы не бежим, мы не сдаёмся —
мы знаем, что шторм кончится снова.

Так подними чашку, мой друг, этой ночью,
и смотри на хаос своими глазами —
каждый шторм, что приходит убивать,
оставит землю зеленее и тише.

Старый мир падает, новый встанет
из сломанных веток, из синих небес.
Так пой со мной эту штормовую песню —
ночь длинна, но не слишком.

Ветер стихнет, дождь кончится,
и мы найдём дорогу к покою.
Потому что в конце единственный свет —
это тот, что мы держим внутри, несмотря ни на что —
и это не подвиг, это просто
способ не заметить, как мокнут ноги.

Японская философия

Ваби-саби (wabi-sabi) – красота в несовершенстве, непостоянстве и незавершённости. Ценит естественность, простоту и течение времени.

Дзаммей (zammai) – ясность ума перед лицом неизбежного, состояние глубокой сосредоточенности и принятия.

Дзидзай (jizai) – свобода, которая приходит, когда ты принимаешь реальность такой, какая она есть, и перестаёшь с ней бороться.

Дзё (jo) – вечная, неизменная истина, которая не зависит от внешних обстоятельств.

До (do) – путь, метод, учение. В широком смысле – жизненный путь человека.

Има (ima) – момент «сейчас», настоящее время, которое является единственной реальностью.

Ки (ki) – жизненная энергия, дыхание, поток, который пронизывает всё сущее.

Ку (ku) – пустота, которая не является отсутствием, а скорее потенциалом, из которого возникает всё.

Ма (ma) – пауза, промежуток, пространство между предметами или событиями, которое наполнено значением и возможностью.

Моно-но аварэ (mono no aware) – проникновенное осознание непостоянства вещей, красота, рождающаяся из печали о быстротечности бытия.

Му (mu) – небытие, пустота, из которой рождается всё сущее; также означает отрицание двойственности.

Риннэ (rinne) – круговорот жизни и смерти, перерождение, цикличность бытия.

Ри (ri) – принцип, закон, который лежит в основе всего; истинная природа вещей.

Сёши (shoshi) – смерть, которая является началом нового рождения; перерождение.

Сэйдзё (seijo) – чистота сердца, искренность, неподдельная естественность.

Фубуки (fubuki) – снежная буря, метель; символ внезапного, сметающего всё на своём пути явления природы.

Фудошин (fudoshin) – невозмутимый дух, непоколебимость, внутренняя устойчивость перед лицом любых испытаний.

Эн (en) – неразрывная связь, судьбоносная взаимосвязь между людьми или явлениями.

Югэн (yugen) – сокровенная, глубокая красота, которая не проявляется явно, но ощущается сердцем.