Избранница. Наваждение 6

… Вскоре их представительское авто вырулило на Знаменку, и уже за два квартала до цели они почувствовали это — воздух стал плотнее, насыщеннее, пропитанный ароматами селективного парфюма и выхлопами премиальных авто.
Улицы вокруг дома Пашкова тоже были частично перекрыты, но не кордонами полиции, а вереницей чёрных «Мерседесов» и «Бентли», которые выстраивались в аккуратную, почти торжественную очередь.
Охрана в строгих костюмах с микронаушниками, проверявшая именные карточки с сургучом, уже на первом этапе вежливо, но непреклонно отсекала лишних…
Это невольно заставило её напрячься, но её собственная карточка так и лежала преспокойненько в мешочке, висевшем у неё на запястье.
Она ещё раз оглядела себя: она выглядела роскошно даже в этой плотной старинной накидке с капюшоном, под которым Лолли скрыла её розовый муслин. Тайна же.
Мягко усмехнувшись тому, что опять дала втянуть себя в авантюру, она смотрела из своего медленно двигавшегося к парадному входу авто, как дамы в нарядах и мужчины в смокингах шли к швейцару в ливрее. Тот, проверив приглашение тоже, открывал тяжёлые двери…
Красиво.
Однако она лишь крепче сжала зубы — это была не просто вечеринка. Это был настоящий парад тщеславия, где каждый жест был выверен, а каждая улыбка имела свою цену. И где — разумеется! — её втихаря, а то и в лицо будут обсасывать до косточек: надо же, Сашенька Эккерт опять совершила полную херню!..
Правда, думать о том, во что всё это ей встанет, она пока точно не хотела. Просто знала: тот кредит доверия, коим она успела обзавестись к данным событиям…
— Ку-ку?.. Ты где?
Она даже не вздрогнула, просто перевела взгляд на Лолли — та и сама глядела на этот размах с лёгким, почти скучающим видом.
— Здесь.
А Лолка с этим же видом поправила свои перчатки.
— Точно?
— Точно… А вообще, наша мама Вика в своем репертуаре, — хмыкнула она, глядя на суету у входа. — Это же… типа эффект «закрытого клуба», да?
— Именно. Чем сложнее попасть внутрь, тем больше люди готовы платить за право просто там находиться. Всё просто.
Шурик, сидевший спереди, нервно поправил галстук-бабочку, который явно жал ему в шее. Он смотрел на этот пафос с плохо скрываемым ужасом.
— Лолита… Нам ли об этом говорить? Мы сейчас фактически никто в плане бизнеса.
— Зато я, Шурик, — Лолли обернулась к нему с лукавой улыбкой, — любимая дочь организатора. А вы — мои гости. И если в этом доме сегодня правит мама Вика — это значит, что мы всё ещё устанавливаем правила. Ну и, разумеется, обладаем нашей базовой привилегией: правом качать права.
В этот момент дверца их машины открылась, и вечерний воздух Москвы, пахнущий липами и дорогим табаком, ударил ей в лицо. Она вышла из салона, и подол её платья ампир под бархатной накидкой цвета утренней зари мягко коснулся асфальта, мгновенно выделив её из толпы в стандартных вечерних нарядах…
Как странно: она и здесь была чужой.
Однако именно это ощущение и давало ей всегда это чувство абсолютного превосходства, ведь и сегодня она была не просто гостьей, зашедшей посмотреть на роскошь. И случайным приложением к дочери организатора она тоже не была. Она была участницей самого бала, который мама Вика развернула в стенах этого дома.
И едва она ступила своими мягкими — исторический паркет же! — туфлями на первую ступеньку, как почувствовала, как взгляды охраны и гостей начинают перетекать на неё, задерживаясь на необычном силуэте платья, мягкий шлейф которого едва заметно касался её лодыжек…
О да, в мире, где все старались выглядеть «дорого», она опять выглядела «вне времени» — и именно это ощущение создавало вокруг неё невидимый кокон из странного веселья и дерзости, ведь она прекрасно знала: сейчас — едва она переступит порог! — её тут же найдут взглядами, и сей адский перформанс начнётся.
Да! Они будут шептаться о её внешнем виде! Обсуждать её статус! Гадать, что же всё-таки происходило с брендом «ван дер Хольт»...
И именно это ожидание, этот гул невидимого внимания подпитывал её вновь.
— Ну что, Шурик, — тихо, почти одними губами произнесла она, не оборачиваясь к своему менеджеру, который всё ещё пребывал в состоянии лёгкого шока, — пошли проверять, насколько сильно они по нам соскучились.
И, ступив на исторический паркет, она откинула свой капюшон на плечи и, сделав первый шаг вглубь зала, пока просто слушала, как шлейф её платья следовал за ней, своим мягким шелестом разрезая невидимую стену воздуха…
Потому что знала — она и сегодня не будет просить внимания. Она просто заберёт его себе — как делала так и прежде.
И...
Да, сначала это пространство встретило её просто приглушённым гулом голосов и тускловатым светом.
Золочёная лепнина, огромные зеркала, высокие окна…
Слишком красивый фон для предсказуемости, которую она презирала!
Однако сам перформанс и в самом деле начался, и теперь она прямо-таки кожей впитывала, как затихали разговоры. Не сразу — сначала один голос, потом второй, потом целая группа у колонны…
Да, эта странная волна молчания и взглядов, полных жадного, почти стервятнического любопытства, катилась за ней по пятам и…
Они — все эти люди в безупречных смокингах и вечерних платьях — они же и правда думали, что она раздавлена? Что развод и крах бренда «ван дер Хольт» вот-вот превратит её в обломок былого величия?..
Да. Наверное.
И пусть! Потому что сама она, в отличие от всей этой стаи, привыкшей к глянцу и фальши, ещё не забыла, чья кровь текла в её жилах: она была дочерью Михаэля Эккерта — того самого, из диких девяностых, когда нефтяные вышки и стальные нервы были единственной валютой, а сами бизнесмены исчезали за одну ночь.
Это именно он — тот самый дядя Миша, который выгрызал свою империю зубами, превращал нефть в золото, врагов — в пыль, а её душу — в кровавое месиво — и научил её главному: настоящая власть совсем не в имени на вывеске. Настоящая власть — в способности смотреть в глаза смерти и не моргать.
— Боже мой, посмотри на неё... — донёсся обрывок фразы от какой-то дамы с бриллиантами в ушах. — Это же... она же теперь никто, без этого своего бренда...
Она медленно, почти лениво повернула к ней голову, и эта дама, явно не ожидавшая её прямого взгляда, осеклась.
Правда, говорить ей она ничего не стала — она просто одарила эту женщину ледяной эккертовской полуулыбкой и, двинувшись дальше, отметила: даже походка её стала какой-то другой — тяжелее, увереннее. 
Ну и пусть.
Поднявшись в кулуары, где творила мама Вика, Лолка тут же куда-то испарилась, а сама она встала у окна, в котором вечерний воздух Москвы тихо алел в мареве заката, а сама столица переливалась огнями: огромная, равнодушная и жадная — точь-в-точь как сама жизнь, которую она едва-едва начала заново.
Официально.
Конечно, пресс-релиз по итогам выйдет только в понедельник, а сейчас?..
— Ну что, «никто»? — прошептала она самой себе, глядя на плавившийся всеми оттенками красного горизонт. — Посмотрим, как ты запоёшь, когда начнётся настоящий шторм.
Но она уже сейчас знала: конечно же, они встретятся осенью. Только это будет не встреча двух бывших супругов. Это будет столкновение двух стихий — не зря же в ней уже закипала та самая энергия, которая не то, чтобы просила разрешения. Она просто забирала своё. Не спрашивая…
— Аликс.
Она сначала вздрогнула. Потом обернулась.
Бобби.
И эта его улыбка, которая стала ещё ослепительнее! Причём, настолько, что сама она почти зажмурилась от этой её прекрасности!..
Вот же ш мать его так!..
Ну правда же! Ведь до чего завораживающая, светлая, тёплая и заразительная была у него улыбка!..
А эти его противозаконные ресницы?..
А опасноострые скулы?..
А томные, чёрт знает какого цвета — ибо хамелеон же ходячий! — глаза?..
Чёрт, чёрт, чёрт...
Она изо всех сил попыталась перевести дух.
Чёрт! Ну прими ты уже прозак и успокойся! Дура…
Но…
Да, чёрт возьми! А сам-то он что, в конце концов, здесь делал?..
Ведь он, безупречно прекрасный принц, и правда стоял там сейчас и смотрел на неё.
Она тоже замерла на месте и настороженно ждала, когда же он, наконец, подойдёт к ней…
Ну а шёл он очень так не спеша и живописно держал между своих эротичных пальцев свою вонюче-пахучую сигарету. Не зажжённую, ибо дом Пашкова же — запрещено что-либо зажигать.
Однако по факту она была, и она опять выглядела как продолжение его самого — такая же изысканная, дерзкая и совершенно неуместная в этом царстве «белых воротничков».
— Аликс, приветствую, — его голос, вкрадчивый и бархатистый, прорезал наэлектризованный воздух вечеринки так же легко, как скальпель разрезал кожу.
— Вечер добрый.
Она сжала зубы — он впервые позволил себе встать слишком близко для простого светского приветствия. И это было… непривычно, ибо пахло от него не только дорогим парфюмом, но и тем самым — едва заметным — шлейфом опасности, который невозможно было спутать ни с чем другим.
Нотки ванили. Приторно сладкой. Которую он терпеть не мог…
Так, стоп.
Да, эта информация тоже безжалостно наложилась на общий фон, но — всё будет потом.
Да! Все эти разборки с чувствами будут потом! А пока…
— Вечер добрый? — он чуть наклонил голову набок, и его глаза, изменившие бурый оттенок в тени на серо-зелёный в лучах догоравшего солнца, блеснули насмешливым огоньком. — Аликс, милая, ты… до сих пор приговоры в суде читаешь, что ли, или… с любовь всей своей жизни разговариваешь? — и он, сделав к ней ещё один шаг, остановился.
Как раз у той самой черты, за которой обычно начиналось либо безумие, либо чистый экстаз.
—Да, да.  Я слышал новости, — прошептал он. — Ты опять не сожгла всё дотла.
И...
Да,  его слова, такие точные и такие... своевременные, прямо электричеством коснувшиеся её кожи, заставили её на мгновение забыть о том, как это важно —  держать спину прямой!..
Впрочем, она знала, что он тоже всё знает, но…
О боже…
Царапина. На шее — тонкая, свежая. Два дня максимум.
Она знала — такие у него не заживали быстро. А ещё она знала, откуда они, такие, могли там взяться.
А ещё парфюм этот — слишком… сладкий. Слишком… не его.
Дешёвый, как непонятное вино из бумажных коробок.
— Ты слушаешь слишком много сплетен, — тихо ответила она, слишком оглушённая, чтобы сказать что-то иное. — А сплетни — это шум. Я же предпочитаю слушать музыку.
Она и здесь намеренно не стала углубляться в детали — информационный вакуум до понедельника был её союзником: именно до этого момента мир должен был продолжать верить в старую версию событий.
А в понедельник она будет отсюда уже слишком далеко…
— Я знаю, — улыбнулся он. — Ты всему предпочитаешь музыку. А вот я просто ждал пепла.
Она же смотрела на него, смотрела…
— Пепел — это скучно. А вот Феникс.., — и она многозначительно пожала плечами.
Бобби же нервически сморщился — его ноздри аж всколыхнулись.
— Феникс — это миф, Аликс, — почти выплюнул он, и теперь она видела на его лице уже почти привычное выражение — смесь искреннего недоумения и затаённого раздражения. Даже злобы какой-то.
Она сделала глоток шампанского, чувствуя, как пузырьки обожгли ей иссушенное горло, и посмотрела на него — прямо и открыто.
— Ну а сам ты — реальность или миф?
— Я? — склонил он в недоумении голову, а она воочию узрела и это — он был не просто раздражён. Он был… взбешён.
Ох…
Надо же, а ведь правда: точно в такой же позе он стоял и три года назад — когда требовал от неё сменить менеджера: тот же наклон головы, тот же нервный тик левого уголка рта…
— Нет, Аликс. Не я. Это ты слишком сильно заигралась в метафоры.
Сначала она вздрогнула было. Потом даже возмутиться хотела! Но потом…
Да, эта жуткая царапина…
Что ж, пока она разбивала себе лоб в кровь в попытках найти выход из личностных завалов — пока не засыпало окончательно, кто-то очень жадный и очень неосторожный оставлял на нём уже зримые следы.
Иронично?
Ничуть. Просто…
Значит, — сощурилась невольно она, — она и правда настолько глубоко погрузилась в свои рефлексии, что…
Разочарованная до глубины душа, она опять горько усмехнулась.
— Да. Наверное. Но сегодня точно не время для откровений, — добавила она, жутко не желая тратить время на обсуждение всех этих тонкостей под прицелом сотен любопытных глаз…
И от этого мрачного вызова в его глазах ей тоже было жутко не по себе: он же едва держал себя в руках!..
Но так, наверное, и должен был выглядеть тотальный крах, и пусть от этого всего её передёргивало всё больше, но она осталась непреклонна.
— И я серьёзно. Давай потом — когда не будет… этих, — неопределённо кивнула она в пространство и…
Да, он натянуто улыбнулся — потому что и сам пытался вести себя спокойно и дружелюбно, но…
Она снова поймала взглядом эту жуткую царапину.
Вот она — та самая фальшь. Кристальной чистоты. И идеальный аккорд к тому жуткому пальцу, что так спокойно поглаживал ту хрупкую спинку.
Под платьем. Из льна. Мятого у пояса.
И...
Белый, белый, белый…
Всё и впрямь вдруг потухло, и когда её взгляд вновь скользнул по этой безупречной, почти божественной улыбке, она тоже показалась ей… слегка натянутой.
А, может, и не слегка, ведь теперь это лицо и в самом деле было… чужое какое-то. Чуждое. Потому что было оно теперь лишь маской того прежнего Бобби, за безупречным блеском которого скрывался не только его привычный азарт, но и…
Да, и запах чужих духов, прилипший к его коже. И сообщения, которые он наверняка теперь стирал. И те блондинистые волоски, которые столь же наверняка прилипали сейчас к какому-нибудь аксессуару его роскошного образа.
Правда, приглядываться и искать следы дальше она не стала — это был явный перебор даже для её воспалённого мозга. Но вопрос стоял актуальный: так кто же играл друг с другом больше: он или она?
Ведь и злило-то её, по сути, даже не само предательство. И даже не мысль о том, что верность даже в их случае оказалась слишком дорогой и скучной валютой!
Её злило то, как дешёво он пытался сыграть в эту «любовь всей жизни» — прямо сейчас, когда всё вокруг них превращалось в руины.
— И я так понимаю, он тоже будет здесь?
Чёрт.
Как же найти силы просто прекратить всё это? Или хотя бы просто не опуститься до того, чтобы следить за ним уже вплотную…
— Его приглашали, но я не знаю, где он сейчас. Мне всё равно.
Он так задумчиво её разглядывал, что её так и подмывало спросить его в лоб, мол, чего уставился? На ней что, цветочки выросли? Или она вдруг позеленела?..
И вдруг он оказался рядом. Очень близко!
Да, он и раньше не особо избегал её, но сегодня? И на публике?..
Да, это было впервые — на публике и так близко. Обычно между ними всегда был воздух. Сейчас его не было. Сейчас было только его дыхание — тёплое, ровное, пахнущее сигаретным дымом и…
Ваниль.
Эта красноречивая ваниль, которую он терпеть не мог!..
Однако — и слава Небесам! — наконец-то всё началось, и до них донеслись аплодисменты из зала.
Наконец-то!
Да! Наконец-то она имела легальную причину просто свалить от него куда подальше!..
Сначала минут пять говорила сама Вика, а потом грянула музыка из эпохи балов девятнадцатого века…
Она вздрогнула — откуда-то вдруг свалилась и сама Лолка. Она нервно хохотала и тёрла руки…
— О, Аликс! Ну всё, пора!
— Как? Уже? — выдохнула она, уже и забывшая, для чего здесь находится, и теперь почувствовавшая, как её сердце забилось где-то в ушах. Ей стало внезапно жарко, возникло сумасшедшее желание испариться, исчезнуть, превратиться в тоненькую струйку дыма и выскользнуть через ажурную решётку на окне!..
Но Лолли была непреклонна.
— Аликс, хватит трусить. Ты выглядишь, как королева. Они будут в восторге. Главное, дай им рассмотреть себя со всех сторон.
… А потом граница между реальностью и сном окончательно стёрлась: зал просто превратился в зыбкое, мерцающее марево, колонны, уходившие ввысь, казались не из мрамора, а из застывшего света, а лепнина на потолке напоминала причудливые, замершие в гримасе облака…
Лиц же зрителей она и вовсе не видела, но их было много. Человек двести — и она,  эта расстелившаяся перед её взором, подобно розовой — ибо весна же! — реке, бесконечная дорожка из шелка, атласа и кружев. Просто море дамских подолов, переливающихся под огнями хрустальных люстр!..
И там, на самом краю этого цветочного безумия, стоял он — Бобби.
Он лучезарно улыбался, своей прекрасной улыбкой освещая всё вокруг…
— Ready? — его глаза встретились с её глазами и…
Да, мир вокруг совершил очередной кувырок.
С улыбкой же он и пригласил её на первый танец — что ж.
Раз, два, три, раз, два, три, наклон вправо, наклон влево — и его рука на её талии, тёплая, уверенная, лживая!..
Раз, два, три, раз, два, три — не смотреть ему в глаза. Не смотреть…
Раз, два, три, раз, два, три — поворот, поворот…
Раз, два, три, раз, два, три — не смотреть! Не смотреть!
Что ж, Бобби, конечно, был полной скотиной, но…
Изумительная же музыка! Потрясающий вальс! Живой оркестр!..
Мазурка, полонез…
Всё и правда было больше похоже на сон, чем на реальность.
Она рассеянно кивала в ответ на поклоны и улыбки остальных и, стараясь скрыть своё волнение, отчаянно пыталась прийти в себя, но понимая, что для этого понадобится некоторое время, пока просто уговаривала себя:
«Не отвлекайся… Только не отвлекайся! В этой кадрили ты должна пробежаться по этой длиннющей дорожке и постараться не свалиться...»
Но всё так и было: менялись фигуры, менялись партнёры...
Ещё через две пробежки перед ней снова возник Бобби, и в его глазах было столько нескрываемого обожания, что неё просто сжались зубы, ибо хотела она сейчас двух взаимоисключающих друг друга вещей: или сорвать эту идиотскую маску и закричать: «Не верю!», или просто улыбнуться ему в ответ, принимая этот поклон как должное.
И, разумеется, она, привычная, вышколенная светским этикетом, выбрала второе.
… И вот…
Гостей здесь было немерено. Журналистов тоже.
Да, всего было так много, что она поначалу даже растерялась — когда полностью осознала масштаб проводимого ателье Маркизы мероприятия.
Однако маме Вике всегда удавалось поддержать интригу — и это тоже было её фишкой.
А теперь мама Вика делала и впрямь нечто удивительное — она просто не выпускала её из своих объятий!
Да, они с ней стояли теперь на одной из исторических лестниц и… просто начали совместную работу: фотографировались и отвечали на вопросы журналистов — как-никак, она сегодня стала неожиданной интригой известного модельера! 
Мама Вика даже вполне себе искренне пообещала этим журналистам передать несколько фото, но главную интригу, кто же будет играть роль жены поэта, так и не раскрыла...
Сама она тоже ни черта не знала, вот и переглянулась с мамой Викой.
— Извините, но это… производственный секрет, — так выкрутилась она, и мама Вика любезно ей улыбнулась — и это было единственное, что держало её в реальности.
— Но, разумеется, будет прекрасно, если, помимо создания великолепных платьев, я открою для нашей страны и новую актрису, — низкий голос мамы Вики уверенно пробивался сквозь шум. — Конечно, имя Аликс Эккерт всем уже известно, и так как я уверена, она и как актриса будет успешна. Потому что талантливые люди талантливы во всём. Запомните эти слова, любезные.
А сама она запомнила лишь одно: Аликс Эккерт.
Не Аликс ван дер Хольт, а она — Сашенька Эккерт.
Что ж.
Аликс Эккерт сделала свой первый залп — и это тоже было прекрасно.
А ещё были тёплые пальцы на её запястье и терпкий запах духов мамы Вики. Жасмин, кажется. Или ещё что-то более терпкое — неважно.
Важно было то, что мама Вика была настоящей — в отличие от всего остального!..
… А потом с журналистами было покончено, и они с Лолкой, расслабившись, спустились в сад, где и продолжили принимать поздравления и комплименты.
О да, их с Лолкой мигом обступили какие-то девчонки и принялись охать да ахать. Все что-то восклицали, пытаясь перекричать друг друга, и шум голосов, перемежаясь со звуками скрипок, всё рос и рос…
Сама она различала только бас — низкий, гудящий, как сердцебиение. Остальное превратилось в белый шум, в котором тонули слова, смех, звон бокалов…
Как странно…
Она изо всех сил пыталась зацепиться за мелодию, но та ускользала от неё, как мокрое мыло, — значит, здесь теперь и правда происходило чёрте что.
Мельком же она оглядывала и холл, и толпу народа — пыталась отыскать в ней эту скотину.
Бобби.
Только его нигде не было — и это тоже было привычно. Он и сегодня оставил её в одиночестве…
Ощутив на своём теле чьи-то сильные — явно мужские! — руки, она сначала громко вскрикнула, а в следующую же секунду узрев у своего лица ржущее лицо самого дядюшки Рафы…
О Небеса, конечно же, она станцевала с ним, встрёпанным, всклоченным и с капельками пота на лице, этот нелепый танец! Медвежий танец! Потому что на большее дядюшка был просто не способен! Зато сразу стало понятно: раз опять выкидывал свои кренделя — значит всё удавалось на славу.
Он даже потрепал её за щёчку, назвав озорницей, и, взяв с подноса бокал шампанского, чуть было не дал пинка бедному парню в ливрее, но тут его кто-то окликнул…
Что ж.
Ей всё нравилось сегодня: и живая музыка, и отличная танцевальная разгрузка, и прекрасный фуршет, и встречи с приятелями и знакомыми…
Да, сегодня рядом с ней — как в той сказке — то и дело появлялись все эти люди, и, кажется, она уже даже догадывалась, чья это была работа, но, наверное, даже сегодня это было поистине бесценно — едва увидев её, её была готова радостно обнять примерно половина присутствующих...
Мама Вика…
Она выдохнула, только сейчас заметив, как глубоко она, как оказалось, задержала дыхание!
А потом она просто нашла её — мамин! — взгляд в толпе — такой спокойный, уверенный. Как маяк в тумане!
И впервые за весь этот день расслабила плечи.
… Когда всё закончилось, она, слегка оглушённая, села за стол, уткнувшись лицом в свои сложенные руки, а скромное, но роскошное платье девушки-Весны, превратившее её в мечту, вновь висело на манекене.
Всё осталось позади, и теперь, вновь надев своё лёгкое платьице, она чувствовала себя Золушкой, вернувшейся с бала, и понимала: очарование сказки исчезло. И она больше не была ослепительной принцессой…
Однако перед ней до сих пор стоял образ девы в бледно розовом, с прозрачной, почти фарфоровой кожей и с горящими огнём волосами…
— Аликс, ты просто чудо! — уже в который раз Лолли разразилась весёлым смехом и обняла её за плечи, чуть ли не до хруста сжав их, а она недоверчиво поглядела на неё и качнула головой. — Аликс, я серьёзно! Я слышала, что они думают о том, чтобы взять на роль тебя. Это так здорово!
— Я рыжая, Лолли. Я испано-еврейская полу-полу. Какая Гончарова, о чём речь?..
— А краски, а парики что, закончились у нас уже?
— Лолли.., — поморщилась она.
— А вот то, что Сашка Эккерт может быть ещё и актрисой — это… Потрясающе!
Она снова ухмыльнулась, не разделяя энтузиазма подруги, но чем больше она её слушала, тем сильнее чувствовала, как в душу закрадывается восторг, но, всё ещё надувшись, она опять склонилась над своими руками. Возникло жуткое желание по-сумасшедшему расхохотаться…
— А он-то как охренел, увидев тебя!..
Наконец, она глянула на Лолли и заметила, как её глаза тоже блестели от эмоций. Они рассмеялись.
Нервозность уже испарилась, но по телу ещё пробегала противная дрожь.
— И где он сейчас?
— Как где? — аж вытаращилась на неё Лолка. — В самолёте. На Берлин.
Точно.
Берлин.
Но на Лолку она посмотрела, как ударенная пыльным мешком.
— Забыла… — впечатленно прошептала она. — Я просто забыла, Лолка…
— Как это — забыла? — Лолка перестала смеяться и с недоумением уставилась на неё. — Аликс, ты же сама вчера об этом говорила! Ещё возмущалась, что рейс слишком… неудобный.
А она вновь почувствовала, как по спине снова пробежал тот самый противный холодок, ибо…
Да, она пыталась вспомнить — хоть что-нибудь!
Вчера. Рейс. Возмущение.
Но в голове зияло лишь это белое пятно. Как будто кто-то взял и вырезал кусок бита в треке — вроде…
Да, вроде всё норм, всё идёт, но ритм? Он безнадёжно плывёт, и ты уже не можешь вернуть его на место, так что…
Нет, это было не просто забывчивость. Это был сбой. Системная ошибка в её собственных мозгах.
Она медленно посмотрела на свои руки — они всё ещё слегка дрожали. Следом в голове всплыл образ самолёта, разрезающего свинцовые тучи…
Но образ был слишком общий: ни рейса, ни времени, ни названия аэропорта — и ощущение пустоты, которая теперь разрасталась внутри неё, лишь усилилось, ибо…
Да, просто забыть такое было невозможно, потому что это было сродни тому, чтобы забыть, как дышать или как зовут её саму!
— Я... — она запнулась, чувствуя, как и голос становился… почти чужим. — Я просто... переутомилась, наверное.
А Лолка просто смотрела на неё. Долго. Даже слишком долго. Потом медленно кивнула — но в глазах мелькнуло что-то настороженное.
— Ага. Переутомилась. Точно.
Что ж. Лолка явно не поверила, но и спорить тоже не стала. Тоже странно, потому что — конечно же! — Лолка заметила, как сама она прижала ладонь к виску, зажмурилась на секунду, а потом резко встряхнула головой, словно сбрасывая помехи…
— Ты… точно в порядке, Аликс?
И тогда она просто посмотрела ей в глаза и увидела: в Лолкиных глазах мелькнуло что-то — страх? или даже… ужас?..
— Да всё огонь, крошка, — с усмешкой бросила она, словно пыталась растворить эту тревогу в собственной привычной браваде, но — конечно же! — Лолка видела, как она глотнула воды из бутылки, — жадно, запрокинув голову, будто это не вода, а что-то более важное…
— Аликс, я серьёзно, — настороженно повторила она.
И она снова усмехнулась.
— И я серьёзно — всё нормально. Просто мне надо спать. И тебе тоже. Потому что скоро нам будет совсем не до сна...
А в следующую секунду они вскочили как ужаленные — с оглушительным грохотом хлопнула дверь.
И оттуда сразу же донеслись причитания — это дядя Рафа в очередной раз просто наплевал на все правила приличия и, даже не постучавшись, ворвался в комнату. Весь растрёпанный, с сигарой в зубах, с высоко поднятой бровью!
Что ж, выглядел он весьма забавно, но был серьёзен и, ткнув в Лолли пальцем, продолжил ворчать:
— Ну что, дочурочки мои? Вы опять умудрились поставить этих важных снобов в тупик. Поздравляю.
— Видишь?! — воскликнула она. — Я же говорила!
Дядя Рафа вдруг улыбнулся, так беспардонно с головы до ног оглядев её, что она аж вспыхнула от этого оценивающего взгляда.
— Занятно.., — наконец, сказал он, а она, хоть и знала, что это будет звучать очень дерзко, но всё же выдала:
— Вы тоже считаете, что капитализация моего предприятия трещит по швам?
Дядя Рафа аж вздрогнул, услыхав этот вопрос, а потом даже присвистнул, а на его лице появилось насмешливое выражение.
— Очень занятно... Валенсия Михаэльевна? А знаешь?  Давай оставим этот финансовый анализ нашим юристам — пусть они ломают над этим головы. А сам я просто поражён тем, как ловко ты это провернула. Я теперь даже… вдохновлён настолько, что… Да, я теперь сделаю всё возможное, чтобы ты попала в какой-нибудь исторический фильм с этим своим англичанином… Или… куда-нибудь ещё. Да, я теперь напрягу их всех, — он задумчиво провёл рукой по своим почти волосам, хмыкнул и вдруг раскинул свои руки в широких объятиях. — Ну, девчонки, неужели вы не обнимете старика Рафаила, пока нашу маму осыпают лаврами? Ну же, — и уголок его рта дёрнулся — почти улыбка! — Чего вам стоит? Ведь я вам как-никак папенькой прихожусь…
Договаривать ему не пришлось — они сорвались с места и, сломя голову, бросились к нему. И хотя дядю Рафу никто бы не назвал хлюпиком, его широкие плечи всё же поникли под этим обрушившимся на него хаосом. Но он не сопротивлялся. Он просто стоял и, пока они висели на нём, щебеча, как стая воробьев, стряхивал пепел с сигары — прямо на дорогой ковёр.
Что ж, он был доволен.
А вот в её мозгах царила паника — как, почему, в смысле?…
И самое главное: что ещё она забыла — и не знает об этом?..