Роман с телом

Рок-роман

(черновик)

«Чаю воскресения мертвых и жизни будущаго века»
Символ веры.



Ошибки, опечатки, спутанность формулировок и отсутствие смысла - общее свойство черновиков и жизни в целом, ибо жизнь - не иначе, как черновик иной, правильной жизни, - разумеется, в понятии тех, кто верит и по воскресеньям на литургии повторяет слова, что вынесены в эпиграф.

ЧАСТЬ 1

ТЕЛОХРАНИТЕЛЬ

«Слон это не столб, не толстый шланг и не верёвка с кисточкой; он - то одно и другое и третье - пусть правду скажет тот, кто видел слона. Потому как слоны у нас не растут».
Ю. Земляникин

Душ и душа и имеют схожие буквы. И схожие  дела. В плане обнажения и очищения. Но есть и побочный душевой эффект - он сосредоточен  в середине тела, в двух цунях от центра тяжести и лишнего веса, эффект этот присутствует на внешней подвеске, не где нибудь, а строго в том же месте, где в женском теле имеется тонкая линия или прорезь, окаймленная всякими труляля, напоминающими у кого бутон, у кого ухмылку.

Чуть выше, по большим праздникам, трепыхаются невесть откуда взявшиеся бабочки, как цветные просодии к любовному свиданию или денежному переводу. Или что там еще может трепыхаться в животе?
Допустим, так.

На душевом рожке, приобретенном за смешные деньги, имеется переключатель, - он меняет струю с напористой, очистительной, на  пышную, шёлковую и рука сама направляет волну из сотен волосяных струй, напоминающую женскую ласку, точно в центр Фибоначчи, в зал ожидания,
в пах - тибидох!

А там это облако  неблагоразумия завершит свою просодию с повисшей на века частью тела (у дам отними лишнее «пи»).

Миллионы тоненьких соблазнов, низвергаемых душевым рожком, играют свою роль с органами чувств, большую часть суток прозябающих в трикотажном благоразумии, граничащим с бессердечием, без шанса на повышении в звании.

Под действием этой мягкой, мокрой силы, орган, назначенный для эволюции человечества, триединый орган, просыпается и  приподнимает лысый череп. И хрипло,  будто с глубокого похмелья:

 - А помнишь, помнишь ту, с  курчавой, тёмной гривкой меж прохладных ляжек? Представь, я то её хорошо помню!

Помню, как ты не обтирал меня после из суеверия, чтобы не спугнуть удачу, чтобы я - я напоминал тебе о твоём гусарском похождении. Про грех и про гиенические процедуры ты ведь и слыхом не слыхал! А душ - он ведь есть! Значит и душа бродит где-то неподалеку и она, несомненно, она то в выигрыше!

Вспоминаю. И даже  ставлю иглу моей памяти на бороздку грусти с  Робертом Плантом с Джимми Пейджем.

В те приснопамятные времена,  когда выигрыш  измеряли в количестве женских имен, не зачёркнутых на страничках записной книжицы, когда рок сменил мадригал, тонкие чувства и легкие касания.

Странички донжуанского телефонного списка, напоминающие шифровки Энигмы, хранили секреты проникновения в тайну биографии и секреты девичьего лона.

А после - сигарета и сон.
Наутро мороженое в лягушатнике на Невском, шутки, стихи и клятвы на набережной Фонтанки или Сены или Грязны, где не догоревшая усадьба В.В. Набокова, написавшегося обо всём постольку, поскольку никому уж больше не написать - только сушить перья.

Трусы - вот чего не знали древние этруски. Древние этруски - вот кто в тонкостях разбирался в таких делах.
Каких таких?
В делах искусства тела.

Библиотека Академии художеств в храме искусств, вход в который зажат меж двух гранитных сфинксов, как барышня меж двух кавалеров.
Это если выходить из Невы, вытряхивая воду из ушей, ладожскую воду к подножию  статуй Аменхотепа III. ,
Это могло бы что-нибудь да значить, но не значило ровно ничего.

А библиотека таила в дубовых шкафах, в хрустальных гробах тела спящих царевен, которых спешил разбудить поцелуй наших жадных глаз.

Классы обнаженной натуры в Академии. Ясен перец, что натура это не женщина, хоть спереди на неё немного ипохожа с позиции неофита.

Натура спускается с подиума и вместе со всеми, студентами и студентками, даже не набрасывая халатик, курит и говорит с нами о том, о сём, и это тоже ничего не значит и не вобуждает и не вызывает ничего похожего на эрос; студент хриплым  басом не просит телефончик и вообще, как можно планировать отношения с ожившим на несколько минут натюрмортом, с чередованием голубоватых теней и несимметричных грудей.

Тревожат теперь и меня смутные опасения грудей. Зачем они мне?
Но я не считаю себя такой уж прям «человеком женщиной», что ходит по белу свету и по улице Цветочной зимой и летом в тёмных очках, с  признаками обоих полов в расплывчатой фигуре.
Отнесу этот феномен к природным явлениям городка Ахматовска.
Где даже краска брызжет из ведра маляра и стекает по ступеням профилем Анны Горенко, который не истирается годами.

 «Человек-женщина»  вызывает не столько удивление, сколько уверенность в сегодняшнем дне, что он именно таков, каким и должен быть этот день.

Роман с телом  название, пожалуй,  излишне пафосное. Если бы не нашлось элементарного оправдания.

Ибо после душа я иду в знаменитую если не на весь мир, то в пределах района, богадельню имени доктора Гротовски, где из старух делают девочек при посредстве специально подобранной программы силовых упражнений.
Старухи являются в Центр в бело-розовых, рододендроновых трико и купальниках. В которых они светились ещё в лучах электронно-лучевой трубки  своего  цветного лампового телевизора, в котором делала махи ногами Джейн Фонда или её отечественные аналоги  Света, Лана, Леночка эт сетера.

Старухи страдают единственным хроническим заболеванием, имя которому бессмертие.

На фронтоне Центра красивыми похоронными буквами:
«ЖИЗНЬ БЕЗ БОЛИ, БЕЗ ТАБЛЕТОК И БЕЗ ОПЕРАЦИЙ»

Вопреки Минздраву, а паче бюро ритуальных услуг.

Однако речь пойдет не о самом Центе, а о Романе.
Поясним. В слове Роман заглавная буква означает имя собственное, а не манию величия.
Роман Гротовский - таково имя Основателя и Магистра философии жизни без боли.
На самом первом приеме, больше похожем на вступительный экзамен, как бы коллоквиум, собеседование, доктор Гротовский осведомился, в чем, по моему разумению, смысл того, что я хочу в его Центре получить.
Не слишком задумываясь, я брякнул что то вроде: зочу поменять деньги на жизнь без боли.

Второй вопрос доктора Гротовски поставил абитуриента в тупик, в угол, на горох.
На этот вопрос я до сих пор не могу найти ответа, хотя, сказалось бы, ответ  очевиден.
«Вы хотите жить вечно?»

На двери его кабинета надпись на двух языках, русском и французском:
«Вход строго после душа!
Entrer apres la douche!»

В кабинете главным предметом назначена кушетка Гротовски.
По изготовили по спецзаказу для нужд внешней разведки или внутренних органов. Под кушеткой мерещатся лужи крови, в которых плавают  стоны и государственные секреты. Над изголовьем высятся приборы силового ведомства, оснащенные пружинными механизмами, противовесами и пневмошланнюгами.
Сам ложемент имел четыре секции, привязные ремни и сложный гидравический механизм, приводящий секции в движенье.
Я ни разу не видел  «кушетку» в действии, кроме как положении лежанка.  На сеансах
доктор располагался рядом с пациентом на простом табурете и  более всего доверял собственным рукам.
И этими руками он творил чудеса.
Порой его руки входили в тело как две проворные подводные лодки в море Лаптевых.  И осторожно извлекали корень квадратный из печени и трезвой мозговой оболочки и ещё число пи из селезенки и много, много чего, что сливается тут же на пол и принимается, хохоча скакать и клекотать вокруг его ног и забиваются под кушетку.
Доктор Гротовски ловит их, гладит, чекочет, ласково разговаривает и жестом хилера, вправляет в нужное место.

Тело вздрагивает, вздрагивает, да так что содрогаются буквы на фронтоне клиники.
И он говорит про музыку Филиппа Гласса. Минимализм Гласса, говорит он, это как если из пятидесяти человек оркестра за пюритрами остаются только трое: тромбон и скрипка и контрабас. И, предано глядя на своего кондуктора (in russian - Diri Jora), исполняют свои партии, без солирующий и без ударных групп инструментов.

Я соглашаюсь с ним. И не соглашаюсь с тем, что репродуктивная система еще послужит человечеству, так как бессмертной старухой я себя не считаю, хоть на первичном приёме и не нашелся, что ответить на вопрос дотторе: «вы хотите жить вечно?»

Мимо наших окон, выходящих на центральную, или почти центральную улицу, по субботам двигались похоронные процессии.
С высоты второго этажа можно было разглядеть и того, или то, что в черном, или не чёрном ящике.
Это явление только подчеркивало личное бессмертие. Только бросало вызов сиянию дня и печалью медных труб только раздражало  детский зуд и нетерпеливость и я присоединялся к процессии, в которой завихрялось множество личностей моего возраста, среди которых попадались и знакомые по двору мальчики и девочки.
Мы были, в отличии от взрослых, отдельной популяцией разумных существ, самых разумных, разумеется, которые как игру воспринимали любую взрослую коллизию.

Мы были полубогами по определению. Хотя никто нам не делегировал это звание, оно было даровано нам по факту нашего существования и способностью расти. Ни один ребенок не уверен, что он ребёнок. То, что особенный - в этом нет сомнений. Скорее даже прилетевший из иной галактической системы, где такие как мы все поголовно умели летать, даже при отсутствии крыльев, могли говорить на языке, который понимали только такие маленькие полубоги, как мы и мы знали кучу историй, одна, захватывающее другой и вовсе не из книжек, а так. И вообще, мы были взрослые. А своей голове мы точно видели свой портрет, который решительно не совпадал с, отражением в зеркале и не имел ничего общего с фотокарточкой в альбоме, который показывали гостям.
Я был моряком в отличной форме, с гюйсом ленточками. И в таком обличье нравился сам себе и убеждал девочек, что я только для, виду ребенок, а так я скрытый матрос внушительного роста и в штанах, цвета морских глубин.

Густава Климта я полюбил позже.
Но начинал свою жизнь с корешками книг. На полках гнездились корешки, корешков, корешок, корешками о корешках с заглавием строго по вертикали. И чтобы их всех прочитать нужно было проживать на диване и произносить про себя, а то и вслух: постимпрессионизм, донкийход, сокровищадрездена
et setera.
Что примечательного было в этих корешках?
Как Даная Климта, золотым дождем корешки  кружили любознание ребенка (он же инопланетянин дззюмм, он же матрос в темно-синей  форме), и еще они были ловушкой для снов и для дневных медитаций на диване.

За корешок можно было извлечь и сам фолиант, заглянуть в сокровищадрезденскойгалереи. Через аромат типографской краски глядели лики невиданных существ, похожих на людей, но ими не являющиеся, так как они - только след краски на плотной странице.

+++++++++++++++++++++
Тело состоит наполовину из тела отца, тела матери, а наполовину из воды.
В известной мере мы - амфибии. Мы - аксолотли.

Тело не виновно в том, за что его наказывали отеческим ремнем.

 Оно не виновато в том, что оно болит, что смертно - ибо смертию умрёшь - это  след перворемня, полученного после первой проказы - по преданиям.

Оно, по преданиям, потомок того первотела, что было изваяно Самим Творцом вместе с душой по схеме, неизвестной физику и палеогенетику. Но известной клирику и лирику. По образу и по подобию.
По преданиям.

Согласно науке палеогенетике оно продукт разветвления множественных мутаций неизвестных нам особей, от самых простейших до наимудрейших. Никто в этом диспуте не победит. Ибо «слона» никто не видел, но его следы в посудной лавке говорят нам о том, что он далеко не комар и  не такой уж и джентльмен.
А что не так?

15 быстрых лет, как нет на свете отца. Два тягучих года как нет и матери.
Но сам то ты наполовину и отец и мать. Хоть и сирота казанская. Вдруг.
Про воду нет смысла упоминать.

Так ведь и они в свою очередь были половинчатыми существами и так далее.

Что же из того следует?
А следует вот что:

Пора нам перейти к рассказу о том, о ком речь пойдет ниже.

Но его как будто и нет. То есть он есть, он ест и спит и желает знать, где сидит фазан, но так же, как и все вокруг,  переболел какою то заразою и позабыл, как и все забыли, кто он, откуда и куда идет.

Даже если шёл на работу или в супермаркет, похожий на круизный лайнер, который никак не отвяжется от берега.
Как и все, он слушал, смотрел трансляции, стримы и стрёмы и, как  и все, вяло интересовался, кто он такой, конечный продукт случайных флуктуаций или творение Божие или вообще, полуфабрикат, которому еще только предстоит чем либо стать.

Иными словами, главный герой романа не самый главный герой. Как явствует из названия, главный герой - его тело.

Паспорт, дебетовая карта, Полмира всезнающих приложений в телефоне, плоском, как шоколадка Алёнка. Это все оно.
Про него. Его интересы выражы в баррелях выкачиваемой нефти - древней крови земли -  в сотнях кур, которых ему предстоит съесть, а они ещё не вылупились, в волнах морей, в которые он с судорогой переходного состояния погрузится,  языком придавив нёбо к небу - отпуск!

А вот комар, оставивший кошмарный след на периферии телесной нашего героя, рассуждал примерно так:
сегодня я пообедаю тобой, мой герой! Ты - моя земля, полная полезных искораемых и иных веществ; ты - ходячий танкер тёплой крови, и я от всего сердца благодарю тебя, что ты бросил курить, не пьешь
ничего, содержащего этанол, паче метанол и не воняешь лемонграссом или бузиной - чёртешто народ мажет, только чтоб испортить мне аппетит и приходится жрать как в рабочей столовке, быстро и с отвращением.

Но тело, если оно выше 150 сантиметров, может сойти за башенный кран. Может и не сойти.
Тут дело в том, что считать башенным краном.
Я так про себя рассуждаю.
Все зависит от того, что ела крановщица вчера на ужин.
Ей бы залезть утром, а слезть вечером.
Полюбоваться рассветом, размахивая стрелой целую смену, и насладиться закатом.
А если был несвежий борщ а потом еще колбаска, предавшая ГОСТ, то я вас умоляю - никаких кранов!
Только кефир и покой.

Крановщица, ты душа крана!
Высокие, только высокие отношения, только  красота и шарм! Назову тебя Кристиной.
Ай, какое имя!
Кристина. Кристина крановщица, что тебе любо?
Что тебе пытно?
Мы с тобой не разлей вода, не раздуй нас ураган. Не разлучит нас вирус или не свежая фуа-гра.
Повинуюсь прикосновениям твоих ручек да к моим рычажкам, от лёгких этих касаний урчат мои моторы, дрожат тросы, тянут тонны, бетоны, так легко, как венок из одуванчиков.

Слушаю и повинуюсь!
Трах-тибидох!
Душа моя, Кристина.
Зачем  так резко!
Чему тебя учили в школе крановщиц?

Теперь кран, на стреле которого рдеет надпись «Паневежис» встанет и простоит не одну смену. Пока доктор Гротовский не приберет его к рукам. Не наладит новые тросы, взамен лопнувших, не починит роторы, не перемотаёт статоры моторов, не заменит предохранители и не скажет, - эх!
Эх Кристина! Дались тебе эти тонны! Эти бетоны!
Собирала б ты грибки да ягодки, да следила б за ягодицами да не употребляла бы в пищу солёного, копченого и жарёного. И все б у тебя было просто гут!
- И еще вот что, - молвит доктор Роман, запуская прохладные пальцы под основание черепа, - не стой под стрелой, без веских на то оснований.

И он, доктор Гротовский, склоняется над простертым на кушетке краном паневежец, в котором притаилась крановщица Кристина и шевелит правой рукой мягкую печень крана, а левой теребит мозолистое тело. Тот самый мостик, между пением соловья и здравым смыслом.
И говорит:
- Мы с тобой как два альпиниста, что лезут на Эверест. То есть, один лез на Эверест да славой, как он считал. Да и замёрз. и кислородную маску уронил прямо вниз, а второй тоже лез по этой же верёвке. Видит тело. Хотел перлезть, а тело открыло глаз и дохнуло пар из ноздри. Еще не труп, пришлось спасать, тащить на себе тело вниз,  на одном баллоне часов.
А до вершины оставалось всего ничего - сто метров.

Доктор Гротовски закрыл глаза и безусловно поверил в свои слова, так крепко поверил, что борода его подернулась  инеем и в ноздрях  зашевелился пар.

Тело на кушетке  задышало разряженным горным воздухом, в котором было очень мало кислорода, но было много синевы.
Крановщица Кристина намазала губы, посмотрела в зеркало и взялась за рычажок.
Стрела башенного крана от легкого прикосновения пришла в движение. И нежно опустила груз туда, где размахивали руками оранжевые человечки и белых каксках. И помазала им рукой в ответ.
Но оранжевые человечки не увидели ни как она им машет, ни её красных губ.

- там есть доска, - тронул тишину, как занавеску доктор Гротовски.
-  где?
- у подножия Эвереста установлена доска.
На этой доске выбиты имена всех погибших при всех восхождениях альпинистов и их спасателей.
А внизу оставили много пустых мест.
Нас с тобой там нет.
- фу!
-  пока. Пока нет. И ты можешь спокойно заниматься чем ты занимаешься. Например Густавом Климатом.
Я, представь, Клмта не люблю. Климт излишне красивый. Как кладбище - все в цветах. А пахнет ладаном.
 Доктор Гротовски не громко и не очень фальшиво запел песенку Вертинского: ваши пальцы пахнут ладаном ...,
- дав понять, что сеанс окончен.

================

- Черный квадрат.
- сказал Роман Гротовски на следующем сеансе, резко толкая меня в плечо.
- Что ты можешь сказать о черном квадрате?
- его нарисовал Казимир Малевич. Скорее всего чтобы выделиться среди работ коллег. Взял неудачную работу и замазал виноградной черной. Все дела. А до сих пор ...
- про виноградную черную это интересно. Но если бы он замазал холст ламповой копотью, результат будет тот же.
Гротоваски наловил на мою правую руку. Рука бессильно упала.
Гротовсеи вынул из кармана черный квадратик и поднес к моим глазам. И снова надавил.
Правая рука, только что бывшая сломанной веткой, выдерживала горизонт как ветка дуба.
Гротовский чуть не вис на ней.
Затем он перевернул квадратик и снова подннмме моим глазам. На обратной стороне я увидел крест. Похожий на X.
Рука упала почти не сопротивляясь.
- Вот,  - молвил доктор Гротовски, - не какая то чёрная виноградная. а просто чёрная дыра - граница мироздания, предели познания.
Дверь, которой наш мир заканчивается. А вот начинается ли другой - вот  в чем, собственно, вопрос.

Я разделся и лег.
Ведь я успел принять душ?
Допустим, без  излишеств, вроде  геля dolce vita.

Доктор Гротовски продолжил развивать свою мысль, грея руки под моими лопатками. И мысль его была такова.

Тело само отвечает на все вопросы. Главное правильно их задать. И правильно услышать ответ.
Тело заряжено на жизнь.
Тело умнее нас с тобой.
Оно не молчит, оно говорит, иногда кричит. Только на своём, на языке тела. Наша первейшая обязанность, это выучить язык своего тела хотя бы на уровне школяра.

Тут кроется известная телесная хитрость.
Уловка это Создателя или хода эволюции  - не так важно. И, как ни странно, это экономия. Природа из экономии соединила кое чего кое с чем, сделав нашу жизнь весьма своеобразной и даже рискованной.

 Дыхательная и глотательная системы засунуты, практически, в одну дырку. Которой мы  пытаемся есть, дышать, говорить - та еще эквилибристика!

Чтобы не подавиться и не отбросить коньки за праздничным столом, за координацию отвечает значительная, часть мозга, увеличивая его вес и объем.

Половая и выделительная системы так же сведены в одно место и инервированы крест-накрест так, что фиг чего поймёшь. И на эти разборки ещё грамм 150 серого вешества.  Голова делается, здоровенной. Родить такого младенца - уже не раз плюнуть.

Скорее всего не выйдет он из  соответствующего хода в тазу. Выход найден компромиссный: рожать их   недоношенными,  но и не способных к самостоятельному существованию.   Олененок, например, встал еа ножки, отряхнулся и пошёл.
А человеческий детеныш еще 20 лет будет расти и превращаться в человека.
Шерсть наши красавицы утратили, ребенку не ща что ухватиться, чтобы руки у матери былт саоболны. Щнасит рядом нужен мужик.  Красивая девушка, мечущийся мужик, узкий таз, нет шерсти,  пол жизни выращивание ребенка, который чуть подрос, давай хамить, требовать чего сам не знает.

Доктор Гротовски вынул из под меня ладони .

Вся, проблема в том, что наши женщины слишком прекрасны!
Бог, возможно, не так хотел. Но так получилось.

И доктор отпустил меня.
Напоследок  он сказал в трубку:
« ты не представляешь, кто у меня был!

Я невольно притормозил  с носками и с галстуком, чтобы подслушать продолжение ремарки.
И она не заставила себя ждать:
«Софья Марковна, та самая, с грыжей! Подружка Ангелины Волковой, у которой панкреатит.  Да, да, она играла в фильме посторонним вход воспрещшен, пионервожатую. Сейчас у меня кофейная пауза.
Приглашаю тебя  в подвальчик к Анфисе»

День блистал всеми оттенками голубого и  кофейно-лимонного. И бирюзово-шелкового. И девушки, девушки, прекраснее которых только другие, новые девушки, которые выйдут на улицы завтра, девушки, у которых получилось родиться, вырасти, вымыть голову, облачиться в предмет легкой промышленности и выскользнуть из светелки  на поля моего зрения. Чтобы я в, полной мере оценил теорию доктора Гротовски. Мир таков каков он есть ради их красоты. Но это не точно, хоть  факт девушек налицо. Но точно то, что недоношены, недоласканы, без шерсти  с непомерно большим мозгом,  который остро нуждается во все новых впечатлениях и свежемолотом кофе с молоком. Откуда на планете столько молока? Что же достанется
 телятам?

В этот день - много раз проверенно - нужно  ождать всяких неожиданностей. Вазон с засохшим кактусом, летящий с 9 этажа.
Перевернувшнйся  под ногой люк.
Клаксон у самого уха, так чтобы дёрнуться всем отредактированный организм и вмиг вернуться к старым, неправильным настройкам
.
Так же опасны гости и наскомые.
Гости становятся чересчур добры, а насекомые слишком злы, чем в иной день, когда в графике доктора Гротовски не значится твоей интересной фамилии.

График метаболическим образом связан с механизмом мироздания.
И эта связь крепка, нерушима, вечна и невидима, как гравитация,  ультразвук или  интерес подростка к женской груди.

Тем не менее, я притормозил у придорожного кафе под ориентальной вывеской «Ватан», чтобы отметить свое воскрешение.

Несмотря на иссиня- грозовую тучу, размером с тридевятое царство, разметавшуюся по поднебесью в трехстах метрах от планов в моей голове.

И я заказал себе покой и солнце в блюде ферганского плова. Уселся под тентом кафе «Перевал».

Ничья.
Не
Понял я, когда косой  ливень хлестал под острым углом,  заливая мой ферганский  плов;  а молния, да, молния  вошла в мою жизнь, она прожгла тент над моей головой, а дальше ее путь разветвился, одна ветвь ушла по столбику в землю, вторая - в вилку, которую я  за 1/1000 долю секунды до того, выронил из руки и она вонзилась в лужу. В луже на столе.


Лужа мгновенно захлюпала пузырями, в каждом из которых я  увидел собственный портрет и под ним некролог.

 Все закончилось почти сразу как началось.
Из Ватана выскочила  красна девица, бледная, как  салфетка. На её левой груди дрожал бейдж с именем: «Кристина», к бедру она прижимала машинку для чтения карт.
На столе догорала вилка и испускала шипение и озон.

Глазами перепуганной газели, Кристина смотрела на меня, видимо ожидая пророчеств или, на худой конец, чаевых.
И она спросила:
- как? вы  живой?
И ее бледные губы дрожали  под алой помадой.
- У верблюда два горба
потому что жизнь борьба, - ответил я особо не задумываясь любимой поговоркой доктора Гротовски. Которую при мне он не произносил ни разу.

На самом деле, его любимой поговоркой доктора было:
«Не ищи сокровищ на земле, паче на небе - ищи сокровища в себе!» 

С этими словами доктор Гротовски запускал в тело пациента волосатые руки и замирал, пока сокровища пациента не перестанут биться под его десницами, как пойманные форели.

Иногда кажется, что он может пройти через тебя насквозь.


(из романа «Телохранитель»)