Непочатая бутылка. Письмо Наталье Петровне

              Милая моя Наталья Петровна! Вы меня упрекаете, что редко пишу, а я всё по хозяйству кручусь, заверчусь, и день прошёл. Зато сегодня вечером у нас настоящая метель разыгралась: за окном воет, мир стеной занесло, на улицу лишний раз и носа не высунешь. Сижу одна у печки, перечитываю тетрадку со стихами, что мне двоюродный братец из Москвы прислал. И так захотелось мне  с вами поделиться, Наталья Петровна, ведь никому больше не открою того, что на душе.
              Вы, может, слыхали про поэта Николая Рубцова? Нет, он не из господ, не из барского рода, из детдомовцев. Простой человек, а писал так, что у меня, грешной, сердце останавливается. Всё про тихую родину, про избу, про звезду над ночным полем.  Жил  совсем коротко, тридцать пять лет всего. И умер в самые крещенские морозы, как сам когда-то предсказал в стихах: «Я умру в крещенские морозы…»  Ох, Наталья Петровна, страшно мне от этой судьбы, до узелков в душе страшно, а забыть не могу.
              А знаете, где он жил? В селе, в глуши в простой избе без всяких удобств. Сам воду из колодца носил, дрова колол, печь топил. В лютый мороз сидел при одной свече и писал. Местные его за поэта не держали, так, чудак городской, неприкаянный человек. А он всё видел: и как звёзды над полем загораются, и как лошадь в тумане стоит, и как бабы плачут над стиральной доской. И ведь писал же: «Я люблю судьбу свою…», а следом, будто в бреду: «Я бегу от помрачений…». Вот она,странная человеческая загадка: любим свою судьбу, но в слепом бреду бежим от теней. Отдаляемся от родных мест и людей, ранясь о них, чтобы затем всю жизнь искать пути к возвращению.
              И вот прислали мне стихи ещё одного поэта, Игоря Царёва. Он ведь тоже про Рубцова написал. И так хорошо написал, так просто, по-нашему, по-русски, что я вам эти строчки перепишу непременно.
             Послушайте, милая Наталья Петровна, читайте же:
                «Выпьем, братцы, за Рубцова!
                У матросов нет вопросов.
                Я, наверно, не матрос…
                Почему мы смотрим косо
                На того, кто в небо врос?»
Ах, какая же это правда, Наталья Петровна! Мы и впрямь всегда смотрим косо на тех, кто хоть каплю выше нас. В деревне нашей ведь тоже был свой дурачок, Ванюшка, все мальчишки над ним смеялись. А он, люди говорят, с ангелами разговаривал и точно предсказывал, когда падёж скота будет. Так его за это камнями забрасывали…. И ведь не потому, что люди злые, нет! А просто невмоготу нам, грешным, глядеть на того, кто хоть на полшага  ближе к Богу.
               А Рубцов, он ведь именно врос в небо, как одинокая сосна на пригорке. И нам, ползающим по земле, просто больно шею задирать, чтобы на него посмотреть. Помните, у него самого было: «Я хочу быть в каком-то селе незаметным, как придорожный бурьян…»? Вот ведь хотел быть незаметным, а стал путеводной звездой. Ирония судьбы, Наталья Петровна.
              Дальше Царёв пишет…  и тут я заплакала, признаюсь вам, слёзы  сами закапали на бумагу. Послушайте, как он про Рубцова сказал:
                «Угораздило ж с талантом,
                Жить, как с лампою в груди!
                Жгла она зимой и летом —
                Так, что Господи спаси…
                А без этого поэтов
                Не случалось на Руси».
              Вот ведь как, Наталья Петровна: у нас в России, если талант, так уж непременно с болью, с лампой, которая жжёт внутри и ничем её не потушить. Вы Есенина читали? То же самое. И у Лермонтова нашего  век был короток, а горел как свеча на ветру. А у Пастернака помните? «…Гореть, как лампады,  вот всё моё чудо». Или у Ахматовой: «И чуден мне обычный голос птиц, как будто он из прошлого  мне весть…». Все они горели, но каждый по-разному. Рубцов горел тихо, как лучина в старой избе: без треска, без буйного пламени,  а кругом светло.
И оттого его лампа не ослепляет нас, а мягко греет. Только вот тело человеческое, бедное, не выдерживает такого внутреннего  тепла….  Мы - то, обычные люди, опутаны житейскими мелочами, бытом, а  они так не могут. Или просто не хотят.
              Царёв ещё и вопрос задаёт, от которого мне теперь всю ночь  не спится:
                «Поматросил жизнь и бросил.
                Или бросила сама?»
              Вот, подруга милая, я и думаю: сколько раз мы бросали своих гениев? А они нас? Или жизнь сама по себе  такая коварная, бросает всех без разбора? Про Рубцова говорят разное: мол, убили в драке, по пьяни….  А я думаю, его не убили. Он сам ушёл. Ушёл, потому что жить с этой горящей лампой в груди стало совсем невыносимо. Вы бы вынесли такое, Наталья Петровна? Я — нет. 
              Он ведь всё предчувствовал. Задолго до смерти написал: «Я умру в крещенские морозы…» и умер  девятнадцатого января, точнёхонько в Крещение. Как по заказу, как по писаному. Страшно мне от этого, Наталья Петровна, до дрожи страшно.
              И последние строки у Царёва бьют прямо в сердце, как лезвие по живому:
                «Непочатая бутылка,
                Как кутёнок под рукой.
                Старый пёс изводит лаем.
                Хмарь и копоть на душе.
                Я бы выпил с Николаем,
                Жаль, что нет его уже».
              Вот, Наталья Петровна, стоит у меня на столе прошлогодняя вишнёвая наливка. Сама настаивала, ждала, что дочка приедет из города, откроем. Не приехала. А муж наливку не пьёт: «Бабье, — говорит, — пойло». Вот и стоит непочатая.
              А мне так хочется выпить в тишине. Чтобы сидел рядом Николай Рубцов и тихонько читал: «В горнице моей светло. Это от ночной звезды. Матушка возьмёт ведро, молча принесёт воды…» Я бы молчала и слушала. И стало бы в этой пустой комнате тепло, и больно, и сладко. Словно и дочка здесь, и всё у всех хорошо. Но нет его, поэта, и никогда уже не будет. Только матушка его с сосновыми дровами, да ночная звезда в моём окне.
              За окном сейчас так задувает, что даже в сенях дверь жалобно поскрипывает. Кот Васька в ногах уткнулся, пригрелся  и дышит тихонько, как маленькая гармошка. А я сижу, смотрю на огонь и думаю: Рубцов ведь тоже так сидел когда-то в глуши, при тусклой свече, и далёкие звёзды глядели ему прямо в окошко. И никому до него живого не было дела…. А после смерти, сразу народная любовь. Вот ведь он, наш вечный русский парадокс, Наталья Петровна: при жизни человек, чудак и пропойца, неприкаянная душа, а  после смерти, чуть ли не святой.
Вы уж не осудите меня, Наталья Петровна, что я такая чувствительная стала. Ведь и у вас, поди, есть в душе свой Рубцов... 
А стихи Царёва перепишите себе в альбом, не пожалеете. В них нет ни капли фальши, одна, правда, горькая, как наша северная рябина. И если хотите знать моё мнение, Игорь Царёв, он ведь из той же самой породы. Не городской, не московский по духу, а волжский, из рыбацкого посёлка. Потому и про Рубцова написал, не подражая, а так, плечом к плечу, будто младший брат старшего поминает.
А Вы, Наталья Петровна, когда последний раз стихи читали? Не в телефоне, а на бумаге, при лампе? То-то же….  Переписываю вам Царёва, и давайте хоть так, через годы и километры, выпьем за тех, кого нет с нами. Чокнемся мысленно. Я, своей  вишнёвой, вы, чем Бог послал.
              Но бутылку я так и не открываю. Пусть стоит. Для него….  Для всех, кого уже нет. А мы  будем жить. И помнить.
             Остаюсь Ваша преданная, М.Д


2019 г.