Записки секретного агента. Часть 14

Михаил Азалин
Записки секретного агента Перкенса Крула

Часть  14
Сумасшедший сосед

Выслушав эту печальную историю, в исполнении Бобчека, я ужаснулся:
— Так что же это получается, все эти учёные так света белого и не видят?

— А зачем он им — белый свет-то? — язвительно заметил повар. — Сидят себе здесь, как кроты, и довольны, что их никто не отвлекает.

— Ну всё-таки... Родных повидать, по улице пройтись, халат сменить, — резонно заметил я.

— А на-кой им родные-то сдались?.. Да и родным-то больно они нужны, деньги почтой шлют и на том спасибо. А халаты ещё ладно... Некоторые уже по году с лишнем не мылись!

— Да ну! — не поверил я.

— Натурально! — поддакнул повар, довольный произведённым эффектом. —  Начальник лаборатории, тут намедни, приказал доцента Раззевевича насильно в ванной помыть. От остальных хоть и не лучше пахнет, но Раззевевич-то к нему чаще других на доклады ходит. Так и помыли! Взяли за руки за ноги, да и отнесли от стола прямо в ванную. Даже раздевать не стали — так в халате и замочили в воде.

К этому времени, съев все бутерброды, которыми угостил меня любезный повар, я почувствовал себя значительно лучше.
О научной работе лаборатории я мало что от него узнал — он в ней просто не разбирался, зато составил себе некоторое представление о её обитателях.

Надо было прощаться и я, посмотрев на циферблат часов, тактично заметил:

— Однако, время летит! Мне, пожалуй, пора... Боюсь, как бы меня не хватились — снабженцы, сами знаете, —нарасхват. Спасибо за угощение, надеюсь ещё увидимся, потолкуем...

Не давая повода себя упрашивать "посидеть ещё", я встал, задвинул свой стул на место и, пожав на прощание руку, расстроенному лишиться моей компании повару, направился по коридору, теперь уже в обратную сторону.

Честно сказать, этот Сигизмунд мне порядком надоел. Общение с вечно жалующимися людьми вгоняют меня в тоску.
Будто кто-то нарочно наматывает на тебя жёсткие нитки, как на шпульку, пока ты окончательно не треснешь под этим ворохом жалоб.

Но увы, специфика моей работы не оставляет мне выбора. И потому, с годами я научился пропускать «мимо ушей» всё, что к делу не относится.

В то самое время, когда какой-нибудь «нытик», превосходя самого себя в старании, жалуется мне на жизнь и клянёт судьбу, я перебираю про себя в уме блюда, какие хотелось бы попробовать на ужин.
Пока мой жалобщик верит, что я про всё забыл ради его негодующих историй, я представляю себе сочную котлету, истекающую соком, лежащую на мягонькой булочке, обсыпанной марципаном. Он мне жалуется на погоду и на дожди, а я мысленно вижу струйки томатного кетчупа с майонезом, льющиеся на густо сдобренный начинкой гамбургер. Он клянёт правительство и налоги, а я представляю, как достаю из фритюрницы подрумяненную с хрустящей корочкой картошку капающую ароматным маслом...

Вернувшись в лабораторию к Эткинзу, я застал его всё там же, у той странной установки, с которой он запоем возился. Фрэнк же, его бородатый коллега, дремал прямо за столом, уронив голову на скрещенные руки. Видимо в последнее время он привык так спать, чтобы не отходить далеко от рабочего места. Его видимо устраивало то обстоятельство, что проснувшись, можно было сразу же приниматься за дело.

Но я всё-таки решил не перенимать у Фрэнка такой способ отдыха, а поискать место, где найдётся мало-мальски пригодная койка, на которой можно вытянуть ноги.

Поэтому я не медля подошёл к Эткинзу и тронул его за плечо:

— Мистер Баск велел вам передать, господин Эткинз, чтобы вы подыскали для меня какой-нибудь приличный номер в вашем жилом отсеке... Да, и туфли на мою ногу.
Мне требуется хорошенько выспаться и отдохнуть — завтра я участвую в важном эксперименте.

В ответ Эткинз вытаращил на меня свои осоловевшие глаза, возвращаясь видимо из мест слишком далёких для моего понимания, и пробормотал своё всегдашнее:

— Да, да... Конечно. После чего он хотел было спустить всё дело на тормозах и сделал попытку вернуться к наладке, но я вовремя перехватил у него эту инициативу и веско сказал:

— Ну так, идёмте!..

После такого натиска с моей стороны ему ничего не оставалось, как с сожалением оставить свой любимый агрегат и, вздохнув о потерянном для науки времени, снизойти до моих бытовых проблем.

Скоро вместе с Эткинзом мы пришли в коридорчик, по обе стороны которого тянулись двумя рядами двери. По небольшому расстоянию между ними я догадался, что там, за ними, совсем небольшие помещения. Видимо это и был тот самый жилой отсек, предназначенный для сотрудников, забывших дорогу домой.

За той дверью, которую толкнул Эткинз, открылась нам  небольшая, похожая на гостиничный номер комната, с маленькой прихожей. Две кровати, платяной шкаф и стол с двумя стульями, самого непритязательного вида, составляли всю её мебель. На одной из кроватей, повернувшись к нам спиной, лежал взлохмаченный человек в мятой пижаме в полосочку.

— У нас тут плохо со свободными местами, — извиняясь, объяснил мне Эткинз, имея ввиду лохматого соседа. —  Располагайтесь пока здесь, — обвёл он комнату руками.

— А не бу...

— Не будет, — перебил меня Эткинз, поняв, что я хочу спросить о соседе. — Сандалис у нас спокойный человек и пока что со всеми уживался.

А эти учёные-сухари, однако, могут быть очень догадливыми и в меру лаконичными, — подумал я с некоторым уважением.

— Как, вы сказали, зовут моего соседа?..

— Сандалис, Ринальдо Сандалис. Доктор наук, лауреат Глебовской премии.

— Простите, какой премии? — удивился я, знавший казалось обо всех премиях в мире.

— Глебовской, — снисходительно пояснил младший научный сотрудник. — Вы о ней не могли знать. Это специальная премия для засекреченных научных работников.

— Ах, да, да, конечно! — закивал я головой, соглашаясь со своей отсталостью. — Ну теперь, я думаю, самое время и вздремнуть...

— Если я вам понадоблюсь, зовите меня по селектору, — Эткинз показал жестом на прибор, напоминавший своим видом факсимильный аппарат, стоявший на ночном столике.

— О'Кей. А по какому номеру?..

— Здесь без номеров, мистер Крул. Просто набираете моё имя вот на этой буквенной панели и говорите в микрофон, — после этих слов Эткинз заторопился и оставил меня с доктором Сандалисом наедине.

Радуясь возможности расслабиться, я завалился, как был, на койку и стал смотреть в потолок.

Скрип пружин соседней койки заставил меня отвлечься от разглядывания паутины в углу. Казалось сосед мой собирается перевернуться на другой бок. Но вместо этого он вдруг резко сел, свесил босые ноги на пол и, схватив лежавший на столике блокнот, принялся что-то в нём быстро чиркать. Потом, близоруко щурясь, поднёс листок ближе к глазам, прочитал написанное, всё перечеркнул и снова завалился на тот же бок.

— Послушайте, — попытался я привлечь его внимание,— вы действительно тот самый знаменитый физик — Ринальдо Сандалис?..

Но моя уловка не сработала: тщеславие физику было либо не знакомо, либо оно его оставило, после стольких лет нелюдимости. Тогда я попробовал зайти с другого бока:

— Простите, а в котором часу здесь ужинают? Мне бы не хотелось проспать...

Доктор Сандалис и тут не пошевелился. Что ж, возможно меня подселили к глухонемому соседу.

Пережитые волнения и передряги последних дней дали о себе знать. Скоро я почувствовал, как веки мои тяжелеют, а мысли в голове начинают путаться, удивляя своей бессвязностью и я проваливаюсь в сон...

Но, когда до блаженного забытья оставалось совсем чуть-чуть, яркий свет ударил в мои глаза!  Это поднявшийся сосед щёлкнул выключателем яркой комнатной лампы, под потолком.
Тут же смутные образы, наваливавшегося на меня сна,
испугавшись света вздрогнули и исчезли. Мозг снова включался в работу.
Ну, что же это такое! — рассердился я про себя. — Когда его окликают, он не слышит. А теперь, похоже, ещё и не видит, что он здесь не один!..

— Послушайте, вы бы не могли выключить лампу? Она мне бьёт прямо в глаза! — сердитым голосом воззвал я к соседу.

Сандалис дико на меня уставился, потом одел на ноги тапочки и принялся ходить по комнате туда-сюда. Заложив руки за спину, он нёс на ходу, себе под нос, какую-то ахинею, ему одному понятную.
Тогда, я встал, выключил лампу и, вернувшись в кровать, отвернулся к стене. Сандалис однако не успокоился на этом и продолжал свою ходьбу, теперь уже в сумерках.

Скоро, правда, я уже привык к шарканью ног по линолеуму и снова стал впадать в забытье. Но тут раздался звук, похожий на уханье филина, от которого я вздрогнул и снова очнулся. Обернувшись, я увидел Сандалиса, сидящего на стуле. Он глухо стонал, обхватив руками голову, будто ею где-то ударился.
Испугавшись за него, я набрал поскорее имя Эткинза на клавиатуре селектора. Долгое время никто не подходил, и я слышал в трубке одни гудки.
Как же! Было бы даже удивительно, если бы Эткинз всё бросил и опрометью побежал к аппарату. Да и вообще, возможно ли в такой научной прострации, как у него, что либо услышать?

Я уже собирался было встать и бежать за ним, как вдруг, гудки в динамике оборвались и послышался знакомый голос:

— Да, я у аппарата?
— Как хорошо, Эткинз, что вы оказались на месте! Тут, похоже, моему соседу сделалось плохо — он держится за голову и стонет!..

После короткой паузы динамик вновь ожил и голосом Эткинза попытался меня успокоить:

— Не беспокойтесь за него, сэр, всё в порядке. Это у Сандалиса такая привычка, когда он не знает, как выйти из тупика...

Мне не оставалось ничего больше, как только извиниться за беспокойство и дать отбой.

Выйти из тупика! Н-да, необычные привычки у соседа, но ничего не поделаешь, придётся потерпеть.
Сандалис же к тому времени уже смолк и лежал теперь в прежней своей позе, ко мне спиной.

Я решил, что теперь-то уж он даст мне уснуть, но не тут-то было!
Минут где-то через десять, когда не веря своему счастью, я стал вновь засыпать, пружины соседской койки снова скрипнули и скоро я услышал писклявый противный голос. На этот раз лауреат пытался что-то петь! Я даже не сразу понял, что имею счастье слушать известную арию Фигаро, из оперы Моцарта! — так он её переврал.

Такого фальшивого исполнения трудно было себе вообразить. Голос рвался то вверх, то вниз, слова перемежались с бубнением и свистом, под скрип пружин, а ноги, сидящего на койке соседа, пытались при этом выделывать какие-то па!

Уже и без помощи Эткинза я догадался самостоятельно, что это ещё один, какой-то очередной приём доктора Сандалиса по активизации своей умственной деятельности.

Теряя последние капли терпения, я сел на кровать и огляделся по сторонам. На глаза мне попалась запылившаяся шахматная доска, которую видимо давно уже не открывали за ненадобностью. Я схватил обеими руками эту доску,  подбежал к доктору и легонько шмякнул его по голове, услыхав стаккато встревоженных шахматных фигур.

Сандалис посмотрел на меня удивлёнными, прояснившимися  глазами человека, нашедшего выход из тупика, и медленно осел на пол. Пальцы рук его разжались и блокнот с авторучкой мягко шлёпнулись на линолеум.

Лёжа на полу, он из последних сил попытался дотянуться до авторучки, откатившейся чуть в сторону, но я пресёк эту попытку, отшвырнув её ногой подальше, под кровать.
Только тогда Сандалис окончательно успокоился и вскоре комната огласилась его мелодичным храпом.

ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ