Кот Петрушка

Петрушку я нашла в подъезде, когда ему было всего полгода. Он сидел у батареи, такой худой, что рёбра проступали, и смотрел на меня не жалобно, а будто решал: эта подойдёт? Я присела рядом, протянула руку — и он ткнулся в ладонь холодным носом. В тот вечер он впервые устроился у меня на коленях и заурчал, будто сказал: «Я тут. Можно остаться?»

С тех пор он быстро понял, где его миска, и придумал свой способ напоминать о еде: хватал меня за подол халата и тянул в сторону кухни. «Пора есть», — говорил он без слов, и спорить было бесполезно. Я смеялась, а он смотрел строго, будто я и правда заставляю его голодать.

А ещё он будто чувствовал, когда мне было тяжело. Когда несколько дней ныла шея, Петрушка сам пришёл вечером, забрался на грудь, устроился на шее и лежал долго-долго, тяжёлый и тёплый. И к утру боль уходила, будто он своим теплом её просто выталкивал прочь. Я до сих пор думаю: может, у котов есть своя тихая магия — не громкая, не волшебная, а самая простая: прийти и лечь рядом, чтобы стало легче.

Но вот купаться он терпеть не мог. Стоило только занести его в ванную, как он начинал орать так, будто его отправляют на казнь. Едва касался лапами скользкого дна — и тут же пытался выпрыгнуть, извиваясь всем телом. А я держала его мёртвой хваткой, крепко, но бережно, намыливала шерсть, стараясь не тревожить лишний раз, а потом смывала пену под душем, старательно прикрывая ему мордочку от воды, чтобы ни капля не попала в глаза и нос. Это была наша с ним маленькая рутина: он — со всей своей кошачьей обидой и протестом, я — с упрямой заботой.

Зато как только всё заканчивалось и он вырывался на свободу, тут же принимался за самое важное: садился и начинал тщательно вылизывать себя, будто сам себя сушил и приводил в порядок. И в эти минуты он был по-настоящему доволен — чистый, гладкий, будто и не было никакого купания, будто он сам всё решил и сам всё сделал.

Однажды пришлось повозиться с его ушками: я лечила их специальным маслом, выводила клеща, день за днём, терпеливо и аккуратно. И он терпел, не вырывался, будто понимал: это ради него. А когда всё прошло, он снова стал тем самым бойким котом, который знает, чего хочет, и умеет этого добиться.

С лотком у нас тоже была целая история. Вроде бы всё понятно: лоток стоит в туалете, чистый, удобный. Но Петрушка иногда будто забывал правила и выбирал что-то своё. Чаще всего — ванну. Я вздыхала, убирала, снова объясняла ему на нашем с ним языке: «Ну нет, Петрунчик, ванна — для воды, а не для этого». И со временем он всё-таки чаще стал ходить куда положено, хотя пару раз всё равно напоминал, что он тут главный и решает сам.

А уж если в доме появлялась хоть малейшая движуха — будь то мышка, проскочившая по плинтусу, или птичка, стукнувшаяся в окно, — Петрушка тут как тут. Глаза круглые, усы вперёд, хвост трубой: он был готов защищать территорию со всей серьёзностью, будто не домашний кот, а настоящий охотник. Мышку он, конечно, не ловил — скорее пугал своим видом и топотом, а потом долго сидел у того места, будто караулил, не вернётся ли она. А на птичку смотрел с таким удивлением, будто каждый раз заново поражался: «Как это она летает, а я нет?»

И играть он обожал — по-своему, по;кошачьи. То затаится за углом и выскакивает прямо перед ногами — будто мы в прятки играем, и он очень гордится, что я его не заметила. То сорвётся с места и мчится по коридору, а я бегу следом — догонялки по-петрушкиному. А бывало, только я присяду, только соберусь что-то поделать, как он вдруг подлетает и прыгает прямо на спину — мягко, но уверенно, будто говорит: «Хватит сидеть, давай двигаться!» И я смеялась, поворачивалась, а он делал вид, что это не он, что он вообще тут просто мимо проходил.

Но сильнее всего он рвался на балкон. Стоило чуть приоткрыть дверь, как он уже мчался вперёд, будто там, за порогом, его ждёт самое главное приключение. А мы замирали от страха: этаж высокий, перила не такие уж надёжные, а Петрушка — быстрый, порывистый, и если вдруг поскользнётся или решит прыгнуть за птицей… У соседки в доме так кот свалился с окна и разбился насмерть. Эта история жила в памяти, как холодная тень, и каждый раз, когда Петрушка бросался к балкону, сердце сжималось. Приходилось мягко, но твёрдо перехватывать его, закрывать дверь, отвлекать игрушкой или просто брать на руки и прижимать к себе: «Нет, Петрунчик, туда нельзя. Я не могу тебя потерять». И он сначала возмущённо выкручивался, а потом вдруг затихал, обмякал и принимался мурчать, будто соглашался: ладно, сегодня без балкона.

А потом за мной увязался Ризеншнауцер. Он шёл следом, не отставая, будто знал, что я не пройду мимо. Всё началось с одной-единственной сосиски, а закончилось тем, что пёс оказался у меня дома. И это было совсем не как с Петрушкой: в квартире сразу стало шумно, будто в неё ворвался ветер. Ризеншнауцер всё обнюхивал, ходил тяжёлыми шагами, устраивался так, будто это он тут хозяин, и даже смотрел на Петрушку с таким спокойным интересом, от которого Петрушке становилось не по себе.

Петрушка сначала держался в стороне, потом пытался шипеть из-за угла, будто напоминал: «Это мой дом». Но пёс не спорил, не лез, просто жил своей большой, шумной жизнью, и от этого Петрушке становилось ещё тревожнее. И однажды, когда Ризеншнауцер прошёл особенно громко, Петрушка вдруг сорвался с места, метнулся к стенке и взлетел по шкафу наверх — так стремительно, будто за ним гнался сам страх. Он вцепился когтями, подтянулся и устроился высоко на шкафу, почти под потолком, там, где спокойно, где никто его не заденет.

И он просидел на этом шкафу все три дня. Не спускался даже за едой — я ставила миску внизу, звала, уговаривала, а он только смотрел сверху большими насторожёнными глазами и будто говорил: «Пока не надо. Пусть он будет тише». Я всё понимала: для него этот огромный пёс был как гроза, которая пришла и поселилась в коридоре.

Я не сердилась. Вместо этого я искала для Ризеншнауцера новую хозяйку — звонила, писала, показывала фото, рассказывала, какой он славный, просто ему нужен дом побольше, где можно шумно жить и ни перед кем не оправдываться. И на третий день нашлась та, кто сразу сказала: «Да, возьму». Я выдохнула с облегчением: и для пса хорошо, и Петрушка сможет снова спокойно ходить по полу, а не спасаться на шкафу.

Когда за Ризеншнауцером пришли, он радостно вилял хвостом, будто знал: впереди — новые приключения. А Петрушка, услышав, что дверь закрывается, осторожно спустился со шкафа, прошёлся по комнате, проверяя, что всё снова на своих местах, и наконец подошёл к миске. Сел, поел, а потом забрался ко мне на колени и замурчал так, будто говорил: «Теперь всё хорошо. Дом снова наш».

А потом соседка Лариса попросила взять на время отпуска её кота — Серый Кириллчик. Он был осторожный, тихий, всё принюхивался, будто запоминал каждый угол. Петрушка на него поглядывал снисходительно, как взрослый на гостя: «Ну, живи, если надо». И они как-то уместились в одном доме: каждый по-своему, но без ссор, будто понимали, что дом — это место, где хватает места всем.