Глава 8 Реквием по надгробию, или Новая надежда дл

Любавинские истории. Воздушный вояж «Зинаиды Ивановны». Книга вторая.
Глава 8   Реквием по надгробию, или Новая надежда для зятя


Мечтами жив об избавлении
Тиранства тёщиного зять,
Все мысли в этом направлении —
Тут верный курс бы зятю взять.

В жизни Петьки Рогова за прошедшие месяцы мало что изменилось. Его «любимая» тёща, женщина с выдающимся темпераментом и весьма сомнительным очарованием, продолжала своё излюбленное, почти сакральное действо — методичное выскабливание Петькиного мозгового вещества чайной ложечкой. Она доколупывалась решительно до всего, с упоением выискивая в зяте всевозможные изъяны, едко высмеивая его привычки, вкусы, манеру одеваться и даже, прости, Господи, его «креативную причёску». Петька, надо сказать, в последнее время взял моду брить виски наголо, в то время как на макушке у него гордо вздымался целый ворох непокорных, веселых кудряшек.

Мы полагаем, что нелишним будет напомнить вам, глубокоуважаемый читатель, что Петькина тёща была непревзойдённым мастером драмы, но к искусным виртуозам притворного обожания её отнести было решительно невозможно. Ту или иную роль она выбирала, исходя исключительно из сиюминутного настроения или состава окружавшей её «публики».

Её громоподобный голос, более смахивавший на мужской трубный глас, заставлял вздрагивать не только Петьку с Настей, но, кажется, и саму мебель, когда она внезапно, ни с того ни с сего, начинала голосить — то по какому-то поводу, а чаще и вовсе без оного.

На досуге она обожала обсуждать зятя с подобными себе кумушками. Перемывала его косточки до состояния идеальной, белоснежной чистоты. Съехать молодым было некуда. Вот и коротали они дни под одним кровом — с малышом и тёщей. В её, в общем-то, просторном даже по деревенским меркам доме.

Как-то раз Петька поставил на заставку телефона отфотошопленную фотографию своей жены Насти. Обрабатывал снимок лично, со всей мужней любовью и трепетом, старательно выглаживая каждую морщинку, каждую тень, стремясь даровать своей любимой супруге образ, достойный богини.

И вот однажды раздался звонок от самой Насти. Петька как раз был дома, а также и его тёща, Зинаида Ивановна, чьё любопытство, как известно, могло бы посоперничать с любопытством космического зонда. Телефон, словно на грех, остался лежать на кухонном столе, прямо на всеобщем обозрении. Зинаида Ивановна, моментально оживившись, чуть ли не бегом метнулась к столу, горя желанием засунуть свой любопытный нос в зятевы телефонные дела. А на экране как раз сияла та самая, до неузнаваемости очаровательная, фотография супруги.

— Это что ещё за баба тебе названивает?.. — не выдержала тёща, впившись взглядом в сияющий лик незнакомки.

Петька в первые секунды искренне не понял подвоха и лишь недоуменно моргнул.

— Ну-ка!.. — Зинаида Ивановна угрожающе насупила свои густые, как у Будённого, брови и надвинулась на него всей своей внушительной сотней килограммов, затмевая собой даже солнечный свет из окна. — Что это за кукушка у тебя на заставке?

— Да это ж дочь ваша, Зинаида Ивановна! — выдохнул Петька, хватая аппарат и машинально принимая вызов. — Привет, Настёна… — ласково прошептал он и, метнув в сторону тёщи укоризненный взгляд, удалился в их с Настей комнату.

Он даже почему-то не удивился, что мать родную дочь не признала.

Много ещё странностей таила в себе эта загадочная женская натура, которая то ли в наказание, то ли для полноты познания дзэна была послана на его кучерявую и в общем-то совсем неглупую голову.

А тут на днях Зинаида Ивановна начала чудить, и чудить она стала как-то совсем не по-детски. Петька с Настей даже подумали было, что пора вызывать участкового врача-психиатра. А началось всё с того, что она по ночам стала свет везде включать, к входным дверям бегать и с кем-то там шёпотом разговаривать.

Настя выходила к ней, спрашивала, с кем это она шепчется, на что бледная, как сама смерть, Зинаида Ивановна только глаза свои пучила и молча шла на кухню. Там, вдали от посторонних глаз, она втихаря наливала себе стопку самогоночки — эдакий антистресс в жидкой форме. После чего Петька с Настей часами слушали её звонкий храп, похожий на симфонию ада, доносящийся из соседней комнаты.

По утрам теперь она вставала позже обычного, мрачная и задумчивая. Ходила и бубнила себе что-то под нос и истово крестилась, проходя мимо большого старого зеркала.

К вечеру третьего дня, признаемся честно, у домашних лопнуло всякое терпение, да и сама Зинаида Ивановна, прямо скажем, чего-то расчувствовалась. Её обычная самовлюблённость, способная затмить величием само солнце, куда-то внезапно испарилась. Потоки непрерывной критики, обычно льющиеся на головы домочадцев (особенно на голову «любимого» зятя, о, да!) с упорством неисправного крана, внезапно иссякли.

И когда домашние собрались за ужином, произошло нечто невиданное. Случилось событие, достойное семейных хроник. Зинаида Ивановна — обычно холодная, непроницаемая — вдруг вся заполыхала эмоциями.

Она подошла к зятю и, словно внезапно вспомнив о своей, как оказалось, глубокой любви к нему, нежно утопила свою пухлую пятерню в его кудряшках на макушке и с материнской, чуть ли не бабушкиной, любовью потрепала их. Затем, схватив его голову (ту самую, по которой было изломано столько копий и из-за которой он по милости тёщи оказался в каталажке) обеими руками, она с чувством и смаком, прежде никак не присущими ей, звонко чмокнула его в самую макушку.

От этого звука, отдававшегося в черепной коробке, у Петьки зазвенело в ушах, словно в звоннице.

Сказать, что у Петьки после этого отвисла челюсть, — ничего не сказать. Но это была лишь прелюдия.

Следом она подошла к дочери и жадно расцеловала её в обе щёки. Настя, застигнутая врасплох, тут же уловила тонкий, но отчётливый шлейф перегара, исходящий от маман, которая внезапно превратилась в само воплощение любвеобильности. Она изумлённо переглянулась с мужем. Оба, мягко скажем, были ошеломлены.

Но и это было далеко не апофеозом. Та же участь постигла их двухгодовалую дочь Машеньку, сидящую в специальном детском стульчике, — ей досталось больше всех. Её нещадно зацеловывали с ног до головы, сопровождая действо громкими, почти пугающими причмокиваниями, похрюкиваниями и тем самым довольным мычанием, которое взрослые издают, предаваясь безудержному обожанию малолетних чад. Дитя визжало от восторга. Оно такой свою бабушку ещё никогда не видело.

Петька с Настёной так и обмерли. Не иначе у маман на старости лет с головой что-то приключилось. Откуда взялось вдруг столько нежностей?

Ответ, к удивлению, не заставил себя ждать. Настя, не выдержав этой экстравагантной атаки, наконец спросила:

— Мама, что происходит?..

Торжественно выдержав паузу, достойную оперной дивы, Зинаида Ивановна с непередаваемым трагизмом в басистом голосе вывалила следующее на головы домочадцев:

— Не хотела вам говорить, детки… но, видимо, я скоро помру…

Петька поперхнулся чаем. Из него вырвался было восторженный, ликующий смешок, но, вовремя взяв себя в руки, он соорудил на лице подобающее скорбное выражение и с видом заправского следователя спросил:

— А с чего вы это взяли, Зинаида Ивановна?

— Я, знаете ли, никому не хотела говорить, — доверительно зашептала она, наклоняясь над столом, будто вокруг кишели шпионы. — Но вам-то я скажу… Только не подумайте, что ваша мама… того… крышей поехала, — таинственно добавила она, понизив голос до шепота заговорщика.

— Что вы, Зинаида Ивановна! — воскликнул Петька, едва сдерживая неукротимое желание расхохотаться. — Мы же знаем, вы всегда были в здравом уме и твёрдой памяти!
В это мгновение у него в голове яркой вспышкой высветилась крамольная мысль: «А если у неё «крыша» поехала только сейчас, то какого же черта там было раньше-то?»

— Нет, мамуль, ты что?! — встревоженно произнесла Настя, впервые наблюдая за таким поведением матери. — Выкладывай наконец, что происходит?

— Не думала я, дети, что такое бывает… Люди рассказывают всякое, а я всегда думала — брехня! Ну не бывает такого!

— Да чего не бывает-то?! — уже в унисон, в нетерпении вскричали дети, подпрыгнув на стульях.

Зинаида Ивановна посмотрела на них, и в её глазах отразился немой, древний ужас. Губы её задрожали, и Петька с Настей одновременно почувствовали, что их драгоценная маман столкнулась с чем-то настолько невероятным, что даже её несокрушимый характер дал трещину.

— Ко мне Петенька по ночам стал приходить… — выдохнула она, и голос застрял в горле.

— Кто? Я?! — изумленно воскликнул Петька.

— Петька?.. — в один голос вслед за мужем вскричала Настя.

— Да ну вас! Мой Петенька, папка твой… — с досадой отмахнулась от них Зинаида Ивановна.

— О, Боже!!! — Настя в ужасе прижала сжатые кулачки к лицу.

Петьку будто током ударило, и челюсть его снова беспомощно отвисла.

— То есть как это — приходит?.. — пробормотал он, уставившись на «любимую» тёщу с выражением вселенского недоумения, будто видел её впервые. — Он же помер, лет двадцать как!..

— Так в том-то и дело! Сначала во сне пришёл… а потом, представьте, в зеркале в прихожей появился… — произнесла Зинаида Ивановна дрожащим голосом.

— Как в зеркале?.. — недоверчиво переспросил Петька.

— Ну, позапрошлой ночью он мне приснился… Могила его на кладбище, значит: плита, такая, знаете, солидная, вдруг проваливается куда-то в бездну, чернющую такую, бездонную… — Зинаида Ивановна всей пятернёй шмякнула себя в грудь, и её крохотные глазки вылезли из орбит, словно два перезрелых крыжовника, наглядно демонстрируя весь ужас ночного кошмара.

— Потом вижу, — продолжила она полушёпотом, — Петенька оттуда руку ко мне тянет и говорит, держи, мол… А его самого туда так и тянет, так и тянет… И тут он мне, значит, жестом показывает: «Пойдём со мною, Зина…» А я его во сне спрашиваю: «Куда пойдём, Петенька?..» А он мне: «У меня своя квартира есть, тебе там хорошо будет…»

Настя испуганно ахнула. Глаза её расширились до размеров блюдец, готовых вот-вот выпасть из орбит и разбиться вдребезги.

— А ты чего ему ответила? — спросила она, затаив дыхание.

— А я ему и говорю, мол, я одна уже попривыкла, дочка вон замужем за недотёпой и внучка у меня, и дом, и огород, хозяйство какое-никакое… Куда я пойду?..
На мгновение в кухне зависла пауза.

— Ой, мамочки! — в ужасе всплеснула руками Настя. — Это ж папа тебя с собой позвал, получается! А ты, получается, отказалась. А вот если бы ты за ним пошла, то тогда… говорят!..

И, многозначительно замолчав, она дала этой страшной догадке повиснуть в воздухе.
— Да подожди ты, — вдруг вернулась к своей обычной манере Зинаида Ивановна, — ты дальше послушай… Проснулась я, значит, слава Богу, от этого кошмара. Чувствую — всё во рту пересохло. Прямо пустыня Сахара какая-то! Дай, думаю, пойду водички испью.

Иду я через прихожую на кухню, прохожу мимо нашего зеркала — и вдруг вижу — на тебе!.. Стоит там кто-то! Пригляделась, а там ОН — как живой! Только одет не в ту одежду, в которой мы его хоронили, а в какой-то совершенно другой. Стоит, смотрит на меня и руки ко мне тянет…

Зинаида Ивановна, не на шутку разволновавшись, пустила слезу и тут же утёрла её концом полотенца и продолжила дрожащим голосом:

— Я как шарахнусь от него — и бегом, давай свет зажигать везде! Глядь в зеркало — а там, окромя моей перепуганной физиономии, никого и нету… Походила я, походила, притомилась, плюнула — да спать пошла.

А потом под утро слышу — в двери на улице стучатся… Да так громко, хоть святых выноси! Я думала, что вы выйдете, да спросите, кого там нелёгкая принесла в такую рань. Но слышу — вы дрыхнете, как сурки, и ничегошеньки не слышите. Пришлось самой вставать.

Подхожу, я значит, к дверям, и тут меня оторопь как взяла… Холодом от них как повеяло! Но я всё равно думаю: дай спрошу, кто там. Спрашиваю, а в ответ слышу: «Зиночка, это ж я, Петька твой, открывай…» — он так всегда говорил, когда без ключей под дверьми оказывался.

Зинаида Ивановна громко высморкалась в полотенце и продолжила:

— А я ему отвечаю: «Иди туда, откуда пришёл!»

А он мне: «Хорошо, тогда ты сама приходи ко мне…»

И всё… С тех пор каждую ночь стук в дверях слышу. Хожу и прогоняю его обратно. Вот так как-то…

Глубокая, как Марианская впадина, тишина повисла в комнате. Петька, будучи человеком, склонным к философским размышлениям, задумался глубже всех, окончательно позабыв про остывающий ужин.

Эту паузу нарушила Настя:

— Мама, а ты ведь давно на его могилке не была. Может, он тебя зовёт, чтобы ты пришла, посмотреть, прибрать? А может, случилось там что-нибудь нехорошее. Мы-то были только на родительскую субботу, а это уж почти полгода как.

— Да… вполне может быть… — задумалась Зинаида Ивановна. — Действительно, я у него давненько не была. Вы съездите, как обычно, порядок наведёте, а я и спокойна… Надо бы мне самой туда наведаться, посмотреть на всё хозяйским глазом да с Петей поговорить. Завтра же на могилку к папке поедем, слышь, Петька?

— Да слышу я, слышу, — с покорностью обречённого пробормотал Петька.

Он мысленным взором окинул весь завтрашний день, проведённый с «любимой» тёщей на кладбище, и ему отчаянно захотелось самому «упокоиться с миром». Но увы, никаких предпосылок к преждевременному уходу из этой жизни сегодня не предвиделось. Оставалось стойко и со смирением принять свою участь. Впрочем, как и всегда.

Тёща же, как ни в чём небывало, со здоровым аппетитом налегла на жареную картошку с курицей, закидывая в рот ложку за ложкой. И тут её, совершенно некстати, подловило непреодолимое желание чихнуть.

Как она ни сдерживалась, прикрываясь ладошкой, фонтан картофельных брызг щедро оросил всех домочадцев и, само собой, стол. Петька с видом мученика стряхнул с рубашки остатки этого «дождя»:

— Будьте здоровы, Зинаида Ивановна! — пробормотал он сквозь зубы с лёгкой досадой.

— Ой, не смеши меня, зятёк, а то я ещё и подавлюсь! — рявкнула вместо благодарности Зинаида Ивановна, вытирая рот полотенцем.

Её внезапная любвеобильность испарилась в один миг, уступив место привычной суровой реальности.

На следующее утро Петька, забросив все свои заказы (а надо сказать вам, уважаемый читатель, был он высококлассным, можно даже сказать – виртуозным, мастером по вытачиванию из липы всяческой деревянной снеди — от матрёшек до посуды), повёз тёщу на кладбище.

Выехали на главную дорогу — а там пост ДПС, всех тормозят. Петька сует документы. Гаишник спрашивает:

— А пассажир почему не пристёгнут?

— Да я это… тёща моя… — начал Петька и осёкся: при самой тёще о ней лучше не распространяться.

Гаишник скривился, будто слово «тёща» вызвало у него аллергию, и молча вернул документы:

— Счастливого пути…

Петька удивлённо пробормотал «спасибо», не веря своему везению.

Зинаида Ивановна всю дорогу молчала, лишь сопела и сверкала глазами. Ремнём она принципиально не пристёгивалась: по её убеждению, ремень был слишком узок для её величественной груди и безжалостно её сдавливал.

На кладбище, ещё на подступах к месту упокоения безвременно ушедшего супруга, Зинаида Ивановна почувствовала неладное. Территория, знакомая до последнего кустика, подозрительно пустовала. Откуда-то издалека, толком ничего не разглядев, она не досчиталась мраморного надгробия!

Зинаида Ивановна сорвалась с места, сотрясая воздух и землю своим внушительным, но удивительно крепко сбитым телом, и понеслась, издавая на бегу нечто похожее на иерихонский трубный глас, взывающий к неминуемой каре всех и вся, причастных к такому безобразию.

Зинаида Ивановна добежала до оградки и вцепилась в неё. О! Она испытала подлинный шок. На могилке и впрямь не было надгробной плиты!

Над территорией кладбища и его окрестностями вновь вознёсся её глас, на сей раз ещё более оглушительной, апокалиптической силы.

Всё, что там было, — вазоны, скамеечка, искусственные венки — валялось в диком беспорядке, словно после нашествия варваров. А в изголовье могилы зияла зловещая дыра, откуда, судя по всему, было выдернуто с корнем то самое мраморное надгробие…

Но деятельная, кипучая натура не позволила ей устоять на месте. Она рванула по центральной дорожке, оглушительно вопия во всё горло:

— Украли!.. Ироды!.. Украли!..

Петька едва поспевал за ней следом.

Из недр тихого и умиротворённого места вечного упокоения усопших потихоньку, словно призраки на зов живой души, стали один за другим появляться посетители. С изумлённым любопытством взирали они на мечущуюся по кладбищу истерящую даму в теле.

— Подождите, подождите, уважаемая… — раздался бархатный баритон у неё за спиной. — У вас тоже надгробие украли?..

Зинаида Ивановна резко обернулась и на мгновение замерла, окинув с ног до головы оценивающим взглядом статного незнакомца. И тут искусство кокетства, дремавшее в ней десятилетиями, мгновенно проснулось. Обнаружив в голосе томные, более женственные нотки и сменив грозную маску на выражение заинтересованной светской дамы, она изрекла:

— Простите, с кем имею дело?..

Петька обомлел. Тёщу будто подменили! Вот это поворот! «Простите?..», «С кем имею дело?..» — в его голове вертелись обрывки этих неестественно вежливых фраз в её исполнении.

«Это что-то новенькое», — изумлённо пробормотал он себе под нос.

Статный мужчина, откашлявшись для солидности, грациозно приподнял шляпу и с лёгким, уверенным поклоном представился:

— Пётр Семёнович… Подполковник в отставке. А вас… позвольте?

У Зинаиды Ивановны как будто переключили невидимый тумблер. Она мгновенно преобразилась. Вся подтянулась, приосанилась, вся задышала своею мощною грудью. Протянула свою пухлую ручку ладошкой вниз — явно ожидая не рукопожатия, а церемонного поцелуя, и, горделиво приподняв двойной подбородок, изрекла бархатным грудным контральто:

— Зинаида Ивановна…

Подполковник, игриво передёрнув пышными бровями, стрельнул в неё восхищённым взглядом и довольно хмыкнул. А у Зинаиды Ивановны от этого выстрела и этих брутальных бровей в груди случился жгучий пожар, и бедное сердечко взволнованно затрепыхалось, сбиваясь с привычного ритма.

— Очень приятно… — протянул подполковник, словно мартовский кот, и галантно подставил локоть. — Позвольте?..

Зинаида Ивановна не растерялась. В ответ она стрельнула в незнакомца таким пламенным взором, от которого легко мог бы вспыхнуть вокруг сухой бурьян. Подполковник с выражением крутанул свой пышный ус, и неспешно, в унисон, они двинулись по дорожке по направлению к кладбищенской сторожке. Сторожа, да и весь народ в целом, с присущей им мрачноватой иронией величали сие заведение «живым уголком».

— Дело в том, уважаемая Зинаида Ивановна, — учтиво склонил он голову в сторону спутницы, — что у меня тоже кое-что пропало с могилы моей усопшей супруги.

— Да что вы!.. — Зинаида Ивановна округлила глаза и по старой привычке шлёпнула себя пятернёй в грудь и тут же осеклась.

Петька молча плелся позади, наблюдая за стремительно разворачивающейся драмой и диву давался — тёща его вся подобралась, постройнела и прямо-таки расцвела на глазах. Словно лебедь, хоть и изрядно упитанный, плыла она теперь рядышком с подполковником. «Вот бы Настёна это увидела!..» — промелькнуло в Петькиной голове.

— Я намерен написать заявление в полицию в связи с таким безобразием! Вы согласны со мной?

Мадам отвесила важный поклон головой в ответ.

— И вам, уважаемая Зинаида Ивановна, я настоятельно рекомендую заняться тем же безотлагательно. — Тут он затоптался на месте. — Я лишь на мгновение к сторожу — и мы с вами сразу отправимся в участок, писать заявление. Так что ожидайте меня здесь и, прошу вас, никуда не уходите.

Она стремительно кивнула, не проронив ни слова. И тут же с изумлением обнаружила, что ею командуют самым бесцеремонным образом. Но что было ещё удивительнее — ей это не просто нравилось. Она была безмерно, до головокружения, рада.

И вот она уже стоит, втянув живот изо всех сил и затаив дыхание, с непоколебимой решимостью думая: «Пора бы за себя взяться, а то совсем уж я распустилась!». Между тем, подполковника след простыл в недрах «живого уголка».

Петька, пребывая в лёгком недоумении, плюхнулся на ближайшую скамейку, не отрывая любопытного взгляда от столь внезапно преобразившейся тёщи. Та, нечаянно наткнувшись на его взгляд, изобразила самую очаровательную улыбку, на какую только была способна в адрес зятя.

Петька, поражённый до глубины души метаморфозами, происходившими с тёщею, пребывал в философской прострации. Он размышлял о причудливых зигзагах судьбы и о том, как изменчива порой бывает самая что ни на есть «непоколебимая» женская натура.

Выйдя из сторожки, подполковник браво покрутил правый ус и с рыцарским видом обратился к Зинаиде Ивановне:

— Зинаида Ивановна, я весь к вашим услугам! Поедемте сию же минуту в участок, изложим им всю эту вакханалию в письменном виде. А я вас с удовольствием подвезу на своём железном коне, — с лёгким театральным жестом он махнул рукой в сторону старой, но гордой «Волги» цвета мурманской ночи.

— Да, конечно… — с готовностью согласилась было Зинаида Ивановна, но тут же спохватилась, забив тревогу ресницами. — Ой, неудобно как-то…

— Ну что вы! Какое там неудобство?! — воскликнул подполковник. — Я всё равно туда еду, а мы, так сказать, вместе с вами… широким фронтом! Смотрите, сразу два вопиющих случая вандализма! Быстрее искать начнут, сторож вон говорит, не в первый раз уже… Да не переживайте, я вас потом домой доставлю в лучшем виде!

— Петенька… — обратилась она к зятю с видом «лебедя», пристукнутого пыльным мешком.

«Петенька???» — услышанное произвело на Петьку эффект разорвавшейся бомбы. С трудом удержав стремительно падающую челюсть, он потрясённо округлил глаза. Не отрывая взгляда от «любимой» тёщи, он подумал про себя: «Прямо-таки день открытий чудных!..»

— Ха! Тёзка! — энергично прервал его размышления Пётр Семёнович, с порывистой горячностью протягивая руку для приветствия. — Будем знакомы, Пётр Семёнович!

— Петьк… то есть, Пётр, — кивая головой, старательно представился Петька.

— Сын ваш, Зинаида Ивановна? — с неподдельным любопытством осведомился Пётр Семёнович.

— Ага… нет, не родной… Нет!.. То есть муж… муж дочери моей, Насти… Зять, то есть. — Наконец вспомнила своё самое нелюбимое слово Зинаида Ивановна.

— Ух ты! Это ж, поди, и внуки уж есть?!

— Да, внученька, Машенька… — прошептала она с небывалой нежностью.

— Какое счастье! Дети, внуки!.. А мне вот так не повезло. Один, как перст, на этом свете!.. Ладно, не будем о грустном! Вся жизнь, как говорится, ещё впереди… — весело рассмеялся Пётр Семёнович и жестом, достойным комдива на параде, пригласил Зинаиду Ивановну пройти к машине.

— Петенька, — не унималась зарозовевшаяся Зинаида Ивановна, — ты там на могилке прибери немного и домой поезжай. А мы… мы в полицию пока наведаемся, — многозначительно кивнула она в сторону подполковника в отставке.

Петька проводил их недоуменным взглядом, молча кивнул и побрёл обратно к могилке своего несостоявшегося тестя, Селиванова Петра Даниловича.

«Эх, — размышлял он на ходу, — будь жив Пётр Данилович, может, и тёща стала бы человеком. Глядь, как она перед этим подполковником расцвела! Прямо Фрекен Бок перед Карлсоном. А он как на неё смотрит! Глядишь, у них роман и закрутится...»
Петька присел на корточки перед могильным холмиком и принялся машинально выдёргивать разросшиеся сорняки, а сам всё крутил и крутил в голове сладкую, почти запретную мысль.

Воображение, подогретое осенним солнцем и неожиданной сценой у «живого уголка», понесло его в такие дали, откуда возвращаться уже не хотелось.

Он представил себе жизнь без Зинаиды Ивановны. Не просто жизнь — а благодать. Тишина. Идиллия. Такая, знаете, когда утром не слышишь из кухни её коронное «Опять я за всех обо всём должна думать!», а вместо этого — только чайник свистит приветливо да Настёна воркует, возясь с завтраком.

«Тогда-то мы с Настёной, наконец, вздохнём свободно! — мечтательно выдохнул Петька, вырывая особенно живучий корень. — Сами себе хозяева. Хочешь — пельмени на завтрак жарь, хочешь — телек до утра смотри. И никто не постучит в стенку кулаком...»

Он даже зажмурился от сладости представляемой им картинки. В его воображении Зинаида Ивановна превращалась в нечто далёкое и почти фантастическое — вроде кометы Галлея: пролетает раз в жизни, и то где-то вдалеке.

Прибыв в родные пенаты без матушки супруги, Петька, непревзойдённый мастер остроумия, не преминул подшутить над ненаглядной половинкой. С видом шекспировского трагика он поведал о таинственной пропаже «любимой» тёщи. Мол, в органах был, заявление писал — и вот уже на её поиски выехал лично следователь, да не на чём-нибудь, а на чёрной «Волге»! Только что от ворот отчалил.

Настя округлила глаза, но, зная своего мужа — заядлого шутника и приколиста, — на всякий случай ему не поверила.

— Да ну тебя, прикалываешься, как всегда, — отмахнулась она, продолжая накрывать на стол.

— Да я говорю тебе… — начал было Петька, но был моментально прерван.

— Иди лучше руки мой. Там, на кладбище-то, всё в порядке? — тут же спросила она, стоя наготове с поварёшкой над кастрюлей.

— Там, Настёна, диверсия настоящая! — Петька, мастерски интригуя, жаждал наконец-то приковать к себе внимание супруги. Но та, словно пчёлка, всё кружила по кухне, абсолютно игнорируя его словесные загогулины. — Мы приехали, а там от могилы — ничегошеньки не осталось! Памятника нет!..

Настя озадаченно взглянула на мужа и замерла у стола с салфеткой в руке.

— А на его месте — дыра огромная, прямиком в преисподнюю! — смачно изобразил он двумя руками безразмерные габариты пропасти и, довольный произведённым эффектом, заключил: — Туда-то тёщу мою ненаглядную и затя-нуло… — и Петька довольно захихикал.

— Вот дурень-то! Ты чего брешешь?! — возмутилась Настя, но остановить мужа было уже нереально.

— Да не брешу я! Маман твою, говорю, засосала опасная трясина…

«???» — будто бы написали её вздёрнувшиеся брови.

— «Любоффь с первого взгляда» называется… — Продекламировав это, Петька скорчил идиотскую гримасу, достойную героя самой пафосной мелодрамы, и с наслаждением принялся уплетать горячий суп. Настя же смотрела на него, как на блаженного.
Тут к дому, прямо кстати, подкатила и чёрная «Волга».

— Вот видишь, я же говорю тебе, подполковник сам лично её ищет… это его машина… — и, увидев в окно выходящую из машины распираемую от счастья тёщу, оживлённо продолжил, — О! Ёлки-палки, нашлася уже… — и тихонько добавил себе под нос, — Не мог несколько дней «поискать».

Настя, уставившись в окно на собственную мать, была потрясена до глубины души. Эти жеманно-кокетливые манеры, проявившиеся у Зинаиды Ивановны, кажется, впервые за всю её сознательную жизнь! С немым вопросом она перенесла взгляд на жующего мужа.

— Я ж говорю тебе — любоффь! С первого взгляда! Глядишь, уведёт нашу маман к себе в подполковничью берлогу, и всё!..

Оба они наблюдали за тем, как на прощание Зинаида Ивановна и Пётр Семёнович застенчиво переминались с ноги на ногу, будто подростки. Подумали об одном и том же и, поймав взгляд друг друга, в один голос выдохнули:

— Да хоть бы!..
На этот раз ночь прошла удивительно спокойно. Зинаида Ивановна спала сном младенца, и никто её больше не беспокоил. Утром, счастливая и выспавшаяся, она порхала по кухне, напевая себе под нос какую-то беспечную песенку.

— А Пётр Семёнович, между прочим, пригласил меня сегодня в рэстора-ан!.. — пропела она тоном императрицы, объявляющей о начале бального сезона.

— Ого!.. — Настя с Петькой синхронно изобразили на лицах маску изумления.

— Да-да! Вот вам и «ого»! Что ж я, по-вашему, и в ресторан сходить не могу… с мужчиной…

— Мамочка, да мы только «за»! — проворковала Настя. — Если у вас с Петром Семёновичем всё получится — это же замечательно! Мужчина солидный! Офицер...

— Ой, брешут и не краснеют… Чувствую, я тут лишняя! Хотят поскорее от меня избавиться? Фу-у-у, какая наивность! — И она с вызовом показала всем кукиш. — В рэсторан схожу, и не более того!

Казалось, Зинаида Ивановна снова включила свою прежнюю, боевую версию.
— А что плохого в том, чтобы на старости лет найти свою половинку?! — Петька произнёс это и тут же мысленно посыпал свою голову пеплом.

— На старости?!! — Мгновенно вскипела та. — Где ты тут старуху видишь?!! Олух!.. Нет, надо же! Обязательно надо настроение с утра спортить порядочной женщине! — Зинаида Ивановна разошлась, словно буря в стакане.

— Мама, успокойся, пожалуйста, Петя просто образно выразился, — попыталась было вставить Настя.

— Образно?! Ха… Конечно, образно! — парировала мать, запуская в ход тяжёлую артиллерию эмоций. — Значит, так: дом вам оставить, а самой — в чужой дом, на чужую кровать, к чужому унитазу! Лишь бы вам тут всем хорошо было…

Мастерски изображая из себя жертву, она достигла пика драматизма.

Петька тут же живо представил эту картину: сиротливо сидит его «любимая тёща» на одиноком унитазе, погружённая в глубокую задумчивость посреди казённых и неуютных стен. И от чего-то ему от этой картины стало так приятно на душе.

— Мамочка, тебе пока никто не предлагал перебираться на чужой унитаз! — начала было раздражаться Настя, чувствуя, как лопается её терпение.

— Вооот! — затянула она, начиная свой коронный номер. — Фигушки вам!.. А то из дому они меня тут гонют! Ишь, молодёжь!.. Не дождётесь!.. — Буквально рявкнула она на последнем слове.

Весь день Петька в своей мастерской ломал голову над одной проблемой: как бы побыстрее пристроить тёщину личную жизнь в надёжные руки. Такой шанс выпадает раз в жизни! Но, как известно, тёща — существо капризное и взбалмошное. Может упереться рогом и просто из вредности отказаться от собственного счастья.

Вечером, ровно в назначенный час, к их дому подкатила начищенная до зеркального блеска чёрная «Волга». Из неё с огромным букетом и маленьким, но интригующе ярким свёртком в руках возник Пётр Семёнович. Он бодро вошёл в прихожую, одарив всех присутствующих генеральским кивком.

Тут же, словно по мановению волшебной палочки, из дверей своей спальни выплыла Зинаида Ивановна. На удивление, она была более чем хороша: посвежевшая, с безупречной укладкой, макияжем и алыми ногтями, идеально совпадавшими с цветом помады.

Пётр Семёнович, ослеплённый этим явлением, так и застыл на пороге. Затем, не скупясь на эффекты, он галантно преклонил колено и в торжественном молчании вручил даме сначала букет, а потом и загадочный подарочек. Зинаида Ивановна расцвела пуще роз в её руках и, погрузив лицо в бутончики, с наслаждением втянула в себя их аромат.

— Ах! Какая женщина!.. Ну что за женщина!!! — проревел Пётр Семёнович, едва оправившись от первого потрясения. — Глаз не оторвать! Ну всё при ней! И ум, и красота, и есть за что ухватить!

Зинаида Ивановна запорхала ресницами, словно бабочка, внезапно оказавшаяся под лучами внесезонного солнца.

— Женщина должна быть во-о-от такая!.. — продолжал он, с наслаждением наблюдая, как объект его обожания заливается малиновой краской. — Как вы, Зинаида Ивановна…
Он широко раскинул руки, очерчивая в воздухе поистине эпические формы некоего идеала, но тут же спохватился и стремительно сузил масштабы примерно втрое.

— Чтоб на одну грудь, как говорится, лечь… а другою — укрыться! — И закрепил комплимент лихим кручением седого уса.

— Ах, Пётр Семёнович!.. Что вы это!.. — зардевшись, словно спелая вишня, залепетала Зинаида Ивановна, с драматизмом закатывая глаза к потолку.

— А что Пётр Семёнович?! Пётр Семёнович! — не унимался кавалер. — Это правда жизни такая, дорогая моя! Правда жизни…

— Пойдёмте уж, Пётр Семёнович… — и Зинаида Ивановна, виляя бёдрами, чего прежде за нею никогда не замечалось, выплыла из дома.

А между тем мысль о «похождениях» давно усопшего тестя по их дому не давала Петьке покоя. А тут ещё, словно многообещающий призрак надежды, замаячил шанс избавиться от горячо «любимой» тёщи!

Сбагрить тёщу — дело, конечно, благородное. Да и подполковник, судя по всему, был не прочь получить в дар столь «ценный» экземпляр. И в Петькиной курчавой голове созрел новый, поистине коварный план, ничуть не уступавший в шкодности предыдущему, о коем мы поведали вам во всех подробностях ещё в первой книге.

Естественно, он тут же набрал номер брата. И вот они уже, точно два заговорщика, с головой ушли в воплощение этой безумной авантюры, стремясь довести её до совершенства.

Пока Зинаида Ивановна наслаждалась изысками кухни и вниманием кавалера в ресторане «Версалль», Петька с братом Андреем мастерили нечто глобальное. Они носились по всему дому, включая святая святых — спальню тёщи, бурно обсуждая детали и подкидывая друг другу всё новые идеи. Таинственные люди подвозили им какие-то загадочные контейнеры.

Настя, конечно, видела, что братья опять что-то затеяли. Но они всегда чего-нибудь затевали, а она предпочитала в их авантюры не вмешиваться. Погрузившись, как всегда, в домашние дела, она продолжила хлопотать по хозяйству. В своём доме у женщины с маленьким ребёнком дел всегда выше крыши.

Наступила ночь. Тёща вернулась из ресторана пьяненькая, точно матрос, неимоверно счастливая, словно слон, и загадочная, будто Сфинкс. Было уже глубоко за полночь. Спотыкаясь в полумраке прихожей и что-то невразумительно бубня под нос, она протопала мелкими шажками в ванную, где долго шумела и плескалась в душевой кабине, а потом, так же семеня и натыкаясь на стены, наконец добрела до своей спальни.

Дом затих. Зинаида Ивановна с блаженной улыбкой распласталась на кровати, продолжая негромко беседовать с невидимым собеседником, изредка бросая во мраке комнаты виноватые взоры на портрет усопшего супруга, стоящий на прикроватной тумбочке. Ночник тускло освещал родное, но уже позабытое лицо:

— Ох, Петенька, вишь, как всё вышло… Ты меня на кладбище звал, а там другой Петенька поджидал. Куда ни плюнь — в Петеньку попадёшь, — с лёгким раздражением пробурчала она, вздохнула и вновь погрузилась в потустороннее общение. — Мы с ним сегодня даже танго танцевали! Он меня к себе жить позвал. Говорит: «Мы люди немолодые, чего тянуть, каждый день на счету». Ох… — утомлённо выдохнула она. — Ты, Петенька, не переживай. Я никуда не поеду. Че я на старости лет с родного дома съезжать стану? Там я себя хозяйкой не почувствую… навер…

Монолог Зинаиды Ивановны внезапно оборвался на полуслове. Она ощутила нечто странное и холодное, что дотронулось до её ноги, беззаботно высунутой из-под одеяла.

В этот момент ночник, померцав нерешительно на прощанье, внезапно погас. Комнату поглотила полная, какая-то неестественная тьма.

От этого ледяного прикосновения и внезапной темноты она резко дёрнулась и села, но в следующий миг, словно подкошенная, рухнула на подушки, натягивая одеяло едва ли не на самую макушку.

Однако внезапный ужас, охвативший её, заставил приспустить одеяло до самого носа. Глаза, словно два напуганных прожектора, забегали по комнате, яростно зондируя мрак.

И тут же её с головой накрыла новая волна непонятно откуда взявшегося ледяного воздуха, разливающегося по спальне. От накатившей паники её взгляд заметался с новой силой, безуспешно пытаясь прощупать эту непроглядную, пугающую темноту.

Внезапно раздался едва уловимый шорох, и лёгкий, мертвенный ветерок пронёсся по комнате. В ужасе Зинаида Ивановна натянула одеяло по самые глаза, вжавшись в подушки так, что те захрустели. В тот же миг в другом углу спальни промелькнула лёгкая тень, подобная призраку. И вот, из самой тёмной глубины комнаты донёсся неясный, потусторонний голос:

— Зи-ино-очка-а… Зи-ино-очка-а!..

— Д-д-да… — простучала зубами Зинаида Ивановна. — К-к-кто здесь?..

— Это я… Петя, муж твой…

— О, Боже!.. — из головы Зинаиды Ивановны враз вылетел весь хмель, будто его и не было.

— Знаю, ты вчера приходила ко мне… — заунывно продолжил голос.

— Д-д-да… — снова простучала зубами перепуганная до полусмерти женщина, всем телом почувствовав пробирающий холод.

По полу поплыли полупрозрачные клубы ледяного тумана. Кромешная тьма, которую Зинаида Ивановна так тщательно создавала с помощью штор «блэкаут», дабы утреннее солнце не смело тревожить её блаженный сон, теперь работала против неё, сгущая и без того жуткую атмосферу.

— Я тебя звал потому… что над моей могилкой надругались… — голос замолк, а затем, видимо, поразмыслив, недоверчиво спросил: — Ты же поправишь мою могилку?..

— Кон-кон-нечно, Петенька… за… — начала было Зинаида Ивановна, но её перебили.

— Вот, теперь слушай меня внимательно… Как могилку поправишь, сразу переезжай к своему новому воздыхателю… Видел я, Зиночка, как он на тебя смотрел.

— Но как же, Петенька?.. — растерянно прошептала женщина.

— И с могилкой не затягивай… — снова перебил её робкие мысли голос. — Нехорошо мне с дырою над головой…

— О, Боже!.. — опять вскрикнула Зинаида Ивановна, зарываясь в постель, как крот в нору.

Загробный голос неожиданно хрюкнул — сдавленно и коротко. Раздалось какое-то смятое, приглушённое хлюпанье. Всё это произошло быстро, скомкано и прозвучало настолько зловеще в ночной тишине, что перепуганная Зинаида Ивановна ничего не поняла, а лишь оробела ещё больше, пронзённая этими нечеловеческими звуками до самых костей.

— Видишь, Зина, ты заметила, что судьба неспроста тебе Петров посылает? — снова заунывно загудел голос, казалось, исходящий отовсюду сразу.

Зинаида Ивановна быстро закивала в темноте.

— Ты Бога, Зинаида, не гневи… Ты ласкова с ними будь и послушна… Особо с Петькой, зятем нашим… Судьба твоя теперь от него зависит…

На сей раз Зинаида Ивановна кивнула уже без прежней готовности. На лице её, если бы вы, дорогой читатель, смогли разглядеть его во мраке комнаты, застыло недоумение.

Однако чисто женское любопытство — эта древнейшая движущая сила прогресса — в конце концов взяло верх. Собравшись с духом, она осмелилась выглянуть из-под одеяла, дабы разглядеть источник столь настойчивых указаний.

Но, не обнаружив ничего, кроме непроглядного мрака, в ужасе тут же нырнула обратно под своё спасительное укрытие.

— Я больше к тебе не приду и беспокоить тебя не стану… Живи с миром. И помни: как могилку поправишь, съезжай к этому подполковнику, он человек надёжный… И зятя своего, Зиночка, береги… И Настёну с Машенькой…

По комнате снова пробежали тени, всколыхнув тяжёлые шторы на окнах. Наступила гробовая тишина.

Зинаиду Ивановну охватил дикий, первобытный ужас. Доведённая до предела, она ощутила себя будто раком, которого поджаривают в раскалённой духовке. Нестерпимый жар разлился по всему телу, и ей до смерти захотелось сбросить это проклятое одеяло.

Но страх сковал её похуже всякого паралича. И она, подобно страусу, замерла под ним, искренне уповая на то, что сия нехитрая тактика сделает её невидимой для неведомой угрозы.

Увы, нервная система её не выдержала — а надо спросить, дражайший наш читатель, хватило ли бы духу у вас? С диким, душераздирающим воплем она вырвалась из мёртвых объятий кровати и рванула из комнаты, испуская на ходу нечто нечленораздельное, полное самого что ни на есть подлинного отчаянного ужаса.
 
А в это время Петька с Андрюхой, притаившись за шкафом в самом тёмном углу тёщиной спальни, просто давились от смеха. Узрев молниеносный побег Зинаиды Ивановны из родных пенатов, они, тихонько хихикая и перешёптываясь, приступили к ликвидации улик. Ловко отцепив от потолка проволоку, по которой гоняли по комнате вуаль на плечиках — этот гениальный «призрак», достойный Оскара за лучшую мужскую роль второго плана, — они на цыпочках открыли окно.

Через него были поочерёдно эвакуированы пустой чайник и ведро с сухим льдом, создававшие столь реалистичный туман, стелющийся по полу (спецэффекты уровня Голливуда, между прочим!). Не забыли они и о портативном динамике с преобразователем голоса, благодаря которому так мастерски воскресили голос усопшего Петра Данилыча. Надо сказать, тот бы оценил!

Зинаида Ивановна сидела сама не своя на кухне и дрожащей рукой наливала себе очередную рюмочку самогонки. Заспанная Настёна, разбуженная странными звуками, вышла посмотреть, что происходит.

Узрев мать в таком состоянии и выслушав её кошмар, она сразу поняла, откуда ветер дует, и мысленно пообещала себе прибить Петьку сегодня же ночью. Ну додумался же! Хотя, с другой стороны, он же хотел подтолкнуть тёщу к самому важному решению её жизни — переезду! Благими намерениями, как известно, выстлана дорога не только в ад, но и в трёхкомнатную квартиру подполковника.

Они с матерью прошли в её спальню и, убедившись, что там совершенно отсутствует что-либо потустороннее (разве что пыль под кроватью), Зинаида Ивановна улеглась спать с включённым ночником, который работал теперь, как ни в чём не бывало. Настёна, проверив малышку в детской, тоже пошла спать. Гнев её помаленьку куда-то улетучился.

А наши великовозрастные шалопаи, обсудив вполголоса детали своей блестящей проделки и вдоволь насладившись триумфом (который, будем объективны, удался на славу), наконец удалились на покой. Андрей рухнул на диван, а Петька пристроился под боком у своей уютной и пухленькой супруги.

Настёна пробурчала на него что-то и погрозила кулаком, даже не глядя на него. Петька поцеловал любимую в плечо. Они вкратце обсудили инцидент, и Петька, повинившись, пожелал супруге спокойной ночи.

Уснуть, однако, не получалось. Он ворочался, вновь и вновь прокручивая в голове каждый момент розыгрыша. Петька уже строил планы на свободную и счастливую жизнь без тёщи. От этих мыслей по его лицу расплывалась блаженная, поистине идиотская улыбка — такая, бывает, у человека, который только что ухватил за хвост саму госпожу Фортуну.

Он предавался сладким грёзам, рисуя идиллические картины: вот счастливая Настя, вот трое белокурых ребятишек резвятся в залитом солнцем саду. А где-то там, далёко-далёко, живёт не менее счастливая тёща — поглощённая своей личной жизнью по самую макушку, которой совершенно недосуг до Петьки.

И тут перед Петькиными глазами, будто из воздуха, материализовался сам Пётр Данилыч. Приближался он не торопясь, мягкой, почти бесшумной походкой. Выглядел он точь-в-точь, как на тех пожелтевших фотографиях из семейного альбома, на которые Петька никогда не обращал особого внимания. Первое, что бросилось в глаза, — голубые, добрые, ясные глаза покойного, как две капли воды похожие на глаза его Настёны.

— Привет, зятёк! — произнёс он приветливым тоном, от которого по Петькиной спине пробежал лёгкий холодок.

— Зд-дравствуйте… Пётр Данилыч… — растерялся он, чувствуя, как предательски заплетается язык в самый неподходящий момент.

— Ну, что? Всё розыгрыши, смотрю, устраиваешь? — с лёгкой усмешкой спросил мужчина, и его взгляд, казалось, проникал в самые потаённые уголки Петькиной души.

— Ну… есть немного, — пробормотал тот, ощутив себя виноватым школяром, пойманным за шкодными проделками.

— Да ничего… ничего. Я сегодня тоже от души вместе с вами посмеялся, — Пётр Данилыч говорил спокойно, с едва заметной иронией. — Я же живой… Я не умер… — И он одарил зятя широкой, добродушной улыбкой.

В голове у Петьки мгновенно вспыхнула странная картина: вполне живой и здоровый Пётр Данилыч, которого он никогда не знал лично, вдруг стал казаться ему близким-близким и почти родным. Неловкость за все «шалости» с горячо «любимой тёщей» начала потихоньку растворяться, уступая место тёплому ощущению покровительства.
— Вы всё это видели? — выдохнул Петька.

— О, да, конечно… Я вам даже помогал немного, — заговорщически рассмеялся тот. — Понимаю же, для чего ты это представление затеял…

— Ну да… — Петька смущённо потупился. — Мы с Андрюхой эту возможность… — Тут он было осёкся, но, припомнив, что он и так всё знает, неуверенно продолжил: — …использовать хотели. Здорово бы было, если бы всё получилось… Настя была бы рада, — выдохнул он, и в голосе послышалась неподдельная надежда.

— Зиночка моя, человек, конечно, сложный, но душа — золотая. Ты уж с ней, смотри, поаккуратнее. Сердце её побереги… Это она такая от одиночества стала.
 
И тут Пётр Павлович внезапно материализовался у края кровати, где сладко посапывала Настя. Поглядел на неё взором, полным отеческой любви и нежности, и ласково прикоснулся губами к её лбу.

— И Настёну, девочку мою, береги, — ласково прошептал он. Затем, подняв указательный палец в многозначительном предостережении, плавно поплыл в сторону Петьки — словно по льду.

И вот, когда Петька уже оказался с ним буквально нос к носу и даже уловил вполне себе тёплое его дыхание на своём лице, внезапно ощутил резкий толчок в грудь — и хрупкая граница между сном и явью рухнула. Он испуганно огляделся кругом. Вытер со лба испарину, сел на кровати, вновь и вновь прокручивая в голове странное то ли видение, то ли наваждение.

Что это было? Всё казалось до жути реальным. Не будь Петька сам заправским мастером розыгрышей, он бы поклялся, что его только что самого основательно разыграли. Но, кроме него да мирно сопящей в подушку Насти, в комнате не было ни души.

Наутро, в понедельник, Зинаида Ивановна, вставшая явно не с той ноги, жаловалась на мигрень и ходила злая, как тысяча чертей. Цеплялась ко всем по мелочам, но особенно безжалостно огрызалась на Петьку.

Петька же, выслушивая очередную тираду, смотрел теперь на тёщу немного другими глазами. С внезапной, почти библейской мудростью он вспомнил слова, услышанные сегодня ночью от покойного тестя: «Это она, Петя, такая от одиночества стала…» Эта мысль не просто тронула его — она ещё больше укрепила в благородном намерении выдать «обожаемую» тёщу замуж. Желательно — до конца календарного года и без права на возврат.

Но глядя на Зинаиду Ивановну приходилось с прискорбием принимать тот факт — Теперь уж о переезде «любимой» тёщи к новому воздыхателю можно было благополучно забыть — и, судя по всему, очень надолго.
© Ольга Палагина


Продолжение http://proza.ru/cgi-bin/login/page.pl