Лох - 3

Отрывок из ХулиРома, кн. 4  -- "Честный Лось из племени Ахулинамистов"

Солнце всходило из-за высокой крыши пятого отделения, и тень, отброшенная ею, начинала неприметное возвратно-поступательное движение, от железной сетки к противоположному забору из досок.
Пока нас водили на обед, тень переваливала через забор, и мы её уже не заставали, но знали, что солнце с прежней неуклонностью продолжит путь над стройкой одноэтажного корпуса (метров за шесть от железной сетки), уходя дальше, не видать куда, а потом контрастно чёткая черта вечерней тени поползёт, взбираясь всё выше по стене пятого отделения, до карниза крыши, где растворится в густеющих сумерках, и значит — скоро поведут в отделение: на третью кормёжку, вечерние уколы и ночёвку.
Но прежде — ритуал омовения ног в подъезде.
Все 120 человек, по очереди, вступят, один за другим, в один и тот же жестяной таз, наполненный одной и той же водой. Два полудурка, коленопреклонённые на выходе из таза, оботрут все 240 ног, по очереди, одной и той же парой вафельных полотенец, мокрых как хлющ. Этот обряд перекликался с чем-то Библейским, Новозаветным даже… Мытьё ног нашей очереди, составленной из… ну, как бы апостолов, что ли…
Должно быть, это впечатление возникало из-за подъездной полутьмы, которую не мог рассеять скудный отсвет лампочки откуда-то свыше, с площадки второго этажа…
~ ~ ~

Знакомых лиц встретилось штук десять. Цыба, в первый же после моей доставки вечер, поспешно подошёл по коридору, мельком взглянул и — отвернулся:
— Э! Не тот уже!
И больше он не пожелал со мной общаться.
Саша, который знал моего брата Сашу, по-прежнему хранил бритоголовость, но беспробудно спал. Утром, когда наш бурно-радостный поток вливался сквозь калитку на Площадку, он заваливался на койку для уколов и только в середине дня, не просыпаясь, уделял часть её для укладки ему под бок, по очереди, спинами к солнцу, — тех, на кого принесены шприцы экзекуции, заряженные в манипуляционном кабинете…
. .. .

Первые час-полтора после прихода на Площадку, прежде чем солнце выжарит прохладную свежесть утра, я валялся на одной из лавок вдоль верхней стороны ограждённого квадрата. По ту сторону забора находилась Площадка четвёртого отделения, чей вой и визг по мощности не уступал нашему.
Иногда надо мною стоймя зависал кто-нибудь из отчасти чокнутых, и начинал бубнёж самому себе, до чего нечестно, когда столько общественного места занято одним. Приходилось опускать ноги на землю и уже сидеть, потому что я не мог послать его на три доски-лавки вдоль забора с калиткой — там территория гимнософистов, достигших полного освобождения.

Они общались криками бабуинов и варились в собственном соку жизни свободной от лишних условностей, не обращая внимания, что кожа их голых тел, не однажды сожжённая солнцем, потрескалась до крови. Впрочем, жарясь и дальше лучами светила, она бралась корочкой…

Вот лидер сообщества, где никому ни до кого нет дела, прискучив монотонностью сидячего качания своего торса — (как метроном, но только взад-вперёд, а не с боку на бок)— с рёвом Тарзана срывается на пару метров вглубь Площадки. Всего лишь затем, чтоб вернуться вспять, на всё ту же доску для сидения, и продолжить маяться маятой метрономаятника.
При возвращении в исходную точку, ему хватает одного пинка, чтоб завалить философа (одного с ним выжаренно-керамического цвета кожи), который сидел на корточках, ближе к поверхности земного шара, погружённый в черчение пальцем по слою пыли, отодвигая локтем свои висячие яйца в сторону, чтоб они формулу не заслоняли.

"Noli turbare circulos meos!”

По ходу следующего тайм-аута, вождь в один мах сметёт с доски другого нудиста. Но тот и не заметит даже, весь поглощённый верчением безлистого прутка (длина 16 см, один конец надломлен за 4 см от края, образуя угол в 163°), в пальцах руки, круть-верть, туда-обратно. И, уже лёжа на земле, не прекратит, и не утратит безмятежности. Круть-верть. В том же ритме, как до нежданного разряда шаровой оплеухи.
Добыча огня трением верчения о воздух.
(ГДЕ ОН ВАЩЩЕ ПРИГРЁБ ЭТОТ ПРУТИК?)
. .. .

Медбратья никогда не вмешиваются в суверенно внутренние дела на досках самоуглубившихся, покуда вой-визг-рёв на их свободных территориях не переступит предел допустимого.
Тогда медбратья берут на себя на роль мирового жандарма, вербуют контингент добровольцев из полудурков. Их Иностранный Легион выдернет бесноватого с лавок-досок. Оттащен будет он и прификсированно распят на второй из недобитых коек подле крутого склона металлоГолгофолома, бок о бок с той, где спит Саша, который знал моего брата Сашу…
~ ~ ~

Жара загоняла под навес и меня, там я садился на одну из фанерных скамеечек, которые честна;я компания чокнутых игнорировала, благодаря неумолимости их спинок. Действительно, высидеть весь день на бескомпромиссно плоской плоскости задача не из лёгких, под вечер уже не представляешь, на которую из половинок перенести свой вес.
Сама же Площадка пребывала в состоянии безостановочного движения: туда-сюда, взад-вперёд: кругами, зигзагами… Куда? Зачем?
. .. .

У забора над лавками, на которых я валялся утром, сменяются спины в шеренге прикипевших к междосочным расселинам. Кто-то хихикает в щелку, другой подзывает дружка со сдвигом, третий дрочит сквозь карманы в штанах (да, пижамы не догма, так и передайте Маргарет Тэтчер, железяке ***вой!), потому что четвёртое отделение, пребывая на одном с нами уровне умственного состояния, сформировано из больных противоположного пола. А там (секёшь, Ватсон?) тоже имеются абсолютно свободные, раскрепощённые наголо, ортодоксально правоверные гимнософистки.
Это всего лишь мои предположения, потому что я никогда не приближался к щелям вертепа и повидал только одну из наших соседок.
Черноволосая, худая, лет тридцати, она всплыла с голой грудью над забором, и балетно заторможенным взмахом руки бросила пышный георгин в пыль вокруг наших копыт. Полудурки тут же сбились в свалку вокруг её цветка, а щедрую нудистку резко сдёрнули с той стороны забора, но грудь была красивой формы…
. .. .

Трижды в день, для разминки уплотнённых уколами ягодиц, я покидал сень навеса и ходил по Площадке замедленно широкими кругами. При этом я наизусть воссоздавал в уме строки «Романа Без Картинок», который зародился у меня ещё на воле, но окончательно оформился уже тут.
Общий объём романа не превышал одной страницы текста, и мне было важно не утерять ни единой запятой, а также не допустить подмены слов ползучими синонимами, ведь ни карандаша, ни бумаги у меня не оказалось при аресте.

                Заправка
                [роман без картинок]
Возможно, он приложил больше силы, чем хватило бы, когда налёг на ручку, но сбой и повторная попытка, как ни крути, ведут к подрыву самоуважения, то есть — к неизбежному концу.
За дверью его встретил тёплый густой полумрак. Сбросив плащ на поперечину справа от входа, он двинулся, меж чёрных силуэтов столов и стульищ, к мутному световому пятну в глубине. Оно заключало лицо и пальцы женщины, занятой рукодельем.
— Здравствуйте, — сказал он. — Стакан сока и бутерброд.
Женщина придвинула заказ и приняла плату.
Он опустился за ближайший стол и принялся жевать, после двукратного взгляда по сторонам.
— Что нового в столь прекрасном городе?
— А вы разве не здешний?
— Я-то? Всехний.
— Как это?
— Куда ни попаду, там и местный.
— А что тут может быть? У нас ничего нового, как всегда…

… над городским стадионом висела вонь нечистот из разодранных кишечных трактов христиан-мучеников, которых днём раздирали хищники, в бесплатном зрелище почтенной публике…
— У нас до нового и не доходит никогда…

… на центральной площади ветерок ворошил пепел упрямых еретиков, сожжённых добрыми христианами…
— Каждый день одно и то же…

… в скверу, группа аристократов-недорослей сечёт тростями тело изнасилованной ими крестьянской девки, любуясь, как набрякает кровью и лопается белая кожа…
— Что вчера, то ж самое и сегодня…

… дюжина крестьянских чад, покачивая иглами штыков на ружьях, гонит переулком табунчик аристократов к ближайшему оврагу за городской чертой…
— Одно и то же, каждый день…

… на тротуаре блондинка с чёрным дипломатом настигает заджинсованную парочку, через миг её вельветовый балахон черкнёт под коленкой крайнего…
— Какие уж тут новости…

… над песочницей детского сада в лобовой атаке сходятся летающая тарелка кассиопеянцев и боевая капсула антимирян…
— Завидная участь, по-людски живёте, — заключил он, опуская пустой стакан. — В добре и мире.
                - - - - - - - - -

Однажды, чересчур поглощённый пунктуацией ненаписанных строк, я неосторожно переступил невидимую границу вдоль досок абсолютно свободных, но два-три удара по корпусу и в голову вернули меня к реалиям окружающей действительности…
~ ~ ~

Я не мог допустить, чтоб эта действительность сломала мою систему выживания в пустоте. Вот почему по воскресеньям я отправлялся на пляж.
Для этой цели, пара фанерных скамеечек выволакивалась из-под жести навеса к сеточной ограде — (на максимальном удалении от чересчур свободных в среде прикрытых) — и день-деньской я принимал солнечные ванны, с перерывом на обед, ну, и когда покличут получать свой шприц в задницу.
Упрямо, вылёживал я час за часом, жмуря глаза под жаром солнца, а окружающий звуковой фон в точности воспроизводил визг и вопли на переполненном летнем пляже…
По прибытии в пятое отделение, мне вместо трусов были выданы подштанники с парой вшитых тесёмок для фиксации на каждой из лодыжек. При всём старании, я так и не смог закатать кальсонные штанины выше колен. В конце концов, я сдался и, залегая на фанерный пляж, снимал их вовсе, а чресла обматывал майкой.
В одно из воскресений дежурила заведующая отделением, и она до глубины души вознегодовала (не выходя на солнцепёк из-под навеса) на фривольность моего прикида:
— И это человек с высшим образованием! — Возмущённо воззвала она из тени.
Как удалось ей вычислить на таком удалении, что под майкой нет ничего, кроме моих голых чресел? Дедукция подсказывает — ей помогла детская считалочка про «А и Б сидели…»: если пижама под головой, а перемазанные сукровицей подштанники висят на спинке скамеечки, что за труба таится под гульфиком из майки?
~ ~ ~

Назавтра после того, как зааведующая подмочила мне репутацию прилюдным обличением в порочащей связи с вузом, ко мне подошёл Таратун, из новой волны прикрытых. Он пригласил меня к сотрудничеству в деле создания ядерной бомбы, где у них уже подобралась неплохая рабочая группа.
Я сказал, что спасибо, но, сказал я, такая задача потребует расщепления ядер, а мне все эти кувалды-ломы и прочая хренотень уже в кишках сидят…
Он больше не повторял приглашение…
. .. .

И средь медбратии успели вынырнуть новые лица. Один невысокий такой, с прекрасной шевелюрой мелких рыжих кудряшек и перебитой правой ногой, например. Или, может, просто таким уродился, но он глубоко припадал в ту сторону.
Другим был стройный черноволосый юноша в крахмально-белом халате медперсонала. Он единственный, кто обращался ко мне на «вы» и собирался стать студентом медицины в Ленинграде.
Ну, а пока суд да дело набивал руку уколами в мою многострадальную жопу, то есть седалище, со спущенными с неё штанами и кальсонами, и — мне в утешение — постоянно жаловался, что просто места не осталось куда воткнуть, потому и кровит столько.
Однажды вечером, когда мы, с гиканьем, вернулись на свой этаж, после дня на Площадке, тот голый пропечённый солнцем качок-маятник — весь потный и облипший пылью (помимо начисто мокрых ног), прижался к двери «манипуляционный кабинет» в холле напротив палаты наблюдения. Юноша-медбрат, так чтобы не запачкать свой белоснежный прикид, отогнал его прочь высокими пинками своих туфель, начищенных до чёрного блеска.
— Вы представляете? Теперь дверь мыть придётся! — Поделился своим возмущением будущий сын Гиппократа.
В тот момент, мне показалось, что я понимаю качка гимнософиста — прижать своё истёрзанное солнцем тело к такой чистой, источающей прохладу двери… даже хоть и заперта…
~ ~ ~

Когда-то Г. Дж. Уэльс написал роман «Когда Спящий Проснётся»…
Бритоголовый спящий Саша проснулся вдруг, на койке под навесом и, не открывая глаз, проговорил: «До чего смешная фамилия — Таратун!»
Секунду спустя вопли медбратьев слились с повседневным гвалтом Площадки…
Я повернул голову.
Прозвякав железом сетки по бетону стоек, Таратун перемахнул её двухметровую высоту и скрылся за близлежащей новостройкой. Медбрат, припадая на правую ногу, подбежал вслед за ним к ограждению, но вовремя сообразил, что даже пробовать не стоит.
Он снял свою белую робу, передал напарнику медбрату и ушёл. Вскоре другой медбрат явился заполнить его место на излохмаченном полукресле.
Площадку охватило необычайно возбуждённое состояние, продлившееся до позднего вечера. Даже дрочить перестали.
Незадолго до обряда мытья ног, колченогий красноголовец прихромал сквозь калитку, довольный как слон. Он поймал эту падлу!

Мы поднялись наверх в своё отделения, некоторые наведались в шестую палату, где Таратун уже лежал на койке, прификсированный и умиротворённый уколом серы.
Затягиваясь окурком сигареты, которую один из полудурков коленопреклонённо удерживал перед его губами, он утомлённо повествовал.
Убежал на окраину города и спрятался за кустом в глубоком овраге, никто его не видел, там даже и хат нет. Как этот рыжий падла ващще его там нашёл?

(… а меня снед;ла грусть-тоска из-за белых пятен в учебниках психиатрии. Они там зациклились на своей шизофрении из монографий, тогда как тут раскрываются необозримые просторы непостижимых человеческих возможностей!
Как спящий Саша узнал о побеге Таратуна ещё до старта?
Что привело рыжего в нужный овраг и к тому самому кусту, за которым застыл беглец?

Целой уйме вопросов не найду я ответа. Никогда… А остальным до них и дела нет…)