Имя в тексте

Дмитрий Воденников о тесноте стихового ряда.

Говорят, Кокто умер, потому что его больное сердце не выдержало известия о смерти Эдит Пиаф. Не знаю, правда это или нет, но по датам сходится: Пиаф умерла 10 октября 1953, а Кокто – 11 октября того же года.

А родился он 5 июля 1889 года.

Его любимица пела:

Non, rien de rien
Non, je ne regrette rien
Ni le bien qu'on m'a fait
Ni le mal
Tout ;a m'est bien ;gal
Non, rien de rien
Non, je ne regrette rien
C'est pay;, balay;, oubli;
Je me fous du pass;.

В переводе эти строки звучат так:

Нет! Ничуть…
Нет! Я не жалею ничуть
Ни о хорошем, сделанном мне,
Ни о плохом – все это мне абсолютно безразлично!

Нет! Ничуть…
Нет! Я не жалею ничуть…
Это оплачено, выброшено, забыто.
Я оставляю в покое прошлое!

Почему-то в этом данном переводе появляются восклицательные знаки, но оставим это на совести переводчика – мне больше нравится, как оформлен оригинальный текст песни в интернете. И пусть – скорей всего – на бумаге, когда он был только записан, все знаки препинания, даже восторженные, были на месте – на самом деле слова песни должны записываться, конечно, именно так: без запятых и точек. Тогда сразу чувствуется, как под словами, над, между и мимо них звучит музыка.

Это он, Кокто, как раз написал: «Поэты не рисуют. Они как бы развязывают вязь своего почерка и вновь завязывают его другим способом». Вот и с текстом песни так – он не записывается на бумаге правильно, по правилам, а только с эллипсами подразумеваемого смысла, с прозрачными мешками воздуха, а иначе зачем это называется песней.

Со стихами всё не так.

Поэтому там должна быть теснота смыслового ряда. Стихового, как говорил Тынянов.

Он еще приводил слова Гете: «Чтобы писать прозой, надо что-нибудь да сказать; в поэзии же одно слово подсказывает другое, и хотя оно ровно ничего не значит, но кажется, будто что-то и значит».

Сердце, сердце, что случилось,
Что смутило жизнь твою?
Жизнью новой ты забилось,
Я тебя не узнаю.
Все прошло, чем ты пылало,
Что любило и желало,
Весь покой, любовь к труду, –
Как попало ты в беду?

Беспредельной, мощной силой
Этой юной красоты,
Этой женственностью милой
Пленено до гроба ты.
И возможна ли измена?
Как бежать, уйти из плена,
Волю, крылья обрести?
К ней приводят все пути.

Ах, смотрите, ах, спасите, –
Вкруг плутовки, сам не свой,
На чудесной, тонкой нити
Я пляшу, едва живой.
Жить в плену, в волшебной клетке,
Быть под башмачком кокетки, –
Как такой позор снести?
Ах, пусти, любовь, пусти!

Это как раз и есть стихи Гете.

Как там сказал Кокто? «Поэты не рисуют. Они как бы развязывают вязь своего почерка и вновь завязывают его другим способом». Наверное, именно это и имел в виду Тынянов, когда говорил о тесноте стихового ряда. Завязывание, вязь, неразбериха почерка.

...Иногда эту тесноту позволяет создать имя. Или название. Почему поэт вдруг употребил в тексте имена? Почему те, а не иные? Но имя употреблено, и вдруг текст оживает.

Вот у Елены Шварц.

Я, Игнаций, Джозеф, Крыся и Маня
В тёплой рассохшейся лодке в
ослепительном плыли тумане,
Если Висла – залив, то по ней мы, наверно, и плыли,
Были наги – не наги в клубах розовой пыли,
Видны друг другу едва, как мухи в гранёном стакане,
Как виноградные косточки под виноградною кожей, –
Тело внутрь ушло, а души, как озими всхожи,
Были снаружи и спальным прозрачным мешком укрыли.
Куда же так медленно мы – как будто не плыли – а плыли?
Долго глядели мы все на скользившее мелкое дно.
– Джозеф, на лбу у тебя родимое, что ли, пятно?
Он мне ответил, и стало в глазах темно.
– Был я сторожем в церкви святой Флориана,
А на лбу у меня – смертельная рана,
Выстрелил кто-то, наверное, спьяну.
Видишь, Крыся мерцает в шёлке синем, лиловом,
Она сгорела вчера дома под Ченстоховом. (...)

Смотрите, как интересно: ни одно имя лично нам ничего не говорит, названия только отчасти, – но вдруг всё работает.

Так часто бывает с именами собственными у Мандельштама.

– Тому свидетельство языческий сенат –
Сии дела не умирают! –
Он раскурил чубук и запахнул халат,
А рядом в шахматы играют.

Честолюбивый сон он променял на сруб
В глухом урочище Сибири
И вычурный чубук у ядовитых губ,
Сказавших правду в скорбном мире.

Шумели в первый раз германские дубы,
Европа плакала в тенетах,
Квадриги черные вставали на дыбы
На триумфальных поворотах.

Бывало, голубой в стаканах пунш горит,
С широким шумом самовара
Подруга рейнская тихонько говорит,
Вольнолюбивая гитара.

– Еще волнуются живые голоса
О сладкой вольности гражданства!
Но жертвы не хотят слепые небеса:
Вернее труд и постоянство.

Все перепуталось, и некому сказать,
Что, постепенно холодея,
Все перепуталось, и сладко повторять:
Россия, Лета, Лорелея.

(Осип Мандельштам, стихотворение «Декабрист», 1917 г.)

Что за Лорелея? Ну да, мы знаем: Лорелея, она из стихотворения немецкого поэта Генриха Гейне (и тут передаем в этом тексте привет Гете), которое было написано в 1824 году и где представлена самая известная литературная обработка легенды о рейнской речной деве.

Вот оно, это стихотворение:

Бог весть, отчего так нежданно
Тоска мне всю душу щемит,
И в памяти так неустанно
Старинная песня звучит?

Прохладой и сумраком веет;
День выждал вечерней поры;
Рейн катится тихо, и рдеет,
Вся в искрах, вершина горы.

Взошла на утёсы крутые
И села девица-краса,
И чешет свои золотые,
Что солнечный луч, волоса.

Их чешет она, распевая, –
И гребень у ней золотой, –
А песня такая чудная,
Что нет и на свете другой.

И обмер рыбак запоздалый
И, песню заслышавши ту,
Забыл про подводные скалы
И смотрит туда – в высоту...

Мне кажется, так вот и канет
Челнок, ведь рыбак без ума,
Ведь песней призывною манит
Его Лорелея сама.

(Перевод Льва Мэя, 1858 год)

Интересно, что тут имя «Лорелея» написано и звучит так же, как у Мандельштама.

А вот у Блока в переводе то го же стихотворения имя звучит уже в усеченной версии.

Не знаю, что значит такое,
Что скорбью я смущён;
Давно не даёт покою
Мне сказка старых времён.

Прохладой сумерки веют,
И Рейна тих простор;
В вечерних лучах алеют
Вершины дальних гор.

Над страшной высотою
Девушка дивной красы
Одеждой горит золотою,
Играет златом косы.

Золотым убирает гребнем
И песню поёт она:
В её чудесном пеньи
Тревога затаена.

Пловца на лодочке малой
Дикой тоской полонит;
Забывая подводные скалы,
Он только наверх глядит.

Пловец и лодочка, знаю,
Погибнут среди зыбей;
И всякий так погибает
От песен Лорелей.

(Александр Блок, перевод 1909 года.)

Но меня сейчас совсем не транскрипция интересует, а то, как сильно (сильнее, чем у самого Гейне и чем в переводах) окрашено это имя в мандельштамовском тексте. Еще и подкрепленное этим созвучием «лето», «Лорелея». Честно говоря, кажется, что именно «лето» и потянуло за собой имя. Но теперь это имя от лета уже не оторвать.

И этого в прозе, конечно, не сделать.

05.07.2023