Роман с телом

Рок-роман

(черновик)

«Чаю воскресения мертвых и жизни будущаго века»
Символ веры.



Ошибки молодости, опечатки, путанность мотивов и общее отсутствие смысла - таково свойство черновиков и жизни, ибо жизнь не иначе, как черновик лучшей, правильной жизни - разумеется, в оценке тех, кто верит в неё и на воскресеной литургии произносит слова, что вынесены в эпиграф.

ЧАСТЬ 1

РОМАН

«Слон это не столб, не толстый шланг и не верёвка с кисточкой; он - и то и другое и третье -
а истину вам не скажет никто. Потому как слоны у нас тут не растут».
Ю. Земляникин

Душ и душа и имеют схожие буквы. Не подлежат ни тлену, ни схожие  дела в плане обнажения и очищения. Но есть и побочный душевой эффект - он сосредоточен  посередине тела, в двух цунях от центра тяжести тела и лишнего веса. Эффект без проблем можно обнаружить на внешней подвеске; не где нибудь, а в строго отведенном месте, там, где в женском теле имеется тонкая линия или прорезь, окаймленная всякими труляля, напоминающими у кого бутон, у кого ухмылку.

Чуть выше, по большим праздникам, трепыхаются невесть откуда взявшиеся бабочки, как цветные просодии к любовному свиданию или денежному переводу. Или что там еще может трепыхаться в животе?
Допустим, так.

На душевом рожке, приобретенном за смешные деньги, имеется переключатель, - он меняет струю с напористой, очистительной, на  пышную, шёлковую и рука нечаяно направляет волну из сотен волосяных струй, напоминающую женскую ласку, точно в центр Фибоначчи, в зал ожидания VIP, в пах - тибидох! (у дам отними лишнее «пи»).
Миллионы тоненьких  соблазнов.

 - А помнишь, помнишь ту, с  курчавой, тёмной гривкой меж прохладных ляжек? Представь, я то её хорошо помню! - хрипит лысый, пошловато подмигивая. За что получил по башке смесью кислорода и водорода.
- Про гиенические процедуры и грехопадение раньше ты ведь и слыхом не слыхал! А душ - он есть! Значит и душа бродит где-то неподалеку, а уж она то, несомненно, в выигрыше!

Ставлю иглу моей памяти на бороздку грусти с  Робертом Плантом с Джимми Пейджем.

В те приснопамятные времена,  когда выигрыш  измеряли  не зачёркн
утымих телефонных номеров в записной книжке, когда мадригал и тонкие чувства и легкие касания.

Странички донжуанского телефонного списка, напоминающие шифровки Энигмы, хранили секреты проникновения в тайну биографии и секреты девичьего лона.

А после - сигарета и сон.
Наутро мороженое в лягушатнике на Невском, шутки, стихи и клятвы на набережной Фонтанки или Сены или Грязны, где не догоревшая усадьба В.В. Набокова, написавшегося обо всём постольку, поскольку никому уж больше не написать - только сушить перья.

Трусы - вот чего не знали древние этруски. Древние этруски - вот кто в тонкостях разбирался в таких делах.
Каких таких?
В делах искусства тела.

Библиотека Академии художеств в храме искусств, вход в который зажат меж двух гранитных сфинксов, как барышня меж двух кавалеров.
Это если выходить из Невы, вытряхивая воду из ушей, ладожскую воду к подножию  статуй Аменхотепа III. ,
Это могло бы что-нибудь да значить, но не значило ровно ничего.

А библиотека таила в дубовых шкафах, в хрустальных гробах тела спящих царевен, которых спешил разбудить поцелуй наших жадных глаз.

Классы обнаженной натуры в Академии. Ясен перец, что натура это не женщина, хоть спереди на неё немного ипохожа с позиции неофита.

Натура спускается с подиума и вместе со всеми, студентами и студентками, даже не набрасывая халатик, курит и говорит с нами о том, о сём, и это тоже ничего не значит и не вобуждает и не вызывает ничего похожего на эрос; студент хриплым  басом не просит телефончик и вообще, как можно планировать отношения с ожившим на несколько минут натюрмортом, с чередованием голубоватых теней и несимметричных грудей.

Тревожат теперь и меня смутные опасения грудей. Зачем они мне?
Но я не считаю себя такой уж прям «человеком женщиной», что ходит по белу свету и по улице Цветочной зимой и летом в тёмных очках, с  признаками обоих полов в расплывчатой фигуре.
Отнесу этот феномен к природным явлениям городка Ахматовска.
Где даже краска брызжет из ведра маляра и стекает по ступеням профилем Анны Горенко, который не истирается годами.

 «Человек-женщина»  вызывает не столько удивление, сколько уверенность в сегодняшнем дне, что он именно таков, каким и должен быть этот день.

Роман с телом  название, пожалуй,  излишне пафосное. Если бы не нашлось элементарного оправдания.

Ибо после душа я иду в знаменитую если не на весь мир, то в пределах района, богадельню имени доктора Гротовски, где из старух делают девочек при посредстве специально подобранной программы силовых упражнений.
Старухи являются в Центр в бело-розовых, рододендроновых трико и купальниках. В которых они светились ещё в лучах электронно-лучевой трубки  своего  цветного лампового телевизора, в котором делала махи ногами Джейн Фонда или её отечественные аналоги  Света, Лана, Леночка эт сетера.

Старухи страдают единственным хроническим заболеванием, имя которому бессмертие.

На фронтоне Центра красивыми похоронными буквами:
«ЖИЗНЬ БЕЗ БОЛИ, БЕЗ ТАБЛЕТОК И БЕЗ ОПЕРАЦИЙ»

Вопреки Минздраву, а паче бюро ритуальных услуг.

Однако речь пойдет не о самом Центе, а о Романе.
Поясним. В слове Роман заглавная буква означает имя собственное, а не манию величия.
Роман Гротовский - таково имя Основателя и Магистра философии жизни без боли.
На самом первом приеме, больше похожем на вступительный экзамен, как бы коллоквиум, собеседование, доктор Гротовский осведомился, в чем, по моему разумению, смысл того, что я хочу в его Центре получить.
Не слишком задумываясь, я брякнул что то вроде: зочу поменять деньги на жизнь без боли.

Второй вопрос доктора Гротовски поставил абитуриента в тупик, в угол, на горох.
На этот вопрос я до сих пор не могу найти ответа, хотя, сказалось бы, ответ  очевиден.
«Вы хотите жить вечно?»

На двери его кабинета надпись на двух языках, русском и французском:
«Вход строго после душа!
Entrer apres la douche!»

В кабинете главным предметом назначена кушетка Гротовски.
По изготовили по спецзаказу для нужд внешней разведки или внутренних органов. Под кушеткой мерещатся лужи крови, в которых плавают  стоны и государственные секреты. Над изголовьем высятся приборы силового ведомства, оснащенные пружинными механизмами, противовесами и пневмошланнюгами.
Сам ложемент имел четыре секции, привязные ремни и сложный гидравический механизм, приводящий секции в движенье.
Я ни разу не видел  «кушетку» в действии, кроме как положении лежанка.  На сеансах
доктор располагался рядом с пациентом на простом табурете и  более всего доверял собственным рукам.
И этими руками он творил чудеса.
Порой его руки входили в тело как две проворные подводные лодки в море Лаптевых.  И осторожно извлекали корень квадратный из печени и трезвой мозговой оболочки и ещё число пи из селезенки и много, много чего, что сливается тут же на пол и принимается, хохоча скакать и клекотать вокруг его ног и забиваются под кушетку.
Доктор Гротовски ловит их, гладит, чекочет, ласково разговаривает и жестом хилера, вправляет в нужное место.

Тело вздрагивает, вздрагивает, да так что содрогаются буквы на фронтоне клиники.
И он говорит про музыку Филиппа Гласса. Минимализм Гласса, говорит он, это как если из пятидесяти человек оркестра за пюритрами остаются только трое: тромбон и скрипка и контрабас. И, предано глядя на своего кондуктора (in russian - Diri Jora), исполняют свои партии, без солирующий и без ударных групп инструментов.

Я соглашаюсь с ним. И не соглашаюсь с тем, что репродуктивная система еще послужит человечеству, так как бессмертной старухой я себя не считаю, хоть на первичном приёме и не нашелся, что ответить на вопрос дотторе: «вы хотите жить вечно?»

Мимо наших окон, выходящих на центральную, или почти центральную улицу, по субботам двигались похоронные процессии.
С высоты второго этажа можно было разглядеть и того, или то, что в черном, или не чёрном ящике.
Это явление только подчеркивало личное бессмертие. Только бросало вызов сиянию дня и печалью медных труб только раздражало  детский зуд и нетерпеливость и я присоединялся к процессии, в которой завихрялось множество личностей моего возраста, среди которых попадались и знакомые по двору мальчики и девочки.
Мы были, в отличии от взрослых, отдельной популяцией разумных существ, самых разумных, разумеется, которые как игру воспринимали любую взрослую коллизию.

Мы были полубогами по определению. Хотя никто нам не делегировал это звание, оно было даровано нам по факту нашего существования и способностью расти. Ни один ребенок не уверен, что он ребёнок. То, что особенный - в этом нет сомнений. Скорее даже прилетевший из иной галактической системы, где такие как мы все поголовно умели летать, даже при отсутствии крыльев, могли говорить на языке, который понимали только такие маленькие полубоги, как мы и мы знали кучу историй, одна, захватывающее другой и вовсе не из книжек, а так. И вообще, мы были взрослые. А своей голове мы точно видели свой портрет, который решительно не совпадал с, отражением в зеркале и не имел ничего общего с фотокарточкой в альбоме, который показывали гостям.
Я был моряком в отличной форме, с гюйсом ленточками. И в таком обличье нравился сам себе и убеждал девочек, что я только для, виду ребенок, а так я скрытый матрос внушительного роста и в штанах, цвета морских глубин.

Густава Климта я полюбил позже.
Но начинал свою жизнь с корешками книг. На полках гнездились корешки, корешков, корешок, корешками о корешках с заглавием строго по вертикали. И чтобы их всех прочитать нужно было проживать на диване и произносить про себя, а то и вслух: постимпрессионизм, донкийход, сокровищадрездена
et setera.
Что примечательного было в этих корешках?
Как Даная Климта, золотым дождем корешки  кружили любознание ребенка (он же инопланетянин дззюмм, он же матрос в темно-синей  форме), и еще они были ловушкой для снов и для дневных медитаций на диване.

За корешок можно было извлечь и сам фолиант, заглянуть в сокровищадрезденскойгалереи. Через аромат типографской краски глядели лики невиданных существ, похожих на людей, но ими не являющиеся, так как они - только след краски на плотной странице.

+++++++++++++++++++++
Тело состоит наполовину из тела отца и тела матери, а наполовину из воды.
В известной мере мы - амфибии. Мы - аксолотли.

Тело не виновно в том, за что его наказывали отеческим ремнем.

 Оно не виновато в том, что оно болит, что смертно - ибо смертию умрёшь - это  след перворемня, полученного после первой проказы - по преданиям.

Оно, по преданиям, потомок того первотела, что было изваяно Самим Творцом вместе с душой по схеме, неизвестной физику и палеогенетику. Но известной клирику и лирику. По образу и по подобию.
По преданиям.

Согласно науке палеогенетике оно продукт разветвления множественных мутаций неизвестных нам особей, от самых простейших до наимудрейших. Никто в этом диспуте не победит. Ибо «слона» никто не видел, но его следы в посудной лавке говорят нам о том, что он далеко не комар и  не такой уж и джентльмен.
А что не так?

15 быстрых лет, как нет на свете отца. Два тягучих года как нет и матери.
Но сам то ты наполовину и отец и мать. Хоть и сирота казанская. Вдруг.
Про воду нет смысла упоминать.

Так ведь и они в свою очередь были половинчатыми существами и так далее.

Что же из того следует?
А следует вот что:

Пора нам перейти к рассказу о том, о ком речь пойдет ниже.

Но его как будто и нет. То есть он есть, он ест и спит и желает знать, где сидит фазан, но так же, как и все вокруг,  переболел какою то заразою и позабыл, как и все забыли, кто он, откуда и куда идет.

Даже если шёл на работу или в супермаркет, похожий на круизный лайнер, который никак не отвяжется от берега.
Как и все, он слушал, смотрел трансляции, стримы и стрёмы и, как  и все, вяло интересовался, кто он такой, конечный продукт случайных флуктуаций или творение Божие или вообще, полуфабрикат, которому еще только предстоит чем либо стать.

Иными словами, главный герой романа не самый главный герой. Не древний грек и не франкмасон, а, как явствует из названия, главный герой - тело.

Паспорт, дебетовая карта, Полмира всезнающих приложений в телефоне, плоском, как шоколадка Алёнка. Это все оно.
Про него. Его интересы выражы в баррелях выкачиваемой нефти - древней крови земли -  в сотнях кур, которых ему предстоит съесть, а они ещё не вылупились, в волнах морей, в которые он с судорогой переходного состояния погрузится,  языком придавив нёбо к небу - отпуск!

А вот комар, оставивший кошмарный след на периферии телесной нашего героя, рассуждал примерно так:
сегодня я пообедаю тобой,  ты - мой герой! Ты мой хлеб и мое вино. Ты - мое божество, моя земля, полная полезных искораемых и веществ столь мне необходимых; ты - ходячий танкер тёплой крови, и я от всего сердца благодарю тебя, что ты бросил курить, не пьешь ничего, содержащего этанол, паче метанол и не воняешь лемонграссом или бузиной - чёртешто народ мажет, только чтоб испортить мне аппетит и приходится жрать как в рабочей столовке, быстро и с отвращением.

Но тело, если оно выше 150 сантиметров, может сойти за башенный кран. Может и не сойти.
Тут дело в том, что считать башенным краном.
Я так про себя рассуждаю.
Все зависит от того, что ела крановщица вчера на ужин.
Ей бы залезть утром, а слезть вечером.
Полюбоваться рассветом, размахивая стрелой целую смену, и насладиться закатом.
А если был несвежий борщ а потом еще колбаска, предавшая ГОСТ, то я вас умоляю - никаких кранов!
Только кефир и покой.

Крановщица, ты душа крана!
Высокие, только высокие отношения, только  красота и шарм! Назову тебя Кристиной.
Ай, какое имя!
Кристина. Кристина крановщица, что тебе любо?
Что тебе пытно?
Мы с тобой не разлей вода, не раздуй нас ураган. Не разлучит нас вирус или не свежая фуа-гра.
Повинуюсь прикосновениям твоих ручек да к моим рычажкам, от лёгких этих касаний урчат мои моторы, дрожат тросы, тянут тонны, бетоны, так легко, как венок из одуванчиков.

Слушаю и повинуюсь!
Трах-тибидох!
Душа моя, Кристина.
Зачем  так резко!
Чему тебя учили в школе прекрасных крановщиц?

Теперь кран, на стреле которого рдеет надпись «Паневежис» встанет и простоит не одну смену. Пока доктор Гротовский не приберет его к рукам. Не наладит новые тросы, взамен лопнувших, не починит роторы, не перемотаёт статоры моторов, не заменит предохранители и не скажет, - эх!
Эх Кристина! Дались тебе эти тонны! Эти бетоны!
Собирала б ты грибки да ягодки, да следила б за ягодицами да не употребляла бы в пищу солёного, копченого и жарёного. И все б у тебя было просто гут!
- И еще вот что, - молвит доктор Роман, запуская прохладные пальцы под основание черепа, - не стой под стрелой, без веских на то оснований.

И он, доктор Гротовский, склоняется над простертым на кушетке краном паневежец, в котором притаилась крановщица Кристина и шевелит правой рукой мягкую печень крана, а левой теребит мозолистое тело. Тот самый мостик, между пением соловья и здравым смыслом.
И говорит:
- Мы с тобой как два альпиниста, что лезут на Эверест. То есть, один лез на Эверест да славой, как он считал. Да и замёрз. и кислородную маску уронил прямо вниз, а второй тоже лез по этой же верёвке. Видит тело. Хотел перлезть, а тело открыло глаз и дохнуло пар из ноздри. Еще не труп, пришлось спасать, тащить на себе тело вниз,  на одном баллоне часов.
А до вершины оставалось всего ничего - сто метров.

Доктор Гротовски закрыл глаза и безусловно поверил в свои слова, так крепко поверил, что борода его подернулась  инеем и в ноздрях  зашевелился пар.

Тело на кушетке  задышало разряженным горным воздухом, в котором было очень мало кислорода, но было много синевы.
Крановщица Кристина намазала губы, посмотрела в зеркало и взялась за рычажок.
Стрела башенного крана от легкого прикосновения пришла в движение. И нежно опустила груз туда, где размахивали руками оранжевые человечки и белых каксках. И помазала им рукой в ответ.
Но оранжевые человечки не увидели ни как она им машет, ни её красных губ.

- там есть доска, - тронул тишину, как занавеску доктор Гротовски.
-  где?
- у подножия Эвереста установлена доска.
На этой доске выбиты имена всех погибших при всех восхождениях альпинистов и их спасателей.
А внизу оставили много пустых мест.
Нас с тобой там нет.
- фу!
-  пока. Пока нет. И ты можешь спокойно заниматься чем ты занимаешься. Например Густавом Климатом.
Я, представь, Клмта не люблю. Климт излишне красивый. Как кладбище - все в цветах. А пахнет ладаном.
 Доктор Гротовски не громко и не очень фальшиво запел песенку Вертинского: ваши пальцы пахнут ладаном ...,
- дав понять, что сеанс окончен.

================

- Черный квадрат.
- сказал Роман Генрихович Гротовски на следующем сеансе, резко толкая меня в плечо.
- Что ты можешь сказать о черном квадрате?
- Казимир Малевич офомил черным квадратом программную футуристическую оперу «Победа над солнцем». Все предельно ясно. Солнце  светлое, круглое квадрат чёрный, квадратный. А потом, чтобы закрепить успех, закрасил старый холст ламповой копотью и выставил.

-Ламповая копоть, интересно, - сказал доктор Гротоваски надовил на мою правую руку. Рука бессильно упала.

- Гротовсеи вынул из кармана  записную книжку из книжки достал пластиковый чёрный квадратик и поднес к моим глазам. И снова надавил на руку.
Рука держалась как телеграфный столб.

Затем он перевернул квадратик другой, где на белом был нарисован крестик, похожий на  x.

Рука снова капитулировала без всякого сопротивления.
- Черный квадра,  - молвил доктор Гротовски, - не какая то там копоть ламповая, не какая то метафизическая победа над солнцем, а просто чёрная дыра - граница мироздания, предел человечексеого познания.
Дверь, за которой наш мир заканчивается. Начинается ли другой - большой такой секрет.
А вот то, что он конец света, это мысль интересная и сто, самое главное, своевременная

Я разделся и лег.
Ведь я успел принять душ?
Допустим, без  излишеств, вроде  геля dolce vita.

Доктор Гротовски продолжил развивать свою мысль, грея руки под моими лопатками. И мысль его была такова.

ЭТело само отвечает на все вопросы. Главноеэхх правильно их задать. И правильно услышать ответ.
Тело заряжено на жизнь.
Тело умнее нас с тобой.
Оно не молчит, оно говорит, иногда кричит. Только на своём, на языке тела. Наша первейшая обязанность, это выучить язык своего тела хотя бы на уровне школяра.

Тут кроется известная телесная хитрость.
Уловка это Создателя или хода эволюции  - не так важно. И, как ни странно, это экономия. Природа из экономии соединила кое чего кое с чем, сделав нашу жизнь весьма своеобразной и даже рискованной.

 Дыхательная и глотательная системы засунуты, практически, в одну дырку. Которой мы  пытаемся есть, дышать, говорить - та еще эквилибристика!

Чтобы не подавиться и не отбросить коньки за праздничным столом, за координацию отвечает значительная, часть мозга, увеличивая его вес и объем.

Половая и выделительная системы так же сведены в одно место и инервированы крест-накрест так, что фиг чего поймёшь. И на эти разборки ещё грамм 150 серого вешества.  Голова делается, здоровенной. Родить такого младенца - уже не раз плюнуть.

Скорее всего не выйдет он из  соответствующего хода в тазу. Выход найден компромиссный: рожать их   недоношенными,  но и не способных к самостоятельному существованию.   Олененок, например, встал еа ножки, отряхнулся и пошёл.
А человеческий детеныш еще 20 лет будет расти и превращаться в человека.
Шерсть наши красавицы утратили, ребенку не ща что ухватиться, чтобы руки у матери былт саоболны. ЩЕстьнасит рядом нужен мужик.  Красивая девушка, мечущийся мужик, узкий таз, нет шерсти,  пол жизни выращивание ребенка, который чуть подрос, давай хамить, требовать чего сам не знает.

Доктор Гротовски вынул из под меня ладони .

Вся, проблема в том, что наши женщины слишком прекрасны!
Бог, возможно, не так хотел. Но так получилось.

И доктор отпустил меня.
Напоследок  он сказал в трубку:
« ты не представляешь, кто у меня был!

Я невольно притормозил  с носками и с галстуком, чтобы подслушать продолжение ремарки.
И она не заставила себя ждать:
«Софья Марковна, та самая, с грыжей! Подружка Ангелины Волковой, у которой панкреатит.  Да, да, она играла в фильме посторонним вход воспрещшен, пионервожатую. Сейчас у меня кофейная пауза.
Приглашаю тебя  в подвальчик к Анфисе»

День блистал всеми оттенками голубого и  кофейно-лимонного. И бирюзово-шелкового. И девушки, девушки, прекраснее которых только другие, новые девушки, которые выйдут на улицы завтра, девушки, у которых получилось родиться, вырасти, вымыть голову, облачиться в предмет легкой промышленности и выскользнуть из светелки  на поля моего зрения. Чтобы я в, полной мере оценил теорию доктора Гротовски. Мир таков каков он есть ради их красоты. Но это не точно, хоть  факт девушек налицо. Но точно то, что недоношены, недоласканы, без шерсти  с непомерно большим мозгом,  который остро нуждается во все новых впечатлениях и свежемолотом кофе с молоком. Откуда на планете столько молока? Что же достанется
 телятам?

В этот день - много раз проверенно - нужно  ождать всяких неожиданностей. Вазон с засохшим кактусом, летящий с 9 этажа.
Перевернувшнйся  под ногой люк.
Клаксон у самого уха, так чтобы дёрнуться всем отредактированный организм и вмиг вернуться к старым, неправильным настройкам.

Так же опасны гости и насекомые и инопланетяне.

Гости становятся чересчур добры, а насекомые слишком злы, чем в иной день, когда в графике доктора Гротовски не значится твоей интересной фамилии.
Что же касается инопланетян, то встреча с ними всегда сулит неожиданности.

График метаболическим образом связан с механизмом мироздания.
И эта связь крепка, вечна и невидима, как гравитация,  ультразвук или  интерес подростка к женской груди.

Тем не менее, я притормозил у придорожного кафе под манящей вывеской «Салом зебо», чтобы отметить свое воскрешение и воскресенье фернганским пловом.

Несмотря на грозовое предупреждение, исходящее из чёрного, с фиолетовым отливом, поднебесья, похожим на севший на мель танкер с  дождевой водой, в одной морской миле над моей головой, над  планами в моей голове, я занял стол  под оранжевым тентом.
Игнорируя молчаливые приглашения зажженных внутри кафе огней.

И я заказал себе солнце в блюде ферганского плова.  Салом зебо, как объяснил повар, повар на открытом огне готовивший свой фирменный салом-зебо - плов мечты, переводится как «привет красавчик».
Повар навалил мне плову в цветное блюдо, закрыл  крышкой котел с пловом и пошел смотреть матч, уходя, пожелав мне иштихой хуб - хорошего аппетита! Горничная девушка в пестрых штанишках принесла приборы, и лепёшку, и чайник тоже принесла и  убежала смотреть матч.
Или тик-ток.

Я мечтал.
Об отпуске, о днях, полных истомы,  с линией горизонта, теряющийся в дымке, разумеется, в морской.
Чтобы пляжный песок грел, но не обжигал босые ноги. А волна  бы их тут же щекотала, миловала и просаливала, превращая в подобие огурцов из бабулиной банки.
Чтоб тощие, коричневые немки не кричали вороньими голосами шпрехен зи дойч, а читали из Гёте, нараспев и прикрыв старческие веки.



Ничья. 00
Птицы умолкли.
Надвинулась тьма.


Про ничью понял я, когда, когда повар с разочарованным лицом вышел на крылечко и закурил, а из ближайшей тучи на него плеснула холодная волна, залив ему фартук и сигарету.

 а  косой  ливень хлестал под острым углом,  заливая мой ферганский  плов.

Небеса прорвало косыми молниями, из прорех хлестали струи,

а молния, да, молния, ха, молния - вошла в мою жизнь,

она прожгла тент над моей головой, она выжгла клеймо на моей судьбе

вошла в меня

а дальше ее путь разветвился,

одна ветвь молча ушла под в землю, вторая попала в вилку, вилку  в моей руке, которую я  за 1/1000 долю секунды до молнии, выпустил, выронил из руки и она засверкала, запылала, и она вонзилась в лужу.

В луже на столе.


Лужа мгновенно захлюпала пузырями, в каждом из которых я  увидел собственный портрет и под ним некролог.

 Все закончилось почти сразу как началось.
Из Салом зебо выскочила  красна девица, бледная, как бумага, как бумажная салфетка и на левой груди её дрожал бейдж с  именем «Кристина».

По бедру Кристины била машинка для чтения карт.

На столе догорала вилка и испускала озон и шипение.

Глазами перепуганной газели, Кристина смотрела на меня, видимо ожидая пророчеств или, на худой конец, чаевых.

- Он еще жив? -  её бледные губы дрожали  под алой помадой.
- У верблюда два горба
потому что жизнь одна, -  особо не задумываясь,  ответил я перепуганной газели  поговоркой доктора Гротовски.

Другой любимой поговоркой доктора была:
«Не ищи сокровищ на земле - ищем сокровища в себе!» 

С этими словами доктор Гротовски легко запускал  обе волосатые руки в тело пациента и замирал, пока сокровища бились под его дланями, будто пойманные форели.

Иногда кажется, что он может пройти сквозь тебя как рентгеновский луч.

Что сказал доктор Гротовски?
Он что то сказал?
Он держит крестик перед моими глазами, букву «x», нарисованную на обороте черного квадратика.
И он толкнул мою руку, протянутую к невидимому небу. И он говорит:
- Дави!

- Как будто, - говорит доктор, глядя одним глазом на меня, другим в анатомический атлас, - как будто все на месте. Но что то будит во мне сомнения. Ты ли это?

И он обводит на предплечье кружочком что-то, видимое только ему.
Это было место входа молнии. И оно напоминало трезубец - в память о вилке.

- Доктор, я стал видеть землю насквозь.
Я вижу клады.
Под землей их тьма и тьма. Они совсем маленькие. Монетка,  золотая серёжка. Самое большое, что я увидел это неразорвавшийся снаряд
 Он лежит на глубине два с половиной метра. Сверху построен узбекский ресторан Ватан.
В стенах я вижу арматуру, старые трубы, в полу я вижу микроскопические капли ртути от разбитых градусников и тоже монетки.
Мне стало трудно говорить с людьми.
Я вижу, как во рту у них ходуном ходят коронки и мосты из нержавейки.
Пожалуйста, вылечите меня от этого наваждения.

- Молния. Мда, молния, мон шери. Бывает такая молния. Что, ж поделать, надо ждать. Надо набраться терпения и ждать.
- Смерти доктор, ждать кондратия?
- гыгыгы, - сказал доктор, не дрогнув ни одним из мимических мускулов. Мы более чем смертны. Мы - еще и трусы, так как боимся её, ту триммером -ну ты понимаешь.  Не прямо сейчас, конечно, мон шер.
А ты заземляйся. Заземляйся, по возможности. Работай над собой круглосуточно. А лучше ...

Видя мои неприкаянные глаза, и днём и ночью видящие только серебро, злато и иные драгметаллы.
- эээ ...
надо дать выход электричеству. Ток - на выход! Адье, ток!
Ходить босиком по земле, плавать в речке. В море. Тебе, наш молниеносный, нужно соединиться с нулевой фазой. Возможно, в ней твоё спасение.
Доктор устремил взор на   настенный календарь, где уж не первый год  с зарубежного загара красотки на фоне Адриатики постепенно сходил глянец.
- а хоть и на море! Там тебе нулевая фаза обеспечена, морская соль и Ассоль, - доктор искренне обрадовался своей шутке.
- Только не заплывайте за буйки.
- Доктор, сейчас же сентябрь!
- ничего, ничего, - бормотал доктор, отвечая на смской на смс,- с кем не бывает ...

Роман с морем

Море выглядело как миллион целительных ванн, наполненных минерализованной водой с йодистой отдушкой.

На море можно было ничего не делать, и всё время быть чем то занятым.
Не пропустить закат.
На террасе это было особенно почетно, так как в темных очках можно было разглядывать, как отполированные морской волной женские тела золотились собственно, закатным лучом, сигналя едва видимой тропинкой от бретели, о готовности встретить ночь любви с этим счастливцем, сквозь ухоженную бороду которого сияли стоматологический мосты и коронки. А в колене, в его счастливом колене, которое будет ночью миловаться с ее полированной сандалово- бронзовой ляжкой, мерцал титан.

Я брал машину и ездил сажать солнце на соседнюю гору.
Если не лениться, его, солнце, можно было сажать дважды, даже трижды. Машину я взял с мотором в двести сил и они, эти силы, сверкали из под длинного капота с полузакрытыми фарами.

Над песчаными дюнами, медленно, словно в чьем то сне, летел на бреющем скат.
Его не интересовали точки-тире малюсеньких рыбок, как и рыбки не молили его пощаде - его рот  печальной полуулыбкой был обращен к песчанному дну красного моря. Красного, распрекрасного.

Вытянув руку, я набрал воздуха и сделал вид, что хочу ухватить ската за его длинный, д'артаньяновый меч, рапиру, шпагу.
Скат учел оптическую иллюзию, создаваемою слоями морской воды и не прибавил ни узла хода.  Продемонстрировав максимально допустимую хладнокровность и готовность испариться только в случае реальной угрозы.

В тот вечер я не стал сажать светило.
В этот вечер мне повезло с романтическим свиданием.
Её звали Khristine.
Она оказалась немкой, из Гамбурга. И у нее не было острого, как шпага, хвоста.
А в остальном она полностью совпадала со  скатом, загорелая до черноты, с таким же недовольным маленьким ротиком спереди, плоская и гибкая, без очевидных признаков пола.
Даже мне показалось что, в  момент, более всего подходящей для так называемой близости, Christine была бы не прочь остаться в ванной до самого  конца первого акта.
Но я выманил ее уговорами на всех известных мне языках, включая пантомиму и брачный танец пчёлы, и настойчиво извлек её сонное, её темное, мокрое, в мелких крапинках  тело, завернул в полотенце и уложил в гостиничную кровать.

Немка отворила серозеленый глаз  и похлопала тёмной ладошкой по кровати рядом с собой.

Про немку.

Вначале я принял ее за  француженку.
Она лежала на полотенце совсем голая, перекрывая собой выход к морю, забаррикадировав тропинку в  утёсе, где были вделаны в пористый камень поручни  никелированной лестницы в море.
Обычно на этом месте лежали две голые француженки. 
- Силь ву пле! - говорил я им сердито. И они молча раздвигались, приобнимая свои груди через полотенца. Но француженки утром уехали. В 6 утра они  препирались с турком, таксистом. Таксист им печально улыбался и смолча желал им смерти, так как они желали ему мэрд и  пютан.
А таксист не желал таскать их чемоданы, наполненные камнями и галлонами морской воды. Или чего там у них еще нет во Франции, золота в слитках?

Мое сильвупле на этот раз не сработало.
И я с разбегу полетел в средиземное море головой вперёд.

Через час я выбирался из волн, изрядно потрёпанный борьбой с волнами. Из последних сил цепляясь за поручни, истекая морской водой.

- Флюххх, - прошипела она и не пошевелилась.

Я упал на ее полотенце. И даже немного притворился мёртвым. Так, из  чувства мести и одновременно шестого чувства.

Не прикрываясь и не обижаясь, по матерински, она набросила на меня свободную часть  полотенца, и ...
придвинула своё, прогретое, сухое тело к моему боку. 
Через минут пять меня перестало колотить изнутри. Я как мог поблагодарил её. А как я мог?
Я сказал ей спасибо по русски и сказал ей больше спасибо и  сделал вид, что пью, что опрокидываю стакан водки в рот.
Или чаю.
Она молча поднялась.  Что то между 30 и 60 годами.
Никаких излишеств. Ровный окрас и  мелкие белые пятнышки, кое где, как на мухоморе или на гальке.
И мы пошли.

Ни звука не понимая по немецки, а Кристина и не собиралась их издавать,
молча мы проникали друг в друга то в моем, то в её номере, несколько роскошных,  удивительных и незапоминающихся дней.   Вплоть до её отъезда.

Что особенно быстро стерлось из памяти: то, как именно проходило соитие наших  тел. И вовсе не по причине алкогольных излишеств, а в силу  строгой предсказуемости и математической последовательности этого молчаливого  ритуала. В нем не было ни терпкости, ни дерзости, ни новизны. Разве что однажды в заключительный акт ворвался телефонный звонок.
Не прекращая ускоряющихся колебаний узкого таза Christine довольно долго ворковала по немецки, потом перевернулась на живот и протерла простыней детали промежности  и  похожие на мячи ягодицы.
Потом она натянула майку, полурозрачные шаровары алладины и мы отправились глядеть на шторм.

В этот день давали шторм. Он трепал алладины на  тонких лодыжках Christine и с сухой  страстью рвал её короткие чёрные волосы. Волосы на немке держались крепко.

Я отвез свою (а чью еще?) немку в аэропорт и сдал в Люфтганзу как пёструю, почти невесомую ручную кладь. И при ней был массивный, размером с загородный дом, чемодан.
Его я тоже сдал.
И Christine мне улыбнулась за все  время первый раз, обнаружив ещё две сухие скобки на узком личике.

Вечером, подталкиваемый жаждой человеческого общения, я попытался соединить свой телефон с розеткой. Паккард был всухую разряжен днями молчания с Khristine, и теперь обнаружилось, как это принято у любовников, что они обменялись не только близостью, но и зарядными устройствами. Зарядный кабель от немецкого хэнди никогда не сможет проникнуть в лоно доблестного паккарда. И наоборот.
Я держал телефон, теперь больше похожий на плитку шоколада и давил на заветную кнопку пуска.
С третьей попытки экран моргнул и показал 1% заряда. Явно недостаточно, чтобы  совершить звонок или выйти в мировую сеть.
И тут единица поменялась на двойку.  А потом, меньше чем  через минуту, на тройку. А корпус мне паккарда показался теплым - хотя в номере шуршал кондиционер.
Двойка сменилась тройкой, четверкой.
Загорелся экран. По нему пробежала рябь быстрой зарядки.
Сомнений не осталось: телефон заряжался в моих руках столь же быстро, как если бы он был подключён к розетке.
Так я обнаружил ещё один трюк, на который стал способен.








- все пучком с лучком - удовлетворенно заметил  доктор Гротовски, когда свидетельствовал мой едва заметный загар и сравнивая со своим, слегка посеревшим, но ещё убедительным северным загаром, поднимая на известную высоту над уровнем море тапчанчик, - мы молодцы!

- В чем, собственно, молодцы, - зажатый похвалой, как завалом, задыхаясь и обливаясь потом, так как доктор одной своей молодой, сильной рукой вдавил мой пах тибидох к могилам предков, а локоть второй всладил в грудину, доставшуюся нам от птиц. Или от древней саранчи.

- поздравляю, шер ами., ты перешел в другую эманацию.
До того ты смотрел на мир через орган, который мирно дремлет в трусах и  не говорит тебе, что делать. Как ноомальный пенсионер, которому кроме кефира и ряженки нужен только советский спорт.
А ведь раньше именно он, этот парень и был твоим боссом. Говорил посмотри туда, посмотри сюда. Командовал парадом. Приглашал ее в общепит, подливал ей горячительных напитков, говорил якобы слова, а на самом деле ...
- Доктор, что со мной!
- я тебе и говорю по русски: мон шер, тю а гранди! Ты стал старше, вот что случилось. Ты теперь смотришь на мир иначе. И другим местом. Так то, мог шер.
И доктор вынул из меня длани и стряхнул с них, как мне показалось, раков отшельников и приготовленных в соусе из волчьих ягод.

- но я по прежнему вижу  всякую мелочь в карманах и кошельках и клады в стенах.
- понимаешь, это скорее всего стадия стрекозы. Вслушаяся стре и сразу козы.
Доктор изнутри содрогался от смеха.
Но снаружи, как чистый чингачгук, хранил только добрую улыбку.
Раньше у тебя был роман с женским полом. Теперь у тебя роман, как это по русски ... дамур авек ларжент.
Роман с серебром
- но я вижу даже нержавейку.
Тем более, тем более, мой друг
И я понял, что сеанс окончен
На левой груди девушки, от коротой была видна только ее верхняя половина, было написано «Кристина»
красивым почерком.
Но у девушки была смятая улыбке и правый клык подмигивал металлом.


Каждая береза нам что то пишет своими шрамами

Ты живешь параллельно в двух, минимум в двух пространствах - в жизни и в романе. Роман пишется, а в нем, как в гостинице, кто то живет, кого-то ждет,  кого-то любит. Но при одном условии, шер ами, если его кто то купит и прочтет.

Только так. Иначе это просто комок перепуганных глаголов, слипшихся причастий, заблудших деепричастий, забытых запятых, засохших точек и беспомощных тире.
С романами всегда так.
А вот с жизнью - все иначе.
Вот ты в своей жизни кто?
Или я. Кто я? Допустим, у меня на двери написано, кто я.
Но ведь на мне это никак не сказывается!
Я могу быть тем, про кого написано на двери, а могу оказаться совсем другим. Уборщицей, цветком наконец. 
Мысль потерял.
Пустяки!
Все равно мысль изречённая - есть ложь.
Хотя, вот что. Возможно, вероятно, может быть, я - есть мое представление о себе. А так же твое представление обо мне.
Ведь я примерно точно знаю, как ты меня видишь и представляешь.
Иногда я для тебя что то вроде домашнего бога. Иногда думаешь, что я обычный шарлатан, который живёт за счет таких как ты. Иногда боишься меня. Иногда клянешь. Но чаще всего ... хотя, как знать, как знать ...
Ведь половой акт прекрасен, соитие двух тел рождает третье. Вот она простая и непостижная тайна трёх тел. Непостижная для человека, ибо тайна, но факт любви сам факт, делает эту тайну практической , то есть делает ее работой тела во славу любви. Душа? Ну душа тоже принимает участие. Но в в эту тайну трёх тел душа старается не вмешиваться. Она как бы парит в сторонке, она наблюдатель. Наблюдатель и немного завистник - ведь она, как как те старцы, что слюнявым взором лижут сусанну желают, но не могут. Так то, мой, друг. Порношрафия это просто плохо снятый и плохо разыгранный великолепный акт любви двух тел во имя жизни. Хоть и пафосно слышится но все тут просто.
И аме неопределённости, все недомолвки в нашем теле в этот миг становятся логичными, нужными и прекрасными. Нет ничего прекраснее соития .это воистину рай на земле а душа вновь соединяется с телом. Говоря поэтически, рифмуется -  в душе. Вот почему на двери моего кабинета вы можете прочитать бессмертные строки про душ.
А впрочем, рвите бутоны роз смолоду.


Строго говоря мы вроде астрономов
Догадываемся о существовании планеты по тому, как меркнет блеск звёзды

Понимаешь, в чем весь ужас твоего положения
Ты норовишь залесть каждой мысли под юбку.
???
И даже не только мысли, но каждой вещи, каждому явлению, даже если у них совсем нет юбки.
И вот теперь ты видишь мир как ты подсознательно стремишься. Не просто голым, а сверх прозрачным!
До некоторой степени.
А молния - что молния! Только усугубила.

















(из романа «Телохранитель»)