Лох-1

Отрывок из ХулиРома, кн. 4 -- "Честный Лось из племени Ахулинамистов"

Столько миль и километров, не считая трёх часовых поясов, между Великобританией и Конотопом, но — поди ж ты! — из-за этого закудыканного королевства или, вернее, из-за коммунистов этого королевства, а если уж совсем в точку, из-за их газеты Morning Star, я не присутствовал на свадьбе своей сестры. Потому что — если внимательно вдуматься — именно из-за Morning Star меня прикрыли в дурдом. По новой.
(…ежедневно читая новости, которые полмесяца назад были новостями в Объединённом Королевстве, начинаешь сопереживать лейбористскому движению, а имена Майкла Фута и Тони Бенна уже не настолько пустопорожний звук типа Суслова, или Подгорного, или  другого члена в том их Политбюро того ЦК КПСС.
Глава Британского правительства, Маргарет Тэтчер, тебе уже не «Дорогая госпожа Маргарет Тэтчер!», как вычитал при встрече на высшем уровне Леонид с листа написанной для Ильича речи Брежнева, с троекратным старческим причмоком на каждом втором слове. Нет! Она становится той «железной сучкой», которая заморила 29 ирландских парней за то, что им хотелось носить свитера домашней вязки в своих тюремных камерах, вот и объявили голодовку, что оборвала молодые жизни.
То есть, происходит сдвиг в сторону неадекватного восприятия окружающих реалий. Начинаешь вести себя, как шахтёр из графства Кент или работник коммунального хозяйства города Манчестер.
Конечно, я мог бы сослаться на недостаточную информированность, поскольку проживал в эпохе застоя, совершенно о том не догадываясь. Однако это слабое оправдание, ведь в одинаково недогадливых условиях жил и тот работник КГБ, который снял трубку телефона на звонок из СМП-615…)
В разгар лета, когда на бескрайних полях нашей необъятной Родины разворачивается страда ежегодной битвы за урожай, когда шахтёры Кузбасса обещают выдать на-горА миллионную тонну угля в текущем году, когда он, упомянутый работник КГБ, всё ещё никак не решит: ехать ли ему в субботу на дачу, в село Жолдаки, или всё же махнуть на Десну, откуда вторую уж неделю подряд мужики возвращаются с неплохим уловом…
Разбивая летнюю мягкость ленивых раздумий, зазвонил телефон на столе, с известием, которое ему нужно, как зайцу стоп-сигнал. ЧП. Сидячая забастовка в СМП-615.
Сколько человек?
Один.
Где конкретно?
На крыльце административного корпуса.
— Ничего не предпринимайте до приезда сотрудников.
~ ~ ~

Да, я сидел на широком бетонном двуступенчатом крыльце двухэтажного административного корпуса.
Да, это была забастовка, потому что в 10 утра, вместо того, чтобы звякать кельмой и мантулить кирпич на кирпич, я переоделся в вагончике нашей бригады На-Семи-Ветрах и припёрся на базу СМП-615.
Да, формой протеста была избрана именно сидячая забастовка и, чтобы сидеть за правое дело с комфортом, я приволок деревянный стул (негласно реквизированный на проходной) к входной двери административного корпуса.
. .. .
Вокруг шёл классически летний день. В синем небе над производственным корпусом завис многоэтажный клуб одиночного, слепяще-белого облака. Ни клочка тени на весь двор, однако его уже мало что колышет, всё что могло — успело расплавиться.
Нескончаемая ограда серо-бетонных плит не доросла даже по пояс высокой двухколейной насыпи, где с быстролётным перестуком проносятся скорые, за спиной домоседа —  растворо-бетонного узла; на смену им вступает солидное погромыхиванье вагонов и платформ  бесконечных товарных составов, катящихся в том же либо противоположном направлении.
Продолжался обычный деловой день, и только я ничего не делал, а только потел в этой рубашке ацетатного шёлка, который такая же херня, как и нейлон, просто малость помягче.
Я сидел чуть в стороне от входа, чтобы не стать случайной помехой работникам СМП-615, которые изредка использовали дверь для входа внутрь или выхода наружу.
Два слесаря, мужья Лиды и Виты из нашей бригады, остановились спросить, чё эт я тут, а не на работе. Не тратя слов на объяснения, я красноречиво указал большим пальцем правой руки на доску трудовых показателей за месяц, из глянцево-коричневого линолеума, приставленную к стене. По другую сторону от входа.
Ну, а главный механик и сам догадался внимательно изучить…
Вообще-то, доска показателей пожизненно висела внутри вестибюля, на первом этаже, не доходя до окошечка, через которое раз в месяц мы получали свою зарплату. Год за годом, запроторенная в самый угол, целомудренная доска хранила нетронутую девственность своего линолеума, несмотря на кусок мела лежащий на нижней планке её рамы…
Но вот и пробил он, её звёздный час, и, сдёрнутая с привычных крючков прозябания, избоченилась, приоперлась она на стену в извращённо-наглой позиции, покрытая, — как профура панельная татуировками, — напыщенным почерком, по которому любой и каждый без всякой графологии, одной левой и с закрытыми глазами, тотчас же распознает графомана:
“Наш профсоюзный босс — лжец!
Слаушевского к ногтю!”
Я знаю, что случись нечто подобное где-нибудь в Англии, к доске уже пристраивались бы, в очередь, молодые представители от обеих фракций Лейбористской партии — сфоткаться на фоне; а репортёры всё той же Morning Star уже бы брали у меня интервью: за что такая непримиримость к лидеру местного профсоюза?
До сегодняшнего утра, я и сам испытывал к нему одни только симпатии.
~ ~ ~

Бригадир плотников, Анатолий Слаушевский, имел приятную наружность, обрамлённую стрижкой молочно-белой седины. В Голливуде он запросто сделал бы карьеру на роли благородного шерифа, в каждом втором вестерне.
Однако и у нас благородный вид в цене, и Слаушевский год за годом избирался председателем профкома СМП-615. Должность, считай что, неоплачиваемая. Он из тех, кто живёт, считай что, на одну зарплату. Как все. И ему казалось, что я его пойму, как все, когда он поутру он сказал мне: «Не будет дела».
— Как не будет дела?
— А так, шо не будет.
Никогда, даже в самых жутких кошмарах, Слаушевский и предположить не мог, что его обзовут за это непонятным, но явно закордонным словом «босс», и потребуют — белым по коричневому — ногтевой расправы.
. .. .

У симпатий короткий век. Месяц назад я готов был его обнять, когда он сказал мне про путёвку в пионерлагерь Артек.
Да, ещё как хочу! Всё своё пионерское детство я мечтал поехать в солнечный Артек на крымском побережье. Мой нынешний возраст пресёк эти недосягаемые грёзы, но Леночка, конечно, будет рада встрече с тёплой волной Чёрного моря…
Вообще-то, Леночка малость испугалась и стала спрашивать у бабушки, но та сказала, что Артек — это очень хорошо. И Леночка уже обошла всех докторов комиссии в детской поликлинике. И даже выбрала уже в какой чемодан укладывать вещи для Артека.
— Не будет дела.
Месяц назад Слаушевский не знал, что кто-то ещё догадается: Артек — это очень хорошо. Потому-то и предложил путёвку мне. За счёт профсоюза. И неважно, что догадливый оказался из другой организации, и неважно, кто из начальства СМП-615 сболтнул тому, другому, про эту путёвку; важно, что в той, другой, организации должность у догадливого повыше, чем кельмой звякать. Консолидация управленческих аппаратов — залог координировано-взвешенных решений, товарищи.
— Не будет дела.
Если живёшь на одну зарплату, ты должен думать логически. Как все. Плюнь всердцах, поскреби в затылке, скажи «****ь!» и вали на своё рабочее место. Зачем бочку катить на Слаушевского? Он такой же, как всё…
~ ~ ~

Мне доподлинно известно, как это всё обернулось бы в Англии, но понятия не имею, что будет дальше тут, на родной земле. Так что у меня роль созерцателя в ацетатных шелках, вот только пару пуговок расстегну, а то жарища — спасу нет…
. .. .

Из-за бело-кирпичного угла административного корпуса, по дорожному покрытию из мягчайше мельчайшей пыли, вкрадчиво вплыла белая Волга, осторожно исполнила круг разворота и остановилась возле крыльца — носом туда, откуда явилась.
Мотор затих. Водитель выступил, прихлопнул дверь. Два пассажира на заднем сиденье хранят неподвижность. Он ступил на крыльцо, прочёл две строки поперёк линолеума для месячных трудовых показателей и, упорно не глядя на меня, зашёл в здание. Последовал невнятно-краткий диалог в вестибюле.
Он вышел, сел в машину, а два его дебелых пассажира вышли и приблизились ко мне.
— Пошли.
— Куда?
— Там увидишь.
Неудобно разговаривать, задирая голову в обе стороны. Я поднялся и положил руку на спинку стула: «Ну хоть стул отнесу».
— Без тебя отнесут.
И каждый, двумя руками, уже ухватил мой бицепс — кому за какой ближе. Аккуратно и медленно, они повели меня к Волге.
Вдалеке, в тени распахнутого входа в производственный корпус, группа наблюдателей из двух слесарей и одного сварщика. Утраченный, но, по счастливой случайности, вновь найденный, этюд-набросок к небезызвестной картине Репина «Арест Пропагандиста».
Архангел слева, подлаживаясь под моё кроткое непротивленство, слегка послабил хватку. Он уже типа как бы прогуливается, по-братски, приобняв ладонями моё предплечье.
Я кричу водителю: «Этот левый сачкует!» Хватки тут же твердеют, с обеих сторон.
Их «лево» от «право» отличать не обучают, что ли?
И вот мы, втроём, на заднем сиденье, я неизменно в центре. Как тот ё… то есть… своЁобразный король на именинах.
Пока Свайциха открывала ворота — первый и последний раз я видел их запертыми — я покричал ей, чтобы забрала стул с крыльца, который я одолжил на проходной. И Волга погнала в Конотоп.
После ещё одних ворот, мне сказали пересесть в УАЗ-фургончик с глухими стенками. Фургончик тронулся, но вскоре встал. Через окошечко в кабину водителя и последующее ветровое стекло, виднелись Тополя возле Медицинского Центра.
Последовало долгое ожидание, затем задняя дверь распахнулась. На тротуаре стоял психиатр Тарасенко. «Да, это он».
При этих его словах — дверь хлопнула снова, как опадающие веки Вия, вслед за успешным опознанием Хомы. И меня повезли в Ромны.
Без всякой добровольности с моей стороны.