Попытка переосмысления песни 2

Мы с другом (два оболтуса) бросили техникум и отправились работать на стройке. Закон об обязательном всеобщем среднем образовании предписывал получить аттестат. Не возражаем, послушно учились в одиннадцатом классе абаканской вечерней ШРМ* №1. Добросовестно и усердно. Мы уже поняли, что шутка: «Ученье – свет, а не ученье – чуть свет и на работу», - имеет под собой фундамент твёрже наших мозолей. Работали, учились, готовились к выпускным экзаменам и вступительным. Без всяких репетиторов, мы и слова такого не знали.
Однако ж был досуг, и мы отдыхали! С закосом под взрослых и пролетариев.
- Чуть помедленнее, кони! Чуть помедле-н-н-н-нее… - даже под пыткой не вспомню, откуда в 1976 году у меня взялась катушка записью этой песни Владимира Высоцкого.

«Вдоль обрыва по-над пропастью,
По самому по краю,
Я коней своих нагайкою
Стегаю, погоняю.
Что-то воздуху мне мало,
Ветер пью, туман глотаю,
Чую, с гибельным восторгом
Пропадаю, пропадаю».

Глубокая философия предупреждения-просьбы тогда не столько понималась, сколько интуитивно осознавалась, ощущалась как неизбежная беда. В семнадцать лет вся жизнь впереди. Оно и в последний день тоже «вся», но там уже над обрывом и на краю, а тут… разница ощутимая.
Бард рвал струны. Яуза-206 добросовестно крутила катушки с плёнкой. Песня рвала нам сердца. Из заначки вынималась початая бутылка. Мы с будущим шурином дегустировали, за закрытой дверью всё, что предлагали магазины абаканской торговли. Фоном-глушителем-собутыльником звучала песня о привередливых конях.
К слову, спиртное в государственных (других и не было) магазинах нам отпускали без формальностей, а деньги водились. Покупали, пробовали: ром и коньяк, портвейн и вермут, сухие и шипучие. Ассортимент был социалистическим, но до талонов дело пока не дошло. Они будут впереди. Чисто для понимания ситуации о презренном металле. Я получал 180-200 рублей в месяц. Кто сказал, что это чашка кофе? Кофе с молоком в рабочей столовой стоил 20 копеек. Считаем: получается зарабатывал в месяц около тысячи стаканов. «Чашка!» Бочка!!!
Употребление алкоголя отроком в семье не поощрялось, но и не пресекалось. Парень рабочий. На свои берёт. Более того, случалось, что отец заглядывал с просьбой в комнату: «А включи-ка Высоцкого». Вторую просьбу мог и не озвучивать. Я ставил на магнитофон нужную бобину, закрывал дверь на ключ. Другим открывал дверцу в тумбе письменного стола. Наливал, опохмелял.

«Чуть помедленнее кони,
Чуть помедленнее,
Вы тугую не слушайте плеть.
Но что-то кони мне попались
Привередливые,
И дожить не успел,
Мне допеть не успеть.
Я коней напою, я куплет допою,
Хоть немного ещё постою на краю».

Кони привередливые мчались «по-над пропастью». Владимир Семёнович, которому – кто бы знал – оставалось жить меньше пятилетки, рвал «по самому по краю», погоняя коней нагайкою. И вместе с ним всей стране было «воздуху… мало». И жадно хотелось ветра и тумана. Он пророчески признавался: «Чую с гибельным восторгом: пропадаю, пропадаю!» И мы пропадали вместе с ним. Всё: наша жизнь, её смысл, безнадёжность и безвыходность её, наша беззащитность перед стихией и судьбой – отразилось в его 56 строчках. В песне чуть больше, чем тысяча знаков с пробелами, с припевом и повторами!
Рефрен: «Хоть мгновенье ещё постою на краю…» - позволял и нам встать рядом с бардом и получить свою порцию адреналина.
Коньяк я тогда не любил. Не воспылал к нему позже. И не потому, что им пахли клопы. Мои не особенно развитые обонятельный и вкусовой аппараты не отзывались ни на годы выдержки, ни на место производства. Армянский, грузинский, дагестанский – всё едино. Разве что «Белый аист» из Молдавии, но он попадёт на стол после армии.
Так вот… дорогой и кем-то ценимый напиток разъянтаривался по стопкам. Да! Прошу прощения, не было у нас никаких специальных коньячных бокалов. «А вот был бы тогда ВТБ! Он помог бы купить снифтер, тюльпан или воббл», - высовывается из экрана телевизора рекламный персонаж. ВТБ не было, коньяк в бокале не согревался теплом ладоней, букет его не раскрывался. Пили как водку, замахивали, закусывали, как теперь выяснилось, совершенно не тем и не так. Слушали:

«Сгину я, меня пушинкой
Ураган сметёт с ладони,
И в санях меня галопом
Повлекут по снегу утром.
Вы на шаг неторопливый
Перейдите, мои кони,
Хоть немного, но продлите
Путь к последнему приюту».

Слышали, пожалуй, каждый своё. И видели-представляли тоже. Мою бабушку хоронили в феврале. На чём везли? Не помню. Но не на санях. Думаю, что колхоз расщедрился на машину. Да что мог понять и запомнить девятилетний пацан? Холодно было и тоскливо. Обычно в деревне получалось побегать, поиграть, побездельничать и вкусненького поесть. Она хорошо готовила. Случались бабушкины («Это тебе зайчик послал») небогатые угощения с гигантской пенсии. Получала не то 8, не то 12 рублей в год пятидесятилетия Великой Октябрьской революции. Гостинцы сводились к халве, к карамелькам с повидлом, цветным «Морским камешкам» или «Раковым шейкам». Повидло – это понятная, знакомая и любимая штука. Оно продавалось в сельпо. Привозилось и хранилось в восьмикилограммовых жестяных банках. Светлое яблочное и тёмное с загадочными крупинками сливовое. Нам попадало в карамельках, в пирогах и просто на куске хлеба. Морские камешки для сибиряка позиция мутная. Но я допускал, что они «цветнее», ярче и мельче нашей речной гальки, и так же без изюма. Раки? Вообще загадочные существа. В Енисее и Чулыме отродясь не водились. Но сами конфеты легко и вкусно делились по разноцветным полоскам.
А магнитофон хрипел:

Чуть помедленнее кони,
Чуть помедленнее,
Не указчики вам кнут и плеть.
Но что-то кони мне попались
Привередливые,
И дожить не успел,
Мне допеть не успеть.
Я коней напою, я куплет допою,
Хоть немного ещё постою на краю.

Слушали мы про «привередливых» коней и не задумывались, в чьих руках «кнут и плеть», но искренне надеялись, что сами кое-куда успеем. Кое-что сделаем, кстати, надо бы домашнее задание и прочитать параграф по истории. У «исторички» мы были особенными учениками: разбирающимися, интересующимися, пытливыми и задающими неудобные вопросы. «Ставлю оценку не за убеждения, а за знания», - предупредила она, когда выводила итоговые баллы. Знания, спасибо ей, остались. Убеждения? Тут сложно. Признаюсь, кривить душой приходилось. Долго. Уже после армии возил я на ГаЗ-51 прораба в абаканском продторге. Он крепко зашибал: «Вечером едем играть в шахматы», - и я предупреждал домашних, что вернусь поздно. Шеф пил со строителями-коллегами. Я дремал в машине. Часам к двенадцати, а то и позже, доставлял тело к дому, случалось, что помогал добраться до квартиры… «Саша, тебе надо учиться и в партию. А свои убеждения засунь поглубже», - советовал он и пьяный и трезвый. Я прислушался. И правильно сделал. Помогло.

Мы успели, в гости к Богу
Не бывает опозданий,
Так что ж там ангелы поют
Такими злыми голосами.
Или это колокольчик
Весь зашёлся от рыданий,
Или я кричу коням,
Чтоб не несли так быстро сани.

Фраза об опозданиях (эх, задержаться бы как-нибудь) в последнее время часто приходит в голову. Тикают часики. В верхней колбе всё меньше песочка. Растёт горка в нижней. Не за горами день, когда последние крупинки песка упадут из чьей-то ладони. Как и чем встретят ангелы? Всё ли готово у чертей? Увидим. Коням ничего не кричу. Они и так понимают. Собственно говоря, дикая скачка в предпенсионные годы плавно перешла в спокойное, размеренное путешествие. Край хороший, климат благоприятный, снег здесь редко и недолго. Рыба, опять же, клюёт. Назад посмотришь, а ведь были повороты, на которых мог вылететь: с работы, из обоймы, из жизни. Обошлось.

Чуть помедленнее кони,
Чуть помедленнее,
Умоляю вас вскачь не лететь.
Но что-то кони мне попались
Привередливые,
Коли дожить не успел,
Так хотя бы допеть.
Я коней напою, я куплет допою,
Хоть немного ещё постою на краю.

Слушали мы Высоцкого. Услышали. Доехали до сегодняшнего дня. И на том спасибо.
Молодым ещё гнать и гнать. Петь и пить. В добрый путь, ребята. Но коньяк лимоном, оказывается, не закусывают! Уточню - хороший коньяк. А плохой зачем пить? И плохие песни слушать. Прислушайтесь к Высоцкому. И читайте правильные книжки.

* Школа рабочей молодёжи