Тихое равнодушие мира

  
          отрывок
Говоря о людях-птицах трудно умолчать о другом гениальном самоучке, вышедшем за грани обычного понимания мира. Это Татлин Владимир Евграфович - художник, скульптор,  сценограф, дизайнер, изобретатель. Пусть созданный им безмоторный махолет  не полетел, но сама конструкция явила мечту человека о собственном индивидуальном полете, о стремлении одиночки  к свободе через мощное усиление своих же природных способностей. И это в начале тридцатых -  времени  бурного коллективизма и государственных планов. В истории искусства и авиации махолет из гнутых реек, рычагов управления, подшипников, накладных металлических планок, проволок, пробок, кожи, ткани, ротанга навсегда останется под именем "Летатлин", которое дал ему Велимир Хлебников.

Имя же самого Татлина теперь носит одна из улиц бывшей промышленной зоны завода имени Лихачева.  Есть там Дом с голубями. Двадцать три изваяния из стеклофибробетона закреплены на карнизе под кровлей и десять - на козырьках подъездов. Глядя на шеренгу белых огромных птиц, трудно не испытать какого-то странного чувства    согласия-несогласия, мешающего одобрению и благодарности  за этот архитектурно-дизайнерский жест. И никто (даже уважаемый исследователь архитектуры Григорий Ревзин) не разуверит меня, что на подсознание оформителя, подпавшего под модный диктат зоологических украшений, а это Александр Бродский, не повлияла именно идея памяти. Она в воздухе, имеет прямое отношение к Татлину, изучавшему  анатомию и полеты  птиц!  Она как фантомная сила, как воля к Справедливости несет сногсшибательную  потребность отдать должное трагичной судьбе родоначальника конструктивизма. Независимо ни от чего переиначивает  самопредъявление А.Бродского, иронически снижая его попытку запечатлеть  свой  «автограф»  в виде  шапочек, нахлобученных на головы птиц. А проще говоря, эта идея памяти вынесла  мозги  оформителю  помимо его воли.  Вот как он,  в свое время имеющий отношение к увековечиванию памяти Мандельштама в Москве, а также к открытию музея-квартиры Иосифа Бродского в Петербурге, объясняет  свой дизайнерский порыв: "Это удивительная птица, которая никогда не улетает в теплые края. Она остается дома. Почему она так поступает? Дело в том, что голубь не только птица, но также объект городского дизайна, такой, как урна, скамейка, фонарь, мусорный бак, троллейбусная остановка. Он является украшением улиц, дворов, площадей, городских памятников и т.д.  …И, будучи объектом городского дизайна, этот чудесный голубь чувствует свою ответственность перед городом, и потому не может улететь. А может, ему больше нигде не нравится". (Архсовет Москвы. Перемены. Зиларт: Дом с голубями. 02 марта 2023)
      
Думаю, что архитекторы и художники, именами которых названы еще несколько улиц поблизости,  не перевернутся в гробу. В свое время, испытавшие много невзгод, отставленные от дела, они слышали  не такое. Удивляет, что в названиях новых улиц нет имени архитектора  Бориса Васильевича Ефимовича. Уж кто, если не он, сделал для южного Павелецкого направления невозможное?!  По его проекту создан  город-сад  Видное, который предоставил работникам коксогазового  завода  близ  Расторгуева человеческие условия жизни  – в коттеджах  с отдельными квартирами, всеми   удобствами,  с небольшими палисадниками,  подсобными блоками, отдельными входами.  Да не только работникам, но и птицам, для которых любители устроили  голубятни. И всё это среди леса, недалеко от реки и всё в 1948+ годах, когда половина страны жила в бараках,  вагончиках, теплушках, а часть - в исправительных лагерях бедовала. Пусть повторюсь, но говорю в полный голос: это несправедливо. Попавший в правительственное постановление,  Ефимович был подвергнут  жесткой критике за архитектурные излишества и отстранен от руководства своей мастерской.  Тем не менее, город-сад состоялся.  Он  продолжает восхищать и сейчас элегантным компактным видом, благоустройством, накатанными дорогами.  А главное – даром человечности и любви, которые вложены в это зодчество.  Если вспомнить, что строился он поблизости от  одной из самых страшных тюрем НКВД, особо режимной Сухановки, так называемой «Дачи пыток»,  то не отдать дань уважения мужеству архитектора, отстоявшего несмотря ни на что  свой проект, просто неблагородно.  Руины этой тюрьмы по другую сторону железной дороги за станцией Расторгуево не просто декорации для рассуждений о добре и зле, а реальное место истории, где на уровне закона и высшей власти правил произвол и террор.  Создавая проект рабочего поселка, архитектор не мог этого не знать, но, вступив в зону моральной неоднозначности, остался верен себе, дару своей человечности.