Избранница. Наваждение 5

… А потом она лишь с усилием попыталась продрать глаза — и поняла: кто-то всё же смилостивился над ней, и она смогла поспать.
Пусть без снов, пусть провалившись в эту пресловутую бездну, но она поспала. И это было… прекрасно.
И само пятничное утро началось прекрасно — за окном ярко светило солнце. Но открывать глаза она не спешила, выцарапывая себе ещё немного спасительного времени прежде чем, её взгляд опять начнёт цепляться за детали с почти механической чёткостью.
Да и сам этот полоток уже давно был изучен в мельчайших подробностях: первым делом она сейчас упрётся взглядом в левый верхний угол — а там едва заметная трещинка в штукатурке, напоминающая очертаниями карту какого-то безымянного острова. Там же, только чуть правее, она увидит и крошечную вмятину — след от пробки от шампанского, которой она выстрелила, когда приняла решение о разводе.
Она открыла глаза и…
Да, белый матовый потолок. Высота — три с половиной метра. Угол падения света — примерно сорок пять градусов. Ленивые пылинки, неспешно фланировавшие в потоках и почти светившиеся в луче утреннего солнца…
О да, она видела этот потолок — и одновременно видела потолки всех своих прошлых жизней. Например, потолок отеля в Испании, где она впервые почувствовала тот странный озноб, когда поняла, что ей нужно срочно к стоматологу. Потолок в Лос-Фелизе, где она лежала, глядя на сломанные лопасти вентилятор, и понимала, что её жизнь превратилась в красивую, дорогую витрину с пустотой внутри…
Что ж, в этом и было главное проклятье этой её… «суперспособности»: вся эта информация хранилась в идеальных «папках» её мозга, к которым она имела доступ в любую секунду — хотела она того или нет.
Правда, солнце за окном аж слепило своим идеальным утром, но она знала: за этим светом скрывалось ещё одно расписание.
Бал в доме Пашкова.
Она представила и этот фасад вместе с колоннами и бесконечными залами с лепниной…
Не то, чтобы она сильно любила все эти светские мероприятия. Вовсе нет. Но — разумеется! — она признавала, что масштаб подготовки впечатлял: за несколько недель до события каждый гость получил тяжёлый конверт с приглашением, скреплённым настоящей сургучной печатью, который больше напоминал указ императора, чем карточку на вечеринку.
И сам этот процесс был обставлен с почти фанатичной точностью — от строгого дресс-кода с обязательными белыми перчатками до специфических требований к обуви, чтобы не поцарапать исторический паркет.
Даже логистика была продумана до мелочей: чтобы избежать столичных пробок, гостей доставляли в сердце Москвы по согласованному графику, превращая дорогу в своего рода торжественный кортеж…
Одним словом, это было восхитительно само по себе — бальная зала дома Пашкова, стоящего в самом сердце столицы, музыка великолепного оркестра, прекрасные дамы и галантные кавалеры, любимые танцы…
А за плечами — эта долгая-долгая подготовка и приятное волнение.
А ещё — эта удивительная сопричастность и близость к главной вдохновительнице и распорядительнице сего праздника — маме Вике...
Мама Вика — вот была главная причина её личного согласия там появиться.
Подумав о ней, она снова невольно улыбнулась.
— И вообще у меня к тебе деловое предложение. Если откажешься, то пиши пропало.
Да уж.
Лолка как обычно хмурилась, но она и сама уже давно всё знала: если у кого-то из них в глазах появлялось это отчаявшееся и в то же время заговорщицкое выражение, то ничем определённым сие обычно не заканчивалось.
Ну а с другой стороны, ноль намёков на прошедшую накануне ночь — и то хлеб. Посему она и поинтересовалась осторожно:
— Неужели всё так серьёзно?
— Вопрос жизни и смерти.
— Ну? Говори уже.
— Всё дело в Глафире.
— Хм, а я-то тут причём?
— Ты пока ни при чём, а вот меня Маркиза точно убьёт. Ты же знаешь, все причиндалы уже на месте: император, пажи и прочая лабуда. Единственное, нет нашей Глаши.
— А куда она пропала?
— Я поссорилась с ней в пух и прах, — усмехнулась она, состроив забавную рожицу. — Эта дура думает, что её идеи кому-то пригодятся, но нужна она нам просто как манекен с именем.
— А, я поняла. Мне нужно помирить вас?
— Нет! Не вздумай! — воскликнула Лолли и, не сдержавшись, даже схватила её за руку. Ей сделалось и смешно, и больно одновременно, и она осторожно вытащила свою руку.
— Лолли, ой...
— Аликс, не притворяйся, что не поняла! Ведь поняла!
— Честно сказать, нет.
— Ты что, не понимаешь?! Бал уже вот-вот, а Глаши больше нет. И Маркиза не в курсах!
— Так в чем проблема? Неужели мало тех, кто мог бы надеть это платье?
— Аликс, а ты видала их?! Они же загорелые все! Они как жареные куры! А ей нужна белая кожа. И порода. А их хоть белилами залей, все равно провинцией так и прёт!
— Ещё я ростом не вышла, Лолли…
— Уже абсолютно пофиг! К тому же, ты и твой англичанин умеете танцевать вальс! Ну, согласна?.. Пожалуйста! — добавила та умоляюще, видимо, желая окончательно разодрать ей сердце своим неподдельным отчаянием.
Она вздохнула.
— Бобби.., — недоуменно повторила она, а потом её как осенило. — Он?! Лолли, это как называется?!
— Знаю, провокация! Скандал! Но пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста!
— Успокойся, блин, Ло. Давай я лучше к Глаше сгоняю?
— Нет! Маркиза с самого начала хотела видеть тебя! И у нас времени уже в обрез. Вижу, выглядишь ты как всегда потрясающе, но это не то, — молниеносно перешла она к делу, отступив от неё на пару шагов назад и критически её разглядывая, и её брови взлетели вверх.
Шурик, сидевший с журналом на диване и до сего момента с каменной усмешкой слушавший их молча, опять хмыкнул и решил вмешаться:
— Оставь так. А лучше сделай короче.
— Нельзя. Россия девятнадцатого века, балы, дуэли! Красота!
Услыхав это, она прошипела себе под нос:
— Вы выводите меня из себя, чесслово…
— Аликс, хватит причитать! Тебе понравится! Ты такое любишь!
Каменная, со словно приклеенной усмешкой физиономия Шурика снова дёрнулась. Он, кажется, даже про бормотал что-то про «имиджевый суицид» и «неадекватность для судей», но…
Да, она просто выключила этот звук, превратив и его гримасы, и его голос в фоновый шум — так было… спокойнее.
— Стоп, — буркнула она. — Прямо сейчас?
— А когда ещё? Платье, наверное, придётся ещё и ушивать…
— Лолли, у меня времени до часу, а потом…
— Аликс, — закатила она глаза, — когда-нибудь ты с катушек съедешь с этими своими…
— Короче, девочки. Всё. Я вас покидаю, — и Шурик, резко схлопнув свою «ракладушку», в которой, скорей всего, прочитал что-то не самое приятное, и, помотав ею перед ними, встал. — Мне срочно встретиться кое с кем надо. Поговорить... В общем, буду ждать вас у конторы. Постарайтесь… не вляпаться куда-нибудь без меня. А? Курочки мои?
— Ой, иди уже.
И он резким, пружинистым шагом направился к выходу.
— Вообще не понимаю, чего сюда-то тебя принесло, — куснула его напоследок Лолка.
— За надом, курочки мои, за надом, — проворчал тот, но…
Да, она заметила и это: Лолка и Шурик переглянулись. Коротко. Резко. И…
Да, Лолка едва заметно махнула рукой: «Не сейчас».
Что ж.
Она и этот код считала мгновенно, но промолчала, ибо сейчас её мысли занимала битва… посерьёзнее, чем все их интрижки вместе взятые
Но пока она просто вздохнула.
— Дорогая, ты думаешь не о том, о чём нужно. Учти, я могу и передумать.
— О, нет, нет… Нет!!!
… Платье, которое увидела она, едва войдя в затемнённую портьерами комнату в мастерской, сразу же бросилось ей в глаза, ведь даже в сумерках оно загадочно поблескивало, отбрасывая зеленоватые блики на стену — три штуки. А уж когда Лолка раздвинула портьеры...
Она изумлённо ахнула от представшего её глазам зрелища! И сразу же поймала себя на том, что уже запоминала: на сей раз пыль в луче танцевала против часовой стрелки, на манекене — трещина у основания шеи, старая, замазанная. А само платье, надетое на манекен?..
О, оно было просто величественное! Просто метры дорогущей, роскошного зелёного оттенка парчи, сшитой в юбку в семь складок, из-под подола которой пенился каскад из дюжины рядов таких же дорогущих кружев из тонкого, как паутинка, тюля. И сам этот кринолин из пышных складок и воланов…
Чёрт возьми, а этот был настолько огромным, что талия любой девушки, которая сможет влезть в это платье, будет казаться неправдоподобно тонкой!..
— Лолли, что бы у вас там не случилось, но она дура, — в восхищении прошептала она, а Лолли проворчала:
— Да-да. Тюль — бельгийский, плетение «шантильи», возраст кружева — лет пятьдесят лет точно. Так что я тоже считаю — от такого шанса не отказываются.
Она пожала плечами, но её посуровевшее лицо внезапно прояснилось.
— Ну что, нравится? — улыбнулась Лолли.
— Конечно, да!
— Мне тоже... Но это так — всплеск рококо. А у нас тематическая вечеринка, так что... платье будет попроще.
— О.., — разочарованно протянула она, стирая ментальный снимок зелёного платья из перегруженной памяти. Жаль. — А я-то думала...
— Ты уже согласилась.
— Да, но... Лолка, ты опять жульничаешь, а это нечестно.
— Да, но у меня нет выхода... Знаешь, Аликс, — понизив голос, с непонятной досадой проговорила Лолли, а она, оторвав взгляд от платья, нахмурилась и внимательно посмотрела на подругу. Та продолжила: — Глаша нам, конечно, идеально подходила, но что теперь поделать?.. Все дело в комплекции. Ты такая же худенькая, а платье было сшито на особу помельче... Честно? Ни одна из нас в него просто не влезает.
Она окинула взглядом портьеры, стеллажи, манекен, мысленно сравнивая их с Глафирой объёмы и рост… Практически идентичные, значит, войдёт. Математику не обмануть, ибо математика — вещь простая…
— Я вижу... Нашу Вику и впрямь уже не остановить.
— Точно. Она всегда мечтала сшить историческую коллекцию. И этот проект — что-то вроде её кульминации.
— Ну, я тоже считаю, что фильм будет бомбой.
— Она просто в восторге, что Долгих дала ей такую возможность, — со смешком фыркнула она и, склонившись к подолу, с чувством взбила пену кружев.
Что ж, Вике, маме Лолли, никогда не сиделось на месте, но одно для неё всегда оставалось неизменным — любовь к красивым вещам и талант создавать их самой. Ещё с детства, когда она шила юбочки своим куклам, её родители заметили эту её страсть, так что уже в шестнадцать Вика имела собственное ателье. Потом уже и дядюшка Рафа, всячески поощрял все её капризы, и теперь наличие в гардеробе вещей под маркой «Маркизы» считалось признаком отличного вкуса и принадлежности к элите, и посему ставить на поток эти вещи Вика отказывалась наотрез — от кутюр есть от кутюр, и баста! И она была права — вещи и впрямь были роскошные.
К тому же, все, кому было нужно, были наслышаны про её последнюю коллекцию, которая должна была появиться в новом фильме, работа над одним из эпизодов которого вот-вот должна была начаться. Сегодня и должен был состояться предпоказ-затравочка, с которым Лолли сейчас носилась, как оголтелая.
— Показывать я тебе ничего сейчас не буду, потому что сейчас придёт парикмахер и сделает тебе причёску, — категорически заявила она, видя, как она в нетерпении начала потирать ручки, и теперь ей оставалось лишь разочарованно вздохнуть. — Аликс, у нас времени нет. Нам ехать туда ещё надо, а ты даже платье ещё не надела!
В дверь постучали— три удара, короткие, уверенные — и в комнату вошла девушка в кожаной юбке (по блеску видно было, что не натуральной) и топе. Чёрном, обтягивающем. С тёмными, стрижеными в боб волосами и чёлкой — рваной, стилизованной гелем в колышки. На боку болталась сумка: холщовая, потёртая...
Лолли, оживившись ещё больше, засмеялась.
— О, привет! Аликс, это Маша. Рекомендую! Машкинс — гений по части причесок! Машкинс, и ты только глянь, какое сокровище! — воскликнула Лолли, взяв в руки её тяжёлый хвост.
Машка молча кивнула, уже явно прикидывая, с чем имела дело: пористость, эластичнось. Потом так же молча достала из сумки инструменты: расчески, шпильки, невидимки, лак…
Сорок минут.
«Мне кажется, она разговаривает с каждым моим волоском по отдельности», — недоумевающе подумала она на двадцать третьей минуте — именно на этой минуте у неё затекла шея. Но она ничего не сказала, просто принялась… считать: после двадцать третьей минуты эта Маша сделала сто двенадцать движений расчёской, двадцать шесть — пальцами, чтобы разделить пряди, восемнадцать — сама укладка. Шпилек она насчитала четырнадцать штук, невидимок — девять. Лак — четыре пшика.
Надо же, как это странно — не видеть.
Да, обычно она всё фиксировала глазами: куда и под каким углом падал свет, сколько морщинок было вокруг глаз, количество складок под шёлком, натянутом на не рассчитанную на шёлк фигуру. А тут?..
Только тактильно: прохлада пальцев на коже головы, натяжение прядей, покалывание шпилек — и белая стена перед носом. Без малейших изъянов, за которые можно было бы ухватиться.
В общем, слепое пятно в памяти, вызывавшее неприятный дискомфорт.
О да, она прямо-таки изнывала от того, как жутко затекла её шея от неудобной позы, но не имела ни малейшего представления о том, что эта Машкинс делала с её волосами!
И на результат посмотреть ей тоже не позволили — сразу же начали натягивать платье. В две руки. Предварительно нацепив колпак на причёску, дабы ненароком не попортить её.
Она сморщила нос — этот дурацкий колпак крепко пах крахмалом. И само платье в стиле ампир из муслина нежно-пудрового оттенка (она даже могла назвать номер этого оттенка из каталога Маркизы!) было настолько хрупким, что она, подняв руки вверх, даже невольно зажмурилась и затаила дыхание, а Маша осторожно надела платье на нижние юбки.
Не платье, а целое произведение искусства, изящная вышивка которого сияла так, будто на неё вывалили целое ведро страз!..
Правда, не Сваровски точно. Китайских, кажется, но отличной огранки.
Само платье тоже оказалось великоватым — на два пальца — в талии, но Машка это быстро исправила, перехватив всё это под грудью вышитым серебряной нитью поясом — и всё стало как нужно.
И даже больше: она немного похудела, и теперь ей нравилось даже то, что она видела сейчас без зеркала.
Муслин, буфы, кружева — просто прелестно!
Хотя и об этом размышлять долго не пришлось: Машка уже застегнула все остальные крючки и теперь, острожным движением сняв колпак с головы, мягкими движениями взбила причёску, сделав её воздушной, затем дополнила её милой шляпкой из цветов, перьев и жемчуга…
Слегка растерянная, она опять попыталась было себя разглядеть, но тщетно —  Машка уже держала пальчиками милые кружевные перчатки, вышитые тончайшими серебряными нитками. И узор был тот же, что и на поясе…
Немного замешкавшись, она вытянула руки вперёд, и та быстро их натянула.
Теперь настал черёд золотистых, расшитых кружевной вышивкой и блестящими камушками туфелек на невысоком каблуке…
В следующую секунду Лолли ткнула пальцем ей в спину и прошипела:
— Встань прямо!
Машка же, быстрая, как ветер, уже занималась подолом, колдуя над ним, как над сокровищем. Хотя, по сути, так оно и было, и ей уже просто не терпелось взглянуть на себя в зеркало...
— Готово, — в конце концов, заявила нисколько не запыхавшаяся Машка, и, пожалуй, это было ровно десятое слово, что она соизволила проронить за все это время. Она отошла на несколько шагов назад и потёрла руки, и это, вероятно, было наивысшим одобрением.
— Это просто… Настоящая графиня, — зачарованно шепнула Лолли и медленно приблизилась к ней, невольно замершей на своём пьедестале.
— Так можно и мне посмотреть на себя?
— Обернись. Зеркало позади тебя.
Приподняв тяжёлый подол и обернувшись, она едва не поперхнулась и воскликнула:
— Девчонки, вы с ума сошли?!
А те лишь улыбались, зато сама она была в недоумении: это платье из бледно-розового муслина, как оказалось, имело вырез куда более глубокий, чем она того ожидала!..
И всё же…
Ну да, её полуобнажённая грудь в этом соблазнительно низком декольте, отделанном кружевом, и правда была чудесна — нежная текстура бледной кожи и жёсткая текстура кружева.
И сам этот образ…
Обнажённые плечи и декольтированная грудь, тонкие руки и яркие волосы…
Да, она понимала, что это она, но она не узнавала сама себя — там, в зеркале, стояла совсем не она, а какая-то другая девушка…
Ведь даже волосы на её голове были так искусно взбиты и уложены в причёску, что ей показалось, будто это и не её волосы вовсе!
Но нет, ибо в зеркале она видела именно себя: пропорции те же, черты лица — её, родинка на ключице — на месте. Но…
Да, это было как чужое фото. Картинка из другой эпохи, которую она случайно запомнила и теперь смотрит на неё, пытаясь понять, кто эта женщина. И сам этот прекрасный муслин — он лишь подчёркивал изящество её фигуры, а умелый и не вызывающий грим лишь добавлял ей ещё больше почти неземной… красоты, создавая странное чувство: ну не могли быть женщины настолько… прекрасными!..
Совсем как несбыточная мечта!..
Что ж.
Гордо — под образ! — вскинув голову, она ловила себя на мысли, что это видение, коим она сейчас и была, ей очень даже нравилось, хотя…
И она пригляделась ещё тщательнее и профессиональнее.
Эта незнакомка в зеркале и в самом деле немного озадачивала её — губы её слегка подрагивали, она была взволнована, но с вызовом смотрела вокруг, будто и сам черт ей был не страшен. Глаза её, обычно зелёные, сейчас потемнели изи расширившихся зрачков и, приобретя ещё большую глубину из-за умело нанесённых теней, не просто возбужденно блестели. Они сверкали, как…
Да! Как два изумруда!
Совсем, как те самые камушки, что каратами в оправе золота покоились сейчас на её груди и свисали с ушей...
— Ну и ну, — только и смогла она сказать.
Что, она определённо нервничала. Нервничала так, что зуб на зуб от волнения не попадал!
Но сама Лолка уже не обращала на это внимания.
— Будь осторожна, — предупредила её Лолли. — Не садись без надобности. Платье очень хрупкое.
Она кивнула. Запомнила: не садиться. Потому что хрупкое и…
Да, и всё-таки интересно: и сколько же ньютонов силы на квадратный сантиметр муслина понадобится, чтобы его просто порвать?
Надо будет почитать.
— Эй, может, ты всё-таки объяснишь мне, что я должна делать?
— Всё очень просто, — сказала Лолли. — Тебе нужно просто повеселиться от души. Ну и показать платье в танце. Чтобы все эти сучки от зависти сдохли.
Да, она с восторгом рассматривала это платье, но чем дальше Лолли посвящала её в свои задумки, тем сильнее она хмурилась, понимая, что отказать она ей не сможет.
— И всё-таки я не могу понять? — тихо спросила она, а увидев, как озадачилась Лолли, улыбнулась. — Как она могла отказаться от такой роскоши?
— Аликс, забыли. Я не виновата, что она такая нежная, но всё у нас получится, и мы с ней обязательно помиримся. Вот только сегодня её нет, а нам нужно работать дальше. Вот и всё.
Она кивнула.
— Ясно.
И теперь, немного поуспокоившись, она видела: мастерская на втором этаже особняка превратилась в гримерный театр — всюду стояли манекены с кринолинами, накидки, шлейфы, веера, разрисованные или из страусиных перьев, парики, собранные в высокие причёски, и с танцующими локонами… Атлас, шёлк, тафта…
Да уж, — усмехнулась она, — на сей раз Маркиза всё-таки превзошла сама себя.
Правда, показываться на глаза маме Вике они пока не могли, она с утра была в центре, что-то там утрясая, но фотки их студийный фотограф для неё сделал. Очень много фотографий.
И, наконец-таки сбросив с себя личину босса, Лолли и сама встала около большого зеркала. Она склонила к нему немного озабоченное лицо и внимательно в него вгляделась, пытаясь обнаружить хоть один изъян. Тщетно. Пухлые губки, накрашенные розовым блеском, кирпичного оттенка тени, красивым градиентом  оттенявшие её карие глаза в оправе длинных ресниц, упрямо вздёрнутый носик, правильный овал лица, матовая кожа, длинные, завитые в локоны, каштановые волосы, такое бледно-салатовое бальное платье…
Она развернулась и окинула себя взглядом со спины. Тоже все замечательно. Невысокая и хрупкая. Словом, картинка. Она и сама это отлично знала, ибо…
Ну а что же ещё делать дочерям богатых родителей, как не следить за собой, тратя на это изрядную толику своего свободного времени?..
— Кстати, я спеть сегодня хочу.
— И?
— Поможешь? Мне нужен просто крышесносный бит.
А она лишь пожала плечами — куда ж она ещё денется-то?… А потом просто взяла и грустно улыбнулась.
— Лолли, милая Лолли.... Думаешь, я не знаю, зачем ты всё это делаешь?
Лолли медленно повернулась от зеркала. В её карих глазах мелькнула тень — не то страх, не то досада, что её так легко раскусили. Она поправила локон, упавший на плечо, и попыталась изобразить беззаботную улыбку, но…
Да, вышло натянуто.
— Аликс, — начала она тихо, почти умоляюще, — я просто хочу, чтобы этот вечер был красивым. Чтобы всё прошло идеально. Ты же знаешь Маркизу — она вложила в этот бал душу. И если Глафира не приедет, а я ещё и скисну...
Но она лишь снова качнула головой, и тогда…
— Да! — вдруг почти в истерике всплеснула Лолли руками. — Я просто не хочу, чтобы ты думала о них сегодня. Об этих… Адвокатах дурацких! Я просто хочу, чтобы хотя бы сегодня ты была просто здесь! Со мной. В этом платье!.. Понимаешь???
— Лолли, — тихо произнесла она, не оборачиваясь к ней. — А ты-то чего так переживаешь? Мы просто разделили Терру на два обломка, и теперь нам нужно просто запустить процесс — только и всего.
— А логистика??? А бабки???
— Любовь моя, сама подумай: ну кто из нас откажется зарабатывать эти самые бабки? Просто нужно… вздохнуть поглубже, что ли.
— Но Аликс ван дер Хольт…
Однако Лолли замолчала на полуслове, и в этой тишине стало слышно, как где-то внизу, в холле особняка, хлопнула тяжёлая дверь. И имя, которое она произнесла, тоже повисло в воздухе, словно наэлектризованный заряд.
— Но Аликс ван дер Хольт, — повторила Лолли, и в её голосе теперь звучала не просто тревога, а настоящий холод. — Ты ведь понимаешь, что это не просто фамилия бывшего? Это бренд. Это знак качества. Это то, что люди покупают, когда включают ваше шоу или просто видят на блине имя продюсера трека. Ты — лицо «Терры», но лицо это носит имя ван дер Хольта…
— Лолли… А я — не Аликс ван дер Хольт. Я — просто Аликс. И я смотрю на этот… нюанс несколько иначе…
— Да!  Без твоей истории, без той самой магии, которая заставляет тысячи людей слушать тебя, этот… бренд, он… Просто пустышка!..
— Именно. Так в чём тогда дело? Откуда столько отчаяния?
И Лолли вдруг как маленькая девочка плюхнулась на диван и сложила руки на груди.
— Просто это уже курица, которая несёт золотые яйца. А теперь нам придётся заново придумывать себя с нуля. Вот и всё.
Она наконец обернулась к ней и смотрела на неё, которая сейчас выглядела совсем не как уверенная в себе её «правая рука» или там светская львица, а как напуганный подросток, запертый в роскошном гримёрном театре и…
Да, эта сцена была почти комичной: вокруг — шелка, кринолины и страусиные перья, а в центре всего этого великолепия — две женщины, пытающиеся понять, как им выжить после того, как их общий мир разлетелся в щепки.
Она медленно подошла к дивану и присела рядом, ощущая, как тесный пояс на груди платья тоже прямо-таки сковывал ей движения.
— С нуля, — повторила она, и…
Да, в ней вдруг появилась какая-то странная, почти пугающая лёгкость.
— Лолли, ты говоришь об этом так, будто это… приговор. А мне... А мне вот кажется, что это единственный способ наконец-то начать дышать.
Она посмотрела на свои руки, на идеальный маникюр, который теперь казался ей чужим, почти искусственным.
— Пойми меня правильно: быть «ван дер Хольт» — это значит быть частью его… архитектуры и его... грязи. А весь этот бренд, все эти золотые яйца… они же были завязаны на нашем союзе, на этой иллюзии идеального дуэта. Мы продавали людям любовь и гармонию… А сами по ноздри увязли в дерьме. Разве ты не чувствуешь, что эта фамилия теперь жжёт мне кожу?
Лолли чуть склонила голову набок, и каштановый локон соскользнул на плечо.
— Чувствую, конечно.
— Вот. Ну а придумывать себя заново — это не катастрофа. Это свобода. Да, будет больно. Да, придётся снова доказывать, что я — это не просто красивая обёртка к его техническому гению… Блин, но я лучше буду начинать с нуля в пустой комнате, чем останусь жить в золотой клетке с именем человека, которого я больше не могу уважать.
Она мягко коснулась руки подруги, заставляя её посмотреть себе в глаза, но в глубине души чувствуя какой-то внутренний диссонанс, — а вообще, почему именно она опять должна была кого-то утешать? Это же её мир рушился, а не…
Она тяжко вздохнула.
— Мы не будем придумывать себя с нуля, Лолли. Мы… просто уберём всё лишнее. Оставим только суть. И... поверь мне, эта суть… она гораздо дороже любого бренда.
Лолли молчала несколько секунд, тоже пристально вглядываясь ей в лицо и…
Да, она наконец медленно и обречённо выдохнула, и напряжение в её плечах начало спадать.
— Ну что ж… Ты всегда умела превратить катастрофу в акт высокого искусства, — тихо произнесла она, и на её губах появилась слабая, похожая почти на оскал улыбка. — А сама я… Да, я забыла про главную твою способность: находить «смысл» там, где остальные видят только руины…
А она поморщилась во внезапной досаде.
— Лолли, вы хотите делать… бабки… ну тупо из воздуха, блин!.. А я тебе от всей души и сердца заявляю — так не бывает.
— Ну да, — вновь обречённо вздохнула та. — Усложнять — это либо твой главный дар, либо твоё самое страшное проклятие.
Она резко поднялась с дивана, одним плавным движением возвращая себе образ уверенной в себе девушки, и подошла к зеркалу, чтобы поправить свою причёску.
— Ладно. Если ты готова сжечь этот мост вместе с золотыми яйцами, то я буду стоять рядом с факелом. Но… Чёрт возьми! Надеюсь, что твоя новая «суть» будет достаточно громкой, чтобы её услышали без приставки «ван дер Хольт». Потому что — и ты сама это знаешь — мир очень жестоко обходится с теми, кто решает стать просто собой.
«Быть собой», значит.
Она с силой сжала зубы.
Как жаль, что сама Лолли никогда не сможет побывать по ту сторону баррикад! Никогда!
Наверное, поэтому она и рассуждала обо всё… этом с такой лёгкостью, но…
О да, знать, что ты способна создавать шедевры, уметь придумывать ритм, чувствовать пульс толпы, выстраивать всю драматургию успеха — просто потому что это ты — ты! — автор, творец и демиург всего этого «мира»!..
И знать, что мир, аплодируя ему, аплодирует совсем не тебе, а вывеске?.. И знать, что больше она творила, тем сильнее становилась эта вывеска, которая её же и душила?..
Интеллектуальная кастрация — вот что это было! И она сама выстроила эту свою тюрьму! Своими же руками! Она вложила в неё всю свою страсть!..
А теперь…
А теперь она не просто уходила от мужа! Она забирала свою душу из залога и…
Да, это было столь же страшно, сколь и опьяняюще, ибо — о да — Эрвин и сам всё это понимал: он знал, что она была для него теперь и самым главным конкурентом и самым главным союзником.
— Лолка, короче. Не беси уже меня. Всё.
Она оборвала этот внутренний монолог резко, будто захлопнула крышку рояля. Хватит. Она устала копаться в собственной голове, потому что каждый виток этих мыслей был как покоцанная пластинка — бесконечно больно и бесяще.
Лолка опять было открыла рот, чтобы что-то сказать, но она уже развернулась к лестнице, и подол платья ампир взметнулся, задев перила.
— Аликс?! Ты в… этом собралась туда ехать???
Она не обернулась.
— Да. А что?
Лолка, конечно, тоже явно обалдела, но в её вопросе не было ни малейшей издёвки, лишь холодное, почти исследовательское любопытство: а как вообще эта нелепая в тех кабинетах ткань подействует на этих людей в серых костюмах, что там обитали?..
И...
Да, — усмехнулась она, — она прямо-таки чувствовала, как это дурацкое платье превращало её из жертвы в хозяйку этого абсурда, ибо…
Да! Она шла не просто к адвокатам — она шла забирать своё, даже если для этого нужно было выглядеть безумной.
Лолка тоже быстро догнала её, и в её глазах она увидела, как там снова носились зигзагами ведьмочки на метле.
— Ладно. Ладно! — затараторила Лолка снова. — Хватит драмы! Мы — в образе, в доме Пашкова нас ждёт оркестр, но ты права: дело прежде всего! Значит, пора выходить и показать этому свету, что даже на обломках империи можно станцевать так, чтобы у всех захватило дух, — юху!..
— О… Ну слава яйцам — допетрила.
Потом они вышли из комнаты, потом из особняка, и весенний апрельский день ударил в лицо безудержно яркий солнцем. И пусть чувствовала она себя в этом бальном наряде максимально странно, но тем не менее признавала — змеючка-Лолли знала своё дело от и до. И сегодня она тоже сделал именно это — заставила её ненадолго отвлечься, иначе она в своих домашних четырёх стенах уже давно бы… сдохла.
А теперь она просто была в своём розовом платье в стиле ампир и, выглядя как призрачная фигура из прошлого века, случайно забредшая в современную Москву, всем своим видом сигнализировала: развод разводом — а бал по расписанию.
За это она и терпела все выходки своей змеючки и теперь, переработав эту Лолкину тревогу и фонтан её скрытых эмоций в это странное платье, чувствовала только ветер и странную, пьянящую лёгкость в груди.
В салоне представительского авто тоже привычно пахло дорогой кожей и прохладой кондиционера, и она столь же привычно откинулась на заднем сиденье, глядя в окно на мелькающие пейзажи жарившейся в полуденном зное столицы.
А за окном…
Да, там бурлила жизнь в её самом приземлённом и хаотичном проявлении: курьеры, отчаянно лавирующие на мопедах между машинами; люди, уткнувшиеся в телефоны и спешащие к метро с лицами, на которых застыла бесконечная усталость; шумные компании у входов в кофейни; бесконечные пробки, в которых водители срывали голоса…
О да, весь этот город жил по законам эффективности, дедлайнов и выживания… Весь!
И на фоне этого… великолепия сидела она — диджей Аликс ван дер Хольт, богиня фейдеров и ритма — в платье цвета рассветного тумана, с локонами, завитыми по моде двухсотлетней давности…
Бред. Но очаровательный, как ни крути, ибо...
Да, именно сейчас — впервые за долгое время — эта дистанция не вызывала у неё чувства превосходства или хотя бы базовой безопасности. Напротив, глядя на обычного прохожего, который просто смеялся над чем-то, говоря по телефону, она чувствовала острую, почти болезненную зависть к его простоте — и…
О да, просто продолжала запоминать каждую деталь, что видела перед собой, — автоматически, как всегда. Жёлтая сумка с розовым пушистиком — у девушки на остановке. Трещина в асфальте у перехода. Номер синего такси, подрезавшего их машину…
Просто тонны несжатых данных!..
Данных, которые ей никогда не понадобятся, но которые, как кадры плёнки, которую она никогда не просила снимать, по-прежнему ладно складывались в её голове.
— Виктор Сергеевич, а мы точно успеваем ко времени? — тихо спросила вдруг она у водителя, не отрывая взгляда от окна.
— Совершенно верно, Валенсия Михаэльевна. Успеваем.
— Вот и хорошо. Нужно поскорее закончить с этим.
И он оказался прав — их авто действительно тютелька в тютельку остановилось у строгого здания городского суда, суровая вывеска которого нисколько не контрастировала с прочими историческими образами на этой улице.
И едва они вышли из машины, как к ним подлетела её помощница Милочка — молодая девушка с растрёпанными волосами и папкой, прижатой к груди. Там же стоял и Шурик — бледный, как мел, с уже нервно дрожащими пальцами, которые он то и дело запускал в редеющие волосы.
— Валенсия Михаэльевна, наконец-то! — выпалила она, запыхавшись. — Я звонила вам раз двадцать! Вы не брали трубку, и я уже думала… — она осеклась, заметив платье, и её глаза округлились. — Ого. Вы… вы в этом приехали?
— В этом, — спокойно ответила она, поправляя локон. — А где мои опричники?
Помощница моргнула, возвращаясь к реальности, а Шурик издал звук, похожий на сдавленный всхлип.
— Господа адвокаты?
— Да, — хмыкнула она.
— Наверху. Ждут вас. Но, честно говоря, они… тоже, наверное, удивятся, увидев вас…
— В платье девятнадцатого века? — усмехнулась она. — Я знаю. На это и расчёт.
А потом она пошла к гранитным ступенькам, а Лолли последовала за ней, едва сдерживая улыбку, но Шурик…
— Мне звонили трое, — процедил он сквозь зубы. — Даже... франшизу предложили.
— И?
— Ну… Просто представь, какой сейчас хайп вокруг твоего имени, — цедил он чуть слышно сквозь зубы, а его взгляд так и метался от её пышного подола платья к казённой лестнице, от которой до серьёзных лиц её законников было уже рукой подать.
А сама она беспристрастно фиксировала: кто-то при виде их с Лолкой зашептался, кто-то уже снимал на телефон, но бдительная Милочка мягко перехватила все эти попытки — умничка.
Ну а охранник?
Этот и вовсе таращился!
Что ж.
Шурик тоже был явно в ужасе от того, что в самый ответственный момент раздела всего и вся его подопечная решила воссоздать в этих казённых коридорах эпоху Наполеона.
И правом голоса он тоже обладал, вот и завёлся, шипя ей почти на ухо:
— Аликс, я тя умоляю, скажи мне, что это какой-то перформанс для… портфолио, о котором я тупо не в курсе!..
— Не скажу.
— Мы сейчас идём подавать на развод и фиксировать раздел активов. Там миллионы на кону, а ты…
— Так я ж именно туда и иду.
— Расслабься, Шурик, — услышала она голос Лолки через плечо, уловив в этом голосе прямо-таки неприкрытое ехидство. — Сегодня день великих открытий. Например, того, как выглядит крах империи в платье ампир.
— Лолита… я ж просил тебя…
Ага. Просил.
Горько хмыкнув, она на секунду замерла, остановившись перед тяжелой дубовой дверью. Поправила складку на платье. Ещё один глубокий вдох — и она пошла по зданию, неся с собой аромат весенних цветов и запах грядущего хаоса.
И тут, в этом холле с кондиционерами, их действительно встретили двое мужчин в строгих костюмах — её законники, и — разумеется! — при их с Лолкой видке их брови синхронно поползли вверх; один из них даже на мгновение замер с открытым ртом, тоже не зная, как реагировать на этот внезапный визит «призраков из прошлого», но…
—  О, а вот и вы, господин Грачёв! Добрый день!
Грачёв, сидевший на кресле с папкой документов, медленно проскользил по ней взглядом ещё раз, и его пальцы, отстукивавшие какой-то ритм по кожаной папке, замерли...
Зато сама она помнила и этот ритм. Три удара, пауза, два удара. Как битая секвенция в треке, который никак не выровнять. И Грачёв так делал всегда, когда нервничал — она видела это на прошлых встречах. Каждый раз одинаково.
Однако он не сказал ни слова, хотя в его глазах мелькнуло что-то — удивление? недоумение? восхищение? — прежде чем он взял себя в руки и кивнул ей.
Что ж, профессиональная выдержка и тут взяла верх — и правильно. Недаром же она платила им всем эти баснословные бабки.
А вот адвокат Эрвина, напротив, не смог сдержать реакцию. Он обернулся, и его брови поползли вверх, словно не веря увиденному…
Впрочем, и Грачёв тоже не выдержал.
— Валенсия Михаэльевна, — начал он, окинув её наряд ещё одним коротким взглядом. — Я, полагаю, у вас на… это есть веские причины?
И она улыбнулась. Широко, открыто, почти дерзко.
— Веские? О да. Я вот-вот получу развод, сожгу свой бренд дотла и начну жизнь с чистого листа. А это платье, — она провела рукой по дорогой ткани, — ещё одно напоминание о том, что даже самая красивая клетка всегда остаётся клеткой. Так что давайте поскорее покончим с формальностями, иначе я опоздаю на бал.
И в этот момент дверь зала открылась, и ровный чиновничий голос пригласил их внутрь.
И едва они с Лолкой вошли в зал суда, как и в этом помещении весь воздух на мгновение словно застыл. Даже секретарша оторвалась от своих протоколов!..
Тишина затянулась, и Эрвин, который, как оказалось, уже сидел там, медленно поднял от своих бумажек голову.
Секунду он не отрываясь смотрел на неё, а потом тихо рассмеялся — не громко, но достаточно, чтобы все услышали.
— Ты серьёзно? — произнёс он, не скрывая насмешки. — Театр?
Она остановилась. Посмотрела на него уже в упор — он надел новый костюм: серый, в тонкую полоску. Совсем не тот — от кутюр, что был на нём на их последней встрече. И запонки другие. Часы тоже. Волосы короче на полсантиметра — он стригся. Вчера, наверное. И брился он теперь по-другому — как-то небрежнее. Будто торопился. Или же просто перестал заботиться.
Переживал, видимо. Надо же.
И она улыбнулась — холодно, почти призрачно.
— Театр, — согласилась она. — Ты ведь любил мои представления, не так ли?
Грачёв тихо кашлянул, прерывая момент.
— Госпожа Эккерт, прошу вас, займите место.
Она кивнула и прошла к столу, её юбки шелестели по полу, словно эхо из прошлого, а Эрвин…
Да, Эрвин сидел на своём месте, скрестив руки на груди, и смотрел на неё. Не с презрением, не с насмешкой — с интересом. Словно она снова стала загадкой, которую он никак не мог разгадать.
Судья — пожилая женщина с седыми волосами, собранными в строгий пучок, — тоже подняла голову от документов и...
О да, её взгляд скользнул сначала от пышного розового подола до завитых рыжих локонов, от бледного лица до рук, сложенных на коленях.
Секунда. Две.
Правда, смотрела на неё судья с выражением, прочитать которое было и трудно, и легко одновременно, мол, «ох и цирк» до «ладно, и не такое ещё видали».
А потом судья просто вздохнула и открыла папку.
— Начнём, — произнесла она сухим, деловым тоном: — Слушается дело о расторжении брака между господином Эрвином Эдвардом Томасом ван дер Хольтом и госпожой Валенсией Алиссандрой Михаэльевной Эккерт де Сорвино Хавиа д’Арранс. Стороны присутствуют?
Грачёв кивнул.
— Да, ваша честь.
Адвокат Эрвина, всё ещё не сводящий глаз с платья, пробормотал:
— Присутствуют.
А она просто сидела неподвижно, глядя перед собой. Она не смотрела на Эрвина. Не смотрела на судью. Она словно была не здесь. Она была словно призрак из другой эпохи, случайно забредший в этот холодный, современный зал суда — и это было её оружие.
Она огляделась.
Надо же, вроде ремонт недавний, а трещина в стене справа — вон какая. Аж семь сантиметров к потолку и почти перпендикулярно к полу. Синяя ручка у секретарши — самая дешевская, из ближайшего ларька. Пятно на ковре у входа — форма неправильного овала, похожее на давно пролитый кофе.
Что ж, мозг по-прежнему безжалостно фиксировал все эти дурацкие мелочи — и это тоже было её оружие.
— Ты тоже это видишь? — услыхала она внезапный шёпот в своём ухе.
Она вздрогнула. Лолка.
— Что?
А та прикрыла рот ладошкой и снова потянулась к её уху.
— Он же бухает. Мне даже кажется, от него прёт чистоганом.
О Господи. Нашла время!
Она не ответила. Лишь ещё больше выпрямилась на своём неудобном стуле.
А сама судья всё ещё бегала равнодушным взглядом по документам, перелистывая страницы с такой же методичной, почти механической точностью. В самом зале стояла тишина, нарушаемая лишь тихим шелестом бумаги и едва слышным гудением кондиционера.
И Эрвин…
О, а этот и вовсе дважды сглотнул за последние тридцать секунд — и правда же нервничал!..
— Стороны присутствуют, — произнесла наконец судья ровным, безэмоциональным тоном. — Соглашение о разделе имущества подписано обеими сторонами и их представителями. Претензий друг к другу не имеется.
Она подняла взгляд, скользнув им сначала по Эрвину, потом по ней самой.
— Господин ван дер Хольт, подтверждаете ли вы, что подписали соглашение добровольно и без принуждения?
Эрвин выпрямился, оторвавшись от созерцания её розового платья, и коротко кивнул.
— Подтверждаю, ваша честь.
— Госпожа Эккерт де Сорвино Хавиа д’Арранс?
Она медленно подняла взгляд. Её пальцы, сложенные на коленях, не дрогнули.
— Подтверждаю, ваша честь.
Голос тоже прозвучал тихо, но отчётливо.
Судья кивнула, делая пометку в документе.
— Согласно представленному соглашению, активы, приобретённые в браке, делятся в следующих пропорциях: госпожа Эккерт де Сорвино Хавиа д’Арранс получает студию звукозаписи на улице Николаева, включая резиденцию клуба, находящегося по тому же адресу, а так же… — и пошёл перечень чего-то незначительного, искусно перемежаясь с самым важным. — … в их число так же входят авторские права на все музыкальные произведения, созданные в период брака не под брендом «Аликс ван дер Хольт», и… доли в компаниях «Эккерт Холдингс» и «Эрвин Групп» согласно приложенному к делу соглашению. Господину ван дер Хольту остаётся недвижимость в виде трёхкомнатной квартиры в городе Москве на улице Остоженка, трёхкомнатной квартиры на улице Панфиловский переулок, а также… доли в компаниях «Эккерт Холдингс» и «Эрвин Групп» согласно приложенному к делу соглашению, и компенсация в размере… — судья наконец замолчала, глядя на цифру, и её брови чуть дрогнули, — … трёх миллионов долларов США. Это верно?
Да уж.
Но всё так и было: она слышала каждое слово. Запоминала каждую цифру. Каждый адрес. Но выхватывала только то, что было для неё действительно важным.
Улица Николаева — это то, что принадлежало ей всегда, но стало предметом спора: из-за вложенных мужем усилий.
Остоженка. Панфиловский — это то, что он успел заработать за всё время их сотрудничества.
Три миллиона — компенсация, которую ей, в общем-то, не придётся выплачивать. Просто чтобы все эти дорогущие бетонные коробки остались лишь в собственности бывшего.
Странный расклад, конечно, но, зная любовь бывшего к роялти и прочим бабкам, она уже давно ничему не удивлялась. Всё просто укладывалось в её памяти, как строчки кода, который она больше никогда не хотела бы запускать заново, но знала: он останется там. Навсегда.
Грачёв кивнул.
— Совершенно верно, ваша честь.
Адвокат Эрвина тоже подтвердил:
— Да, всё верно.
Судья перевела взгляд на неё саму.
— Госпожа Эккерт де Сорвино Хавиа д’Арранс, вы понимаете, что после вступления решения в силу вы больше не будете иметь права на имущество господина ван дер Хольта, а он — на ваше?
Она не отвела взгляд.
— Понимаю.
— И вы согласны с условиями раздела?
— Согласна.
Судья повернулась к Эрвину.
— Господин ван дер Хольт?
Эрвин смотрел на неё.
Долго. Даже слишком долго!
О да, в его взгляде было что-то тёмное, почти хищное — словно он пытался найти хоть какую-то трещину в её спокойствии, хоть малейший признак сомнения…
Но её лицо оставалось безмятежным, как у фарфоровой куклы.
— Господин  ван дер Хольт, — повторила судья, на этот раз чуть строже. — Вы согласны с условиями раздела?
Он медленно выдохнул, не отрывая от неё взгляда.
— Согласен.
Судья поставила последнюю печать на документе и закрыла папку.
— Решение суда: брак между господином Эрвином Эдвардом Томасом ван дер Хольтом и госпожой Валенсией Алиссандрой Михаэльевной Эккерт де Сорвино Хавиа д’Арранс считается расторгнутым с момента вступления решения в силу. Срок вступления — тридцать дней со дня подписания. Заседание окончено.
Тридцать дней. Семьсот двадцать часов. Сорок три тысячи двести минут.
О да, её память уже начала отсчёт!
Автоматически. Как всегда.
Судья встала, и все в зале последовали её примеру.
Она тоже медленно поднялась — нужно было покончить с последними формальностями, а потом, расправив складки платья, просто развернулась к выходу.
Грачёв собирал документы, бросая на неё взгляды, — осторожные, оценивающие.
— Валенсия Михаэльевна, я провожу вас до машины.
Она кивнула, но не ответила. Просто пошла к дверям, и её шаги были неслышны в этом зале, где даже эхо не отражалось от холодных стен, но спиной она чувствовала: взгляд.
Да. Его взгляд. Эрвина, который так и не двинулся с места. Он просто стоял, глядя ей вслед, и его челюсти были сжаты так сильно, что казалось, вот-вот лопнут!..
А потом, когда она уже почти дошла до двери, он тихо произнёс — не громко, но достаточно, чтобы она услышала:
— А ты научилась уходить красиво.
Она замерла на пороге. На секунду. Может, две…
Нет, две целых три десятых секунды. Она засекла. Не специально — просто так работала её голова.
И как Лолка закатила глаза — это она тоже засекла.
Потом обернулась — чуть, едва заметно, — и посмотрела на него через плечо.
— Так всё правильно — я училась у лучших, — ответила она так же тихо.
И вышла.
Снаружи, на ступенях здания суда, её ждали Милочка и Шурик. Милочка выглядела растерянной, Шурик — измождённым.
— Ну что, всё? — спросил он хрипло.
Она остановилась, глядя на улицу, где бурлила обычная московская жизнь: машины, люди, спешка.
— Всё, — тихо произнесла она.
И впервые за всё это время в её голосе прозвучало что-то похожее на облегчение.
Грачёв вышел следом, держа папку с документами.
— Валенсия Михаэльевна, если позволите, я хотел бы обсудить с вами несколько моментов по поводу компенсации и авторских прав. Это займёт всего несколько минут.
Но её лицо скривила судорога — та самая, что уже неизменно накатывала при этом адском словосочетании "авторские права", потому больше сдерживаться она уже не стала. Она просто качнула головой.
— Не сейчас.
Тогда Грачёв кивнул.
— Хорошо.
Тут и Милочка тихонько встряла:
— Вам… воды, может, принести? Или кофе? Или.., — и Милочка порывисто полезла в сумку и вытащила… мятную жвачку, — вот.
Она посмотрела на неё и тепло — почти по-матерински! — улыбнулась.
— Не надо. Но спасибо. Просто… дайте мне пару минут.
Милочка кивнула и отошла, оставив её стоять на ступенях — в розовом платье, с завитыми локонами, словно призрак из другого времени, внезапно оказавшийся в реальности XXI века.
Грачёв остановился рядом, сложив руки за спиной.
— Вы держались хорошо, — тихо произнёс он.
— Держалась? — переспросила она с тенью усмешки. — Просто играла роль. Как всегда.
— Возможно. Но иногда роль — это единственный способ пережить реальность.
Она посмотрела на него. В его глазах не было осуждения. Только понимание.
— Да, — согласилась она. — Иногда так и есть.
А ещё через секунду её ослепил отблеск солнца на капоте — это подъехал к зданию суда их чёрный представительский автомобиль, из которого вышел Виктор Сергеевич и открыл дверь.
Она развернулась и последний раз посмотрела на это серое здание. На его строгий фасад. На холодные окна…
И в этот момент её память опять выдала ей картинку: она сама, полтора года назад, поднимавшаяся по элитным ступеням в элитном доме на Остоженке. Вся в белом. С букетом. С Эрвином, державшим её за руку…
Да, именно такой подарок он и сделал себе в день их свадьбы.
Она села в машину, и дверь за ней захлопнулась, разом отсекая прохладный апрельский воздух и гнетущий официоз судебных коридоров.
Впрочем, и здесь, в салоне, пахло теперь не только дорогой кожей, но и чем-то приторно-сладким — это же Шурик, как обычно, решил, что сейчас самое время для нового ароматизатора «Тропический рай», не так ли?
Ибо как раз он и сидел, развалившись на переднем сиденье, и с видом знатока изучал что-то в телефоне. Он даже не поднял головы, когда она села на своё место строго за водителем и пристегнула ремень. Зато по лицу его уже расползалась та самая ехидная ухмылка, которая обычно предвещала либо катастрофу, либо очень неуместную шутку.
— Ну что, «свободная женщина», — протянул он, наконец соизволив взглянуть на неё. Его голос так и сочился притворным сочувствием. — Как ощущения от статуса «официально не замужем»?
Она глухо буркнула.
— Заткнись.
А тот лишь коротко хохотнул и, поймав её взгляд, добавил:
— Кстати, поздравляю. Теперь ты официально можешь заводить любовников, не сверяясь с графиком разводов.
Она слышала в его голосе максимальный градус иронии, но…
— Шурик! — заорала Лолли и отвесила ему щелчок по его глупой башке. — Заткнись уже!
Шурик увернулся.
— Лучше дай подзатыльник ей, иначе она у нас вновь уйдёт в свою рефлексию.
— О боже, — закатила она глаза. — Идиот.
А потом она сама осторожно коснулась её плеча.
— Ты как? — с любопытством и какое-то странным торжеством в шёпоте спросила она.
Она снова посмотрела на свои руки, на прелестные полукружия своей декольтированной груди, на ткань платья, которая теперь казалась ей не костюмом для перформанса, а настоящей броней…
И — слегка улыбнулась. Одними уголками губ!..
— Я чувствую, — тихо произнесла она, — что… мы, котятки мои, и правда уже здорово опаздываем на этот чёртов бал.