Небесный мандат, глава 3

Сцена 1


Переход был длинным, похожим на пищевод гигантского червя. Стенки, оплетённые кабелями и шлангами питательного раствора, сжимались и разжимались в такт работе невидимых насосов. Воздух был холодным, стерильным, но в нём улавливались нотки перезрелых фруктов и горького миндаля.
Арендт шла впереди, её белый халат отсвечивал голубым в тусклом аварийном свете. Шлюз открылся беззвучно.
Пространство за ним заставило Лиана замереть на пороге. Это был не зал, а святилище. Высокий, уходящий вверх сумрак, где терялись очертания ферм и коммуникационных узлов. И в этом сумраке, рядами, подобно саркофагам забытых святых или коконам чудовищных насекомых, стояли капсулы.
Они были из матового био-полимера, подсвеченного изнутри мерцающим сине-золотым свечением. В каждой — человеческая фигура, погружённая в амниотическую жидкость цвета тусклого чая. Прядильщики.
Но не это было самым жутким. От затылков, висков, оснований черепов — прямо сквозь кожу и кость — тянулись пучки золотистых нитей. Они светились изнутри собственным светом, и этот свет пульсировал, словно каждая нить жила своей, отдельной жизнью. Они сходились в пучки, тянулись к потолку, соединяясь в паутину коммуникаций.
— Кто это? Смертники? Преступники? —сказанное прозвучало как детский лепет в огромном соборе и Лиан пожалел, что не удержал язык за зубами.
Арендт обернулась. В свете золотистых нитей её лицо казалось вырезанным из старой слоновой кости — резким, бесстрастным, древним.
— Использование принудительного труда — экономически неэффективная модель для задач такого масштаба. Это добровольцы. Контракт «Омега-Пси». Мы отбирали в поясах, на задворках станций. Мета-чувствительных. Шизоидных гениев, не находящих места в социуме. Синестетов, воспринимающих звук как цвет, а боль — как мелодию. Пророков, сожжённых дешёвым спайсом и видевших в галлюцинациях лики иных миров. Они пришли сюда сами. Искали чего-то большего, чем деньги, слава или власть. И мы дали это им. .
— Они слушают?
Он подошел к ближайшей капсуле. Лицо за стеклом было спокойным, почти блаженным. Глаза были открыты, но зрачки закатились, обнажая молочные белки. Уголки губ слегка подрагивали.
— Они не просто уши, Лиан. Это примитивная аналогия. Они — живой демпфер. Буфер между нами и чистым сигналом.
— Сигналом от чего?
— От того, что мы брамфатурным эмбрионом. Это очень молодая и ещё довольно неразвитая брамфатура Энцелада. Она не говорит, а скорее извергает потоки сенсорных данных. Чувство давления ледяной коры. Голод растущего тела. Паника нерождённого сознания, запертого в скорлупе. И это сигнал такой силы и чужеродности, что незащищённый разум будет разорван в клочья за миллисекунды.
Она провела рукой по воздуху, указывая на ряды капсул.
— Они принимают первый, самый жестокий удар. Их изменённая, подготовленная и во многом уже разрушенная психика — идеальный фильтр. Они переводят хаос в нечто, что наш мозг может хотя бы описать. В сновидения. В паттерны энцефалограммы, которые мы можем прочитать, с которыми можем работать.
Лиан смотрел на пульсирующие жилы. Они напоминали корневую систему какого-то адского растения, прорастающего сквозь череп и пьющего сок из мозга. Он почувствовал тошноту.
-Они знали, на какие жертвы им придётся пойти?
Арендт качнула головой.
-Они - добровольцы.
Так. вот оно что. Их не просто использовали. Их превратили в живые инструменты, в переводчиков с языка божественной агонии на язык бинарного кода. Их распадающееся «я» было маслом в шестернях этой чудовищной машины по приручению непостижимого.
— Для чего? Вы хотите поговорить с ним... или с ней?
Арендт то ли усмехнулась, то ли разочарованно скривилась.
— Диалог подразумевает, что вы на равных. Но мы не равны. Мы — дрессировщики. Вся наша работа — это выработка условного рефлекса. Мы посылаем через эту живую сеть, — она кивнул на Прядильщиков, — кодированный стимул. И наблюдаем отклик в коре Энцелада. Сначала отклик был грубым, тотальным — планетарные судороги, разломы на пол-экватора, выбросы гейзеров. Потом мы научились работать тоньше. Теперь мы можем спровоцировать точечный выброс гейзера в заданном квадрате. Вызвать микросейсмику в определённом слое льда. Мы не ведём беседу, Лиан. Мы дрессируем. Мы учим слепого, бессловесного эмбриона на другом конце провода реагировать на наши команды. Он — уникальный, могущественный щенок. А мы — кинологи с карго-контейнером нейростимуляторов и системой поощрений.
— Что будет, когда вы его… разбудите окончательно?
Арендт сняла очки и протёрла линзы краем халата. Без них её глаза показались выцветшими, уставшими.
— Он не проснётся в вашем смысле. Он либо станет инструментом, либо процесс выйдет из-под контроля. Вся моя работа — гарантировать первый вариант. Любой ценой.
Она снова надела очки.
— А они, - она кивнул на капсулы, - эту цену уже платят. И она, поверьте, учтена в смете.


Сцена 2


Кабинет Коваля был техно-склепом, герметичный блок, видимо способный выдержать прямое попадение термоядерного заряда. На сером арт-бетоне — схемы тоннелей, карты динамических напряжений ледяной коры, стопки каракулей на этикетках, сломанные датчики, стоящие, как трофеи. И массивный человек, казалось сваренный из стальных тросов, идеально вписывался в эту обстановку. Он словно был частью всего этого. И он не поднял головы, когда Лиан вошёл.
— Ну что, Арендт показала тебе инкубатор, где наши несушки высиживают космического цыплёнка?
Лиан промолчал, соблюдая паузу. Инспектор ждал, когда хозяин кабинета признает его присутствие. Правило НКЭ.
Коваль наконец оторвался от экрана. Его глаза были колючими, как железная стружка, падающая с токарного стакна, в них не было ни капли рефлексии, ничего того, что выдает в человеке - человека.
— Проходите, инспектор. Вы не просто гость на Энцеладе, вы тут с особой миссией, причём двойного назначения. Я прав?
-Почти.
-Оно и понятно. История человечества - история расколов, отчуждения, борьбы между самыми близкими людьми. Как там было сказано - и враги человеку домашние его? Не находите, что это идеально подходит к тому, что происходит сейчас внутри любой корпорации?
-Я просто делаю свою работу, как и вы - свою.
-Ладно, ладно, не будем обсуждать дела большого начальства. Я не люблю всяких экивоков, поэтому скажу прямо.  Мне без разницы, что там внизу, важно что это может стать нашим оружием. Дубина против СОЛЯР и Масатеки, чтобы те, наконец, начали уважать наши границы. Ты же в курсе, что Венеру мы уже списали в убыток? Там теперь царство насекомых и пси-кошмаров. Здесь — наш ответ.
Он тяжело поднялся, подошёл к схеме станции.
— Моя задача проста. Чтобы эта консервная банка, — он с силой хлопнул ладонью по обшивке, — не сложилась пополам от первого же чиха того, кому они чешут в носу. Да и мои работяги не такие послушные, как спящие ангелочки Арендт.
— Но ваши — добровольцы, — рискнул Лиан.
Коваль даже слегка оживился.
— Разве? Это тебе какая птичка на ухо напела? Контракт «Омега-Пси» — это не найм. Мы отбираем тех, кто иначе сгорел бы в Поясе за год. Даём смысл. Они платят за него рассудком. Всё честно. А мои ребята платят нервами и лёгкими. Тоже честно. Разница лишь в валюте.
Лиан вышел, оставив его одного в гудящем склепе. Давление вокруг казалось теперь иным. Это было давление правды, тяжёлой и простой: они сидели на бомбе, а те, кто должен был её обезвреживать, спорили, кому достанется детонатор.



Сцена 3


Сон не шёл. Лиан лежал, ощущая, как титановая обшивка койки передаёт в позвоночник вибрацию станции. Но сегодня это был не ровный гул. Это был стук. Глухой, мерный, как удары гигантского сердца. Тум. Тум. Тум. Из-под всех палуб, из самого льда.
Он зажмурился. Просто насосы в шахте G-7.
И тогда он услышал песню.
Сначала как зуд в зубах. Потом как давление в висках. И лишь потом — звук. Это был шум океанских глубин, пропущенный через синтезатор, сломанный и собранный заново сумасшедшим гением. В нём был скрежет льда, стоны, шелест несуществующего песка. Колыбельная. Она проникала сквозь титан как радиация через бумагу. Он вжал голову в подушку, но звук был внутри.
И вдруг — голоса. Обрывки мыслей, вырванные из спящих мозгов и вплетённые в симфонию. Чей-то панический шепот, тревожные мысли, скука, усталость. И другие. Грязные, тёплые, липкие: обрывки снов, наркотический бред, ледяная логика Арендт.
И за всем этим — тихий, непрекращающийся стон.
Лиан понял. Эмбрион в льду как губка, впитывал психический смог всей станции. Весь этот коктейль из страха, алчности, отчаяния, похоти, любопытства. Все ядовитые отходы душ, просачивающиеся в лёд через золотистые нити Прядильщиков. Он не понимал их. Он лишь чувствовал яд, чужеродную инъекцию в свой спокойный сон.
И он возвращал. Смешивал страх инженера с похотливым сном техника, приправлял холодной логикой Арендт и отсылал обратно. Каждый делился, чем богат. Люди-лилипуты покалывали иголками спящего Гулливера, а он, ворочаясь, давил их, не осознавая.
Лиану вспомнились слова Каспера о судорогах. Теперь он знал их природу. Катаклизмы на Энцеладе — не «буйный нрав спутника». Это конвульсии ребёнка, которого будят болезненными уколами. И за этим следует толчок глубоко в коре, обвал в шахте G-7, разрыв труб на Уровне 1. Те, кто там, внизу, не знали истинных причин непрерывных происшествий. Они просто гибли, списывая всё на адские условия Энцелада.
И сквозь этот кошмар он различил кое-что ещё. Другую колыбельную. Она доносилась не из льда, а извне, из чёрной пустоты за иллюминатором. Глубокий, невыразимый утробный гул со стороны Сатурна. Словно мать-брамфатура пыталась успокоить своё страдающее чадо, заглушить боль, которую причиняли люди.
Лиан открыл глаза. В каюте было тихо. Стук прекратился. Но вкус меди и сладкой гнили на языке остался. И ещё кое-что — твёрдое, холодное решение.
Он слышит нас, — подумал Лиан, вставая. Руки не дрожали. Он болен нашим безумием. Арендт лечит его электрошоком. Коваль — подавляет симптомы, чтобы система не развалилась. Оба ведут его к гибели. И моя миссия — не выбрать сторону. Моя миссия — найти третий путь, пока этот спящий гигант не раздавил нас всех, просто пытаясь почесаться.