Иногда надо просто уехать...

На перроне было зябко — ветер пробирался под пальто, шевелил пожухлую листву и гнал по асфальту обрывки старых газет. Октябрь в этом году выдался особенно неприветливым: небо висело низко, серое, будто выцветшее от бесконечных дождей, а фонари зажигались раньше обычного, словно пытались хоть немного отогнать надвигающуюся темноту.

Анна стояла у края платформы, сжимая в руках потрёпанную сумку с единственной сменой белья, парой книг и фотографией мамы в дешёвой пластиковой рамке. Она не знала, куда едет. Просто села в первый попавшийся поезд, когда поняла, что оставаться дома больше нельзя.

Рядом, чуть поодаль, курил мужчина в тёмном плаще. Он поглядывал на часы, потом на расписание, потом снова на часы — будто боялся, что время ускользнёт, как песок сквозь пальцы. Анна старалась не смотреть в его сторону, но чувствовала на себе его взгляд — не наглый, не пристальный, а какой-то… внимательный, будто он пытался разглядеть в ней что-то важное.

Поезд пришёл с опозданием на двадцать минут. Вагоны дрогнули, зашипели тормозами, и из дверей посыпались люди — кто-то спешил, кто-то тащил тяжёлые чемоданы, кто-то просто стоял, моргая от уличного света, будто не веря, что добрался. Анна шагнула внутрь, нашла свободное место у окна и села, прижав сумку к себе, как щит.

Через пару минут в купе вошёл тот самый мужчина с перрона. Он замер на пороге, будто раздумывая, не ошибся ли дверью, потом кивнул ей и сел напротив.

— Простите, если помешал, — сказал он тихо, стряхивая капли дождя с плеч. — Просто все остальные места заняты.

Анна кивнула, не зная, что ответить. В груди всё ещё гулко стучало, и слова будто застряли где-то в горле.

— Вы тоже бежите от чего-то? — неожиданно спросил мужчина, не глядя на неё, разглядывая собственные пальцы.

Вопрос прозвучал так просто, без нажима, что Анна вдруг почувствовала, как к горлу подступает комок. Она хотела соврать, сказать что-нибудь лёгкое, вроде «да нет, просто в гости», но вместо этого тихо прошептала:

— Да.

Мужчина кивнул, будто это было самое обычное признание на свете.

— Я тоже. Только не от чего-то, а к чему-то. Вернее, пытаюсь. Уже третий год пытаюсь доехать до одного места, а всё время что-то мешает: то поезд задержится, то я опоздаю, то вдруг пойму, что сел не на тот состав.

Анна впервые посмотрела на него внимательно. В его глазах не было ни насмешки, ни жалости — только усталость и какая-то упрямая надежда.

— А куда вы едете? — спросила она.

Он улыбнулся — чуть криво, но искренне.

— В город, где меня когда-то ждали. Где я должен был быть. Я тогда не приехал. И вот теперь пытаюсь исправить.

Поезд тронулся, плавно качнувшись, и за окном потянулись тёмные силуэты домов, редкие огоньки, столбы, убегающие назад, будто пытаясь догнать ушедшее время.

Анна вдруг поняла, что ей не хочется молчать. Не хочется прятаться за стеной из слов «ни ваше дело» или «всё в порядке».

— А я бегу от того, что стало слишком тяжёлым, — сказала она, глядя, как за стеклом тает перрон, на котором ещё минуту назад она чувствовала себя потерянной. — От того, что я больше не могу держать.

Мужчина снова кивнул.

— Тогда, может, мы просто будем ехать. И пусть пока этого хватит.

И они ехали. Мимо проносились станции, огни, чужие судьбы, мелькавшие в окнах соседних вагонов. И с каждым километром становилось чуть легче — не потому, что проблемы исчезали, а потому, что рядом был кто-то, кто не требовал объяснений, не судил, просто сидел и смотрел в темноту за окном, будто вместе с ней верил, что где-то впереди обязательно будет свет.