Глава 9 Репетиция конца света на шести сотках

Любавинские истории. Воздушный вояж «Зинаиды Ивановны». Книга вторая.
Глава 9 Репетиция конца света на шести сотках.

У Палыча — коты, у Толика — кроты,
Война дошла до крайности.
Последствия — люты.

Ну что ж, прошло три недели с тех пор, как наш доблестный Палыч, вооружённый газетой и чувством поруганной справедливости, дал объявление о сдаче в аренду соседского дома. Первое время, надо признаться, народ действительно валил толпами — будто там к бесплатной аренде ещё и гречку тоннами раздавали. Палыч возомнил себя триумфатором, подобно Македонскому. Чувство торжествующей справедливости окутывало его тёплым одеялом злорадства. Мсти-тельный зуд, знаете ли, это такая штука, которая требует немедленного чесания, а Палыч чесался с размахом.

Но шли дни. Толпы превратились в вереницы, вереницы — в редкие, одиночные экземпляры. По мере угасания интереса арендаторов к «сдаваемой» недвижимости угасал и энтузиазм Палыча. Ощутив в полной мере себя справедливо отмщённым (за то самое злодеяние с якобы потерявшимся котом, совершённое сообща соседями с противной стороны), он был окрылён и весьма собой доволен. Миссия, казалось, завершена и причин для самоупоённого злорадства — свойства, неизбежно возникающего порою меж «добрыми» соседями, особенно в деревнях, — становилось всё меньше. Палыч даже было заскучал.

Но тут у него возникло новое обстоятельство. Весьма неожиданное для самого Палыча и неслыханное для всех, знавших его в деревне Косы, где он обитал с самого рождения и за её пределами.

У Палыча случился Кот!

Нет, сначала, как и положено, Палыч — истинный ценитель чистоты и порядка — был категорически супротив всяческой живности в своих владениях. «Они гадят, где попало, блохами замучают да их ещё и кормить надо», — сердито ворчал он, оправдывая свою неприязнь ко всему пушисто-хвостатому племени.

Всех котов, которых ему подкинули ловцы лёгкой наживы, Палыч успешно разогнал. Всех, кроме одного слегка странноватого экземпляра с причудливой мордой. И, как вскоре выяснилось, Кот этот оказался на редкость умён. Более того, мы подозреваем, что хитёр он был ничуть не меньше.

То ли от обилия серого вещества в его полосатой голове, то ли по иной, нам неведомой причине, но огромные, как блюдца, глаза Кота решительно не помещались в его тесной черепной коробочке. Самовлюблённый взгляд его от этого косил куда-то внутрь себя, а морда приобретала выражение весьма глубокомысленно-притуплённое.
Ему были абсолютно невдомёк все угрозы и окрики престарелого пенсионера, и Кот, не мудрствуя лукаво, по умолчанию определил себе Палыча в хозяева. А заодно, ни капли не церемонясь, присвоил себе весь его огород, самозахватом присовокупив и прилегающие территории.

Соседские коты, проиграв молниеносную войну за грядки, навсегда забыли сюда дорогу. Чему Палыч, скрывая улыбку, был несказанно рад.

Кот исправно таскал Палычу мышей и кротов, укладывая их у крыльца ровными, почти парадными рядами. Причём преподносил добычу с таким важным видом, словно это были не грызуны, а дары самих Кошачьих богов. Затем, приняв позу философа, долго и вдумчиво созерцал Палыча своими слегка косыми зелёными омутами — заглядывая, наверное, в самые потаённые закоулки его одинокой души. Да так проникновенно, что от этого немого вопроса Палыч слегка терялся и, капитулируя, ворчал про себя: «Ладно, хрен с тобой, живи покуда…» — и спешно удалялся по своим делам.

Вскоре дело приобрело невиданный размах: Палыч САМ, добровольно, налил Коту миску молока! Представляете себе, милейший читатель, эту умилительную картину: ступая мелкими, почти священными шажками, он нёс коту мисочку молока и сам себе дивился. «Дожился, — воздыхал он на ходу, глядя на себя со стороны, — на старости лет какому-то хвостатому засранцу молоко ношу! Хотя, с другой стороны… мышей, вон как ловит, кротов опять же…» И, подкреплённый внутренним чувством справедливости, что кот всё-таки заслужил эту дань, ставил миску на крыльцо — торжественно, будто вручая орден за особые заслуги. После чего громогласно начинал «кыс-кыс-кать», призывая виновника торжества к трапезе.

Имя Коту Палыч пока не придумал — да и не заморачивался, в общем-то. Зато с живым, почти научным интересом отметил одну пикантную деталь: свои «естественные надобности» животинка оправляет исключительно на территориях соседей. По крайней мере, посягательств Кота в этом щекотливом деле на свой огород он ни разу не зафиксировал.

Это обстоятельство обрадовало Палыча вдвойне. Его собственные грядки сохраняли в этом отношении девственную, почти священную неприкосновенность.

Такая мелкая, но принципиальная «услуга» стала веским аргументом в пользу немедленного повышения кошачьего статуса. В стройной системе мироустройства Палыча — усатый стратег уверенно перешёл из разряда «нахлебников» в категорию «союзников» — пусть и своеобразных, но ценных.

И вот, в один прекрасный осенний вечер — а дело шло уже к концу сентября, и на улице стояла та самая зябкая, промозглая, тоскливая хмурость — Палыча внезапно осенила великодушная мысль впустить Кота в дом. А тот, надо сказать вам, уважаемый читатель, только этого и поджидал.

Поначалу для Кота, разумеется, оказались под строжайшим запретом любые возвышенности: будь то стул, диван или кресло. Потом из этого списка, постепенно и как бы невзначай, выпал диван. Вслед за диваном капитулировало и кресло.

А в один особенно промозглый и тоскливый вечер, когда Палыч ощущал себя одиноким, будто последний динозавр на планете, и поговорить решительно было не с кем, — случилось чудо. Явился Кот. Словно пушистый ангел-утешитель с бездонным, всепонимающим взором изумрудных галактик, ниспосланный с самых небес, дабы составить компанию пенсионеру и своим философским мурчанием разбавить тягостную тишину.

Он самоотверженно внимал Палычу. Внимал так, как не внимал никто и никогда на всём белом свете. Его космические, изумрудные глаза, хоть и с лёгкой косоглазостью, но оттого, пожалуй, ещё более выразительные, были устремлены на хозяина с неподдельным интересом. И в этих глазах читалось не просто любопытство, а целая вселенная понимания — будто знал он куда больше; будто видел перед собою не только Палыча, но и все его прошлые и грядущие воплощения.

Палыч был растроган до глубины души этим молчаливым мудрым участием, и в тот памятный вечер, когда одиночество показалось ему особенно острым, Кот был удостоен невиданной чести: ему даровали право восседать на стуле, прямо рядом с хозяином, у обеденного стола.

Палыч, неспешно подливая себе своей фирменной облепиховой настоечки, изливал душу, а Кот, сидя рядышком, сложив длинные, изящные лапки калачиком, самозабвенно внимал стенаниям хозяина, которого он с таким неимоверным трудом себе раздобыл.
После этого злосчастный список запретов и вовсе канул в Лету. И что особенно радовало этого продуманного Кота — его поставили на постоянное довольствие в виде щедрых остатков от хозяйской трапезы.

Палыч же, к собственному великому изумлению, быстро привык к мохнатому сожителю и даже начал с удовольствием отмечать, что от животинки, оказывается, есть толк. И не зря, как говорится, он ест свои харчи!

Что до Татьяны Васильевны, то, обретя зоркость беркута и интуицию голодной акулы в свете последних событий, она давно уже установила неусыпный надзор за живущими напротив интересующими её двумя субъектами. И первой, разумеется, заметила необычное прибавление в хозяйстве у Палыча. Учитывая легендарную неприязнь соседа ко всему пушистому и мяукающему, событие было, мягко говоря, из ряда вон.

И как водится, по законам человеческой натуры, конфликт не заставил себя долго ждать. Неведомый зверь передавил у Татьяны Васильевны всех цыплят. И под подозрение гневного ока Мордора сразу же попал свежеобретённый соседский кот.
На улице мирно моросил осенний дождик, а Палыч в своей кухне безмятежно наслаждался свежесваренными — как он любил выражаться — «божественными харчами». Проще говоря — борщом! Да таким, что чесночно-сметанный дух от него разносился аж до самой калитки. В приготовлении подобных шедевров Палыч не знал себе равных, и это была сущая правда. И если бы попробовали сие творение, вы бы полностью разделили наш восторг!

Внезапно, в эту идиллию, подобно урагану, позабывшему о правилах приличия, ворвалась Татьяна Васильевна — вся в мыле и красных пятнах. Её распирал изнутри чистейший, праведный гнев.

— Где эта полосатая падлюка?! — взревела она, будто сирена воздушной тревоги.
Палыч же и бровью не повёл. Не в его правилах было нарушать церемонию по употреблению борща. Он был спокоен, словно каменный утёс, и с великим наслаждением отправлял в рот очередную ложку, приправив её доброй порцией свежеприготовленного хрена. Однако Татьяна Васильевна, не обратив внимания на столь откровенный игнор со стороны бывшего объекта воздыханий, с достоинством тяжёлого танка без тормозов ринулась в атаку.

— Где он, гад?..

— В чём дело, Татьяна Васильевна? — с нарочитым, почти театральным наслаждением отправляя в рот ещё одну ложку, поинтересовался он.

— Твой душегуб треклятый моих цыплят перетаскал!

— Когда это? — не поднимая глаз от тарелки, увлечённо что-то рассматривая там, уточнил Палыч.

— Да только что! Собственными глазами вот эти-ими во-о-о-та видела! — Татьяна Васильевна в исступлении принялась колотить пальцами по собственным векам.
Палыч даже замер, ожидая, что она действительно вот-вот вынет эти самые глаза и начнёт трясти ими у него перед самым носом в качестве последнего, убийственного аргумента.

— Не может быть, — протянул невозмутимо Палыч.

— Как это не может быть?! Видела же! Полосатый, с придурковатой рожей — это только у тебя такой экземпляр водится! Свалился же мне на голову, подлец!

— Ну, это ты сама виновата, — не моргнув глазом, констатировал Палыч.

— В чём это я виновата?! — возмутилась было Татьяна Васильевна.

— А в том, что этот кот на тебя свалился…

Татьяна Васильевна выпучила глаза и покрылась свежей волной багровых пятен. «Действительно, сама дура старая, котов этих сюда накликала…» — мгновенно пронеслась окаянная мысль в её голове.

Но вслух возразить по данному, столь конкретному, факту ей было реши-тельно нечего. Она лишь беспомощно залопотала губами, подобно рыбе, выброшенной на раскалённый песок.

Но ненадолго.

Через мгновение она вновь обрела дар речи и продолжила свой танковый обстрел, теперь уже перейдя к обвинениям в пособничестве и прямым угрозам общественному порядку.

— Это что у тебя тут творится?! Да я на тебя в суд подам!.. Я сама его сейчас найду и прибью к чёртовой матери! — И она кинулась на поиски, обыскивая кухню с яростью сыщика-маньяка, заглядывая во все щели, где, по её мнению, мог укрыться хвостатый бандит. — Наседка высиживала, высиживала, и на тебе! Пришла твоя падлюка и всех цыплят порешила! — во весь голос продолжала голосить она.

— Не, это не он. Он не мог, — флегматично заявил Палыч, ни на секунду не отрываясь от борща.

— Да что ты мне тут рассказываешь сказки про белого бычка!..

— Говорю же ещё раз, для особо просвещённых — он не мог! — Палыч со смаком закинул в рот шмат сала, приправленного чесночком, одним глазом наблюдая, как соседка ищет на его кухне вчерашний день.

Татьяна Васильевна, однако, была неумолима.

— Но я его видела!.. Как тебя сейчас! — прошипела она, почти скрипя зубами.

— Он не мог, — причмокивая и облизывая — видимо, очень вкусные — пальцы, наконец оторвавшись от своего кулинарного шедевра, Палыч сделал неспешное движение ногой под столом и выдвинул табурет.

Взору изумлённой Татьяны Васильевны явился Кот, блаженно свернувшийся клубочком на мягком чехле, специально раздобытом для него где-то на местном рынке.

— На улице дождь?.. — спросил с ледяным спокойствием Палыч, очищая очередной зубчик чеснока.

— Ну, да… — промямлила в ответ ошарашенная соседка.

Палыч вздохнул так, словно катастрофически опечалился вопиющему невежеству этой несчастной женщины.

— А мой Кот, смотри — сухой!..

Татьяна Васильевна обомлела! Безмолвно захлопала губами, словно та самая рыба на берегу, и, не найдя никаких других веских аргументов, выдавила:

— Слышу, не слепая!..

И, в сердцах махнув рукой на омерзительно довольного Палыча и громко хлопнув дверью, она сердитой походкой отправилась восвояси — подсчитывать убытки в своём порушенном птичьем царстве.

Свой кошачий промах она, разумеется, запомнила надолго. И, по классической женской логике, будучи уличённой в своей неправоте, «справедливо» внесла его в свою и без того раздутую копилочку под названием «Обиды на Палыча».

А тем временем Толик вступал в жизнь новую. Безвозвратная утрата товарища, едва не расставшегося в то злополучное утро с самым дорогим, что есть у мужчины, — с мужским естеством, — навела Толика на глубокие размышления и заставила взглянуть на собственную жизнь под иным углом. Весьма впечатлившись последствиями того фейерверка и устав от безуспешных попыток насолить Палычу, Толик решительно приступил к переменам. И начал он сии преобразования, как водится у людей, безоговорочно верящих в светлое будущее, — с понедельника!

К великому удивлению и ужасу своих родственников он взялся вставать ни свет ни заря, наводить в доме блеск — насколько хватало его фантазии и решительного желания утереть нос Палычу. Совершил нечто фантастическое! Категорически и без тени сомнения изгнал из рациона… божественную «амброзию»! Во как!

Но более неординарный подвиг ждал его впереди. Толик решительно взялся за огород! Он торжественно возвестил себе самому и всему миру, что отныне его грядки будут — ни больше ни меньше — а лучше, чем у самого Палыча! Вот так-то, уважаемый читатель.

И с этой минуты у них открылось новое поле для брани. Поле буквальное, в шесть соток, пахнущее увядающей ботвой и началом будущих катаклизмов.

Первым делом Толик взялся расчищать грядки от пожухлой растительности, попутно извлекая из недр земли позабытые корнеплоды. С картошкой новоиспечённый огородник управился быстро. Та, к его искреннему удивлению, вышла почему-то значительно мельче соседской.

«Ничего!» — мысленно успокоил себя Толик.

Он уже эффектно рисовал в голове, как в следующем году — свежевыбритый и подстриженный (не хуже Палыча) — будет священнодействовать над каждой лункой, щедро сдабривая её всякими подкормками, дабы каждая картоха вымахала размером не меньше, чем с футбольный мяч.

«Мы ещё посмотрим, кто кого!» — усердно вонзая вилы, грозился он в сторону соседского забора.

В нём вдруг, к собственному удивлению, проснулся давно забытый соревновательный дух, мирно посапывающий до этого момента под тяжёлым бременем зелёного змия.
Однако, когда дело дошло до свёклы с морковью, боевой настрой Толика дрогнул. Каждый корнеплод был аккуратно обглодан сверху, а внутри — прогрызен насквозь идеальными круглыми отверстиями, будто кто-то старательно сверлил их поперёк в разных направлениях.

Толик подносил морковку к глазу, смотрел сквозь идеальную дырку на осеннее небо и диву давался: как такое вообще возможно? Ну ладно, бывало — чуть надкусано, слегка надгрызено… Но чтобы такое вот «кино» да с круглыми отверстиями! Такого у него ещё отродясь не было. «Кроты совсем обнаглели! — пронеслось в его в голове. — Может, та валерьянка их так привлекла?»

Почёсывая затылок, он вынес суровый вердикт: «Надо бы этих кротов непременно поизвести…»

Вспомнив все когда-либо услышанные способы уничтожения подземных зем-лероев, он выбрал самый простой на его взгляд — самый народный, самый экологичный.

Любознательнейший наш читатель! Сразу хотим вас предупредить: этот способ покажется вам весьма странным, но именно он почему-то показался нашему герою самым действенным. И в этой мысли Толика твёрдо поддерживали его немногочисленные знакомые. Правда, от Татьяны Васильевны он свои планы с некоторых пор стал скрывать.

Суть метода заключалась в следующем: требовалось ночью обходить огород, от норы к норе, и в каждую, от всей души, орать: «Кро-от, уходи в чужой ого-ород!..» Разумеется, для пущей убедительности и особой душевной теплоты, призыв этот полагалось щедро приправлять русским крепким словцом.

Знакомые, самозабвенно колотя пяткой в грудь, уверяли Толика, что кроты — народ смекалистый. Мол, сразу сообразят, куда и зачем им теперь направляться.
Не откладывая дела в долгий ящик и дождавшись ночи — так, его заверили, будет надёжнее, — Толик приступил к сему занимательному таинству. Сеанс изгнания кротов начался.

Картина вышла, надо признать, презабавная. Перемазанный землёй и чем-то подозрительно липким, Толик ползал по огороду и, уткнувшись в добытую им железку, напоминавшую рупор, неистово, благим матом, орал что есть мочи прямиком в грядки. Создавалось стойкое впечатление, будто он пытался допросить с пристрастием саму планету Земля.

Это изрядно перепугало всех близлежащих соседей и заставило Татьяну Васильевну крепко призадуматься о ментальном здоровье подопечного — чего уж говорить о Палыче!

Но, к великому разочарованию нашего героя, устрашающий ритуал не возымел ровно никакого действия на этих бесстрашных кротов. Казалось, эти подземные жители были глухи не только к децибелам, истошно испускаемым новоявленным адептом огородного порядка, но и к самой что ни на есть отборной русской лирике.

Ни одна бархатная шкурка не дрогнула, ни один розовый нос не высунулся из норки в знак почтения, досады или желания вернуть услышанное. В ответ — лишь молчаливые, презрительные холмики свежей земли, будто плевки с той стороны незримой баррикады.

Убедившись в полной бесплодности ночных потуг, Толик подготовил изрядный арсенал тряпок, щедро пропитанных бензином. Весь следующий день он, как заправский сапёр, обходил участок, затыкая этими зловонными пробками все обнаруженные норы.

Но, судя по всему, кротов это лишь раззадорило. Кротовины стали появляться с пугающей, геометрической прогрессией. Ситуацию усугубляло и то, что у соседа Палыча, благодаря стараниям Татьяны Васильевны, завёлся шикарный кротолов. Теперь к Толику, видимо, подтягивались ещё и соседские кроты — вынужденные переселенцы, обиженные на Палыча и его Кота.

Тогда Толик пошёл вабанк. Решив вытравить наглую живность разом, он выкатил баллон с пропаном и, присоединив шланг, принялся накачивать газ в одну из главных нор. Пока смертоносная смесь делала своё чёрное дело, стратег устроился поодаль с сигаретой на крылечке, наслаждаясь последними тёплыми деньками.

Свежий осенний воздух пьянил терпкими ароматами увядающей листвы, словно чудесный эликсир. Толик вдохнул полной грудью, ощутив эту прохладную свежесть во всём существе. Охваченный возвышенным порывом, он отшвырнул недокуренный «бычок» и поднял глаза к небу.

И увидел его: бескрайний, высокий, светящийся купол, украшенный кудрявыми облаками. Он поймал себя на мысли, что забыл, когда в последний раз просто так, по-детски, разглядывал небо и облака, а ночью — звёзды и Луну… Из груди вырвался глубокий, почти горестный вздох. И в этом высоком порыве души ему страстно захотелось — как в детстве — залезть на крышу и попытаться дотянуться до неба руками…

И уже через каких-то пять минут Толик красовался на самом козырьке дома. Оказывается, мир вокруг слегка переменился с тех пор, и Толик, блаженно щурясь, принялся с важностью изучать соседние дворы и сравнивать с тем, как было раньше.
Взгляд его скользнул в сторону владений Палыча — да там и замер. Картина была до того интригующей, что он позабыл про всё на свете. Аккуратненький ворох жестяных банок возвышался около Палыча, а в руках… паяльная лампа, сверкавшая пламенем.
«Чего это он там такое вытворяет?..» — мысленно ахнул Толик.

И тут его взгляд, скользнув выше, наткнулся на нечто вообще невообразимое. Прямо на уровне его крыши, плавно и бесшумно, словно призрачный дирижабль, плыла «Зинаида Ивановна». Не живая, конечно, а та самая надувная, что уже который день будоражила слухи в Любавино. Но сходство было леденящим душу: то же платье в мелкий сиреневый цветочек, та же стрижка, и даже выражение лица — благостно-непроницаемое, какое бывало у настоящей Зинаиды, когда она занимала, распихивая всех, лучшие места в автобусе.

Она проплыла мимо Толика, не глядя, и направилась прямиком к Палычу, будто небесный курьер со спецпоручением. Толик лишь беспомощно проводил её глазами, роняя челюсть. Казалось, вот-вот она заговорит своим низким басом: «Палыч! Посторонись!..»

Внизу Палыч, заметив внезапную тень и странный холодок в затылке, оторвался от своего тигля. Поднял голову. И увидел плывущее прямо на него в цветочном платье подобие своего личного кошмара. Его лицо исказилось маской первобытного ужаса. «Мать честная… Да это ж Зинка!..» — успела просиять в мозгу паническая мысль.
Рука его дёрнулась в священном ужасе. Раскалённая паяльная лампа выскользнула из рук и шлёпнулась прямо в зияющую кротовину у его ног.

Наступила тишина на одно смертоносное мгновение.

Ба-бах!!! Ба-бах!!! Ба-бах!!!

И огороды — как Палыча, так и Толика — дружно, эффектно и с полным осознанием долга взлетели на воздух… Вместе с комьями земли, жестяными банками и кротовьими семейными портретами, весело подрагивая боками в лучах закатного солнца в небо взмыла и надувная копия «Зинаиды Ивановны». Несколько раз подпрыгнув на ударной волне и благостно покачиваясь, она продолжила свой беспристрастный путь в сторону заката.

Толик, потеряв равновесие от всего увиденного, сорвался с козырька крыши и совершил грандиозный «ШМЯК» оземь. Палыча же, описавшего в воздухе изящную дугу, отбросило прямиком в кусты малины у забора.

На следующий день, лёжа в одной больничной палате (Толик, навернувшись с крыши, приобрёл сотрясение и сломанную руку; Палыч — ушибы всех достоинств и ожог руки средней, но очень обиженной, тяжести), они бесконечно ругались, на чём белый свет стоит.

Палыч с пафосом предъявлял за угробленный огород, кражу стратегических дров, подлянку с птицами на подоконниках и глобальную аферу с котами. Толик, в свою очередь, горланил о намерении подать в суд за порушенную банную печь, за укатанный — хлеще чем дорожным катком — пьяными котами огород, за подрыв пепельницы и нанесённый этим непоправимый вред заднице верного кореша — Лёхи. А ещё — за подрыв его, Толикова, огорода безответственными действиями Палыча, отчего сам Толик чуть не отдал Богу душу, только начав новую жизнь.

Весь этаж собрался поглазеть на этот сыр-бор. А наиболее вдумчивые из медиков уже тихо задумались о срочной психоневрологической экспертизе травмированных пациентов… и для себя самих, после дежурства.
© Ольга Палагина