Истории Радужного Леса

Александр Гарцев
Истории Радужного Леса
Сказка

Глава 1. Красная поляна, или Как пахнет счастье

Если бы вы, дорогие мои, шли по самой старой тропе Радужного леса, петляющей между вековых елей и шумных сосен, вы бы обязательно услышали его раньше, чем увидели.

Сначала доносился бы далекий гул — не страшный, а веселый, похожий на гудение огромного улья.

Потом воздух начинал пахнуть мятой, земляникой и горячим грибным пирогом. А уж когда вы выходили на Красную поляну, у вас перехватывало дух от самых захватывающих историй Радужного Леса.

Сегодня я вам расскажу Историю Первую.

Красная поляна была сердцем Радужного леса — страны, где даже трава росла разноцветными пучками, а ирисы и колокольчики росли выше маленького лисенка.

Именно там, на самом солнцепеке, стоял дубовый трон. Не простой, а резной, с нарисованными солнцами и зайцами. На нем восседал старый лис Прокл. Он был не просто старым — он был мудрым. Мех его серебрился на висках, как иней, а глаза смотрели светло и спокойно, будто знали ответы на все вопросы в мире. Рядом с ним сидела его жена, красавица лиса Милана — пушистая, рыжая, как первый осенний лист, и нежная, как пух одуванчика.

А на коленях у Миланы сидел Сид.

Маленький лисенок, который слушал речь отца, но думал совсем о другом. Он смотрел на огромный пирог, стоящий на пне посередине поляны. Пирог был с брусникой и орехами, от него шел такой пар, что у Сида подрагивал черный носик.

— ...и поэтому, уважаемые звери, — говорил Прокл мягко, но властно, — запас желудей на зиму мы разделим поровну. Бобры построят склад. Белки принесут орехи. Все будут сыты, все будут довольны.

Собравшиеся — зайцы, белки, барсуки и даже парочка медведей в медвежьей страже — одобрительно загалдели. Медведи стояли с важным видом, держа в лапах не мечи, а большие связки сушеной рыбы (потому что зачем война, когда есть рыба?).

— А теперь, — Прокл поднял лапу, и шум стих, — по моему разумению, пришло время для пира!

Тут уж никто не сдерживался.

Пир начался. Зайцы танцевали с морковными гирляндами. Белки менялись грибами на ягоды. А Сид наконец-то дождался самого интересного: ему разрешили отпить из большой чаши с малиновым киселем.

— Не облейся, — усмехнулась мама, слизывая кисель с его носа.

— Мам, а почему наш лес так называется — Радужный? — спросил Сид, жуя пирог.

— Потому, сынок, — ответил отец, поглаживая его по голове, — что здесь каждый день разная погода, а звери живут разных мастей и характеров. Белый заяц, бурый медведь, серый еж... — Прокл хитро прищурился. — И рыжий лис. Если все смешать, получится радуга.

— А если все подраться? — не унимался любопытный Сид.

Прокл нахмурился, но не строго, а будто размышляя.

— Если подраться, братец, то радуга погаснет. Останутся только серость и злость. Не хочу я такой страны. И ты не хочешь, — он почесал сына за ухом. Сид замурлыкал, как котенок.

Вдруг в воздухе пронеслась весть. Сорока-белобока, вся взлохмаченная, влетела на поляну и затараторила так быстро, что ее можно было разобрать только по интонации:

— Караул! Пожар! Там! У реки! Огонь! Дым!

Прокл спокойно поднялся.

— Показывай, — сказал он Милане. — Пойду гляну. Волков у нас нет, огня быть не должно.

— Я с тобой! — вскочил Сид. — Я уже большой!

— Большой, — согласилась мама, но у нее дрогнула лапа. — Только не отходи от меня.

Они пошли втроем. Прокл впереди, Милана за ним, а Сид — семеня позади, пытаясь перепрыгивать через коряги как взрослый.

Лес постепенно редел. Светлые березки сменялись на старые угрюмые ели. Вместо запаха пирогов потянуло сыростью и... железом. Так пахнет тревога.

Сид не знал тогда этого запаха. Он просто радовался приключению.

— Ну где там пожар? — спросил отец у сороки. Сороки уже и след простыл.

И тут из-за бурелома, молча, как тени, вышли они.

Серые, длинные, с горящими желтыми глазами. Волки. Их было десять, а может, двенадцать. Сид сбился со счета, потому что у него подкосились лапки.

Впереди всех стоял самый огромный. Вольф. Его шерсть была дыбом, из пасти свисала слюна, а голос был низкий, скрипучий, как несмазанная дверь.

— Здорово, Прокл, — ухмыльнулся Вольф. — Хорошо живешь? Толстый стал. Сытенький.

— Вольф... — спокойно сказал Прокл, хотя Сид почувствовал, как дрожит шерсть на отцовском загривке. — Ты нарушил границу. Это Радужный лес.

— Был, — рыкнул Вольф. — А теперь будет Черный. Отдай корону, лис. Шапку снимай. И убирайтесь.

— Нет, — гордо ответил Прокл. — Я не предам свой народ. Убирайтесь вы. Пока целы.

Волк засмеялся.

— Держи его, парни!

Сид не помнил, как это произошло. Все смешалось. Рык, шум, ветер. Он бросился вперед, чтобы помочь отцу, но мамина лапа толкнула его в сторону.

— Беги! — прошептала она. — В кусты! Живи!

И она оттолкнула его с такой силой, что он кубарем покатился под малиновый куст. Малина была густой, старой, с толстыми колючими стеблями. Сид забился в самую глубь, прижал уши и закрыл глаза. Он не смотрел. Но он слышал.

Слышал, как отец крикнул: "Никогда!". Слышал, как мама заслонила отца. Слышал, как волки рычали...

А потом наступила тишина.

Он сидел в кустах, дрожа всем телом, пока не перестала трястись листва на малине. Высунул нос. На поляне никого не было. Только две рыжие шкурки лежали на земле — папина и мамина.

И следы волчьих лап.

Сид заскулил. Тихо, тоненько, как летний комарик.

Но вдруг он услышал шаги. Волки возвращались. Они вели медведя Потапа и что-то говорили:

— ...и главное, — ворковал Вольф, надевая на голову невиданной красоты шапку с самоцветами. — Теперь я тут хозяин. И все будет по-моему. А лисенка найдите. Маленькие лисы — самые хитрые, они вырастут и отомстят.

Сид замер. В малине было страшно темно и колюче. Волк сунул морду в кусты, но малина больно цапнула его за нос.

— Тьфу, кислятина! — чихнул волк. — Тут не пролезть. Труба звериная. Ладно, сдохнет маленький с голоду. Пошли, медведь, на поляну, меня короновать.

Они ушли.

Сид остался в кустах.

Он смотрел на шкурки папы и мамы. Он хотел к ним. Он хотел лечь рядом и уснуть навсегда, как они.

Но мама сказала "живи".

А папа сказал "никогда".

— Никогда, — прошептал Сид дрожащими губами. — Я никогда не позволю им быть здесь.

Он выполз из кустов. Подошел к родителям. Лизнул папин холодный нос. И, не оглядываясь, побежал.

Он бежал от своего дома. От своего счастья. Он бежал так быстро, как только могли нести его маленькие лапки, разрывая подушечки о колючие ветки.

Он бежал к реке, потому что слышал, что там, за рекой, другая жизнь.

И за спиной у него гасла радуга. Серый дым поднимался над лесом, где теперь правили волки.

А впереди, за холодной водой, его ждало неизвестное.

И только одно маленькое сердце билось в груди лисенка и отбивало такт: "Я вернусь. Я обязательно вернусь".

Но пока он бежал. Бежал изо всех сил.

Глава 2. Клятва на песке

Лес кончился внезапно.

Еще секунду назад Сид продирался сквозь густой орешник, цепляясь шерстью за ветки, а уже в следующую — перед ним распахнулась широкая, песчаная коса. Река. Она была огромной, синей и такой шумной, что уши лисенка заложило. Река Радужная — так ее называли в их лесу. И она действительно переливалась на солнце всеми цветами: там, где били струи о камни, взлетали радужные брызги.

Сид остановился. Лапы дрожали. Не от усталости — от страха. Позади остались родной лес, дом, родители... Там, на Красной поляне, сейчас, наверное, волки уже говорят речи. А он здесь — маленький, один, у огромной воды.

Сердце билось где-то в горле. Хотелось плакать, но слез не было. Словно все слезы высохли вместе с последним вздохом мамы.

— Что же делать? — прошептал он ветру. Ветер не ответил.

И тут Сид услышал шаги. Тяжелые, размеренные, чавкающие по мокрому песку. Он обернулся.

Из леса выходил волк. Не тот большой Вольф, а поменьше — рябой, с обгрызенным ухом и вечно бегающими глазами. В зубах у него была веревка. Серый шпион, которого оставили догонять маленького лисенка.

— Ну что, рыжий, — хрипло сказал волк, сплевывая на песок. — Добегался. А я ведь думал, ты умнее. Сказано же было — сиди в кустах, не высовывайся.

Сид попятился. Мокрый песок холодил подушечки лап. Позади шумела река. Он не умел плавать. Мама учила его только прыгать по лужам, а в реку не пускала — "большая вода, Сидушка, опасная".

— Я... я не хотел, — выдавил из себя Сид. Голос его сорвался на писк. — Я просто...

— Что "просто"? — оскалился волк. — Хотел на тот берег сбежать? Ну давай, плыви! — он засмеялся, показывая желтые клыки. — А я посмотрю, как ты рыжий коврик мокнуть будешь. Вожак велел тебя прикончить. Но мне лень марать лапы. Потонешь сам — и славно.

Он шагнул вперед. Сид шагнул назад. Еще шаг — и вода коснулась задних лап. Холодная, злая, она тянула его вниз, в глубину.

— Погодите! — вдруг выпалил Сид. Так громко, что волк удивился и остановился. — Я хочу договориться!

Волк наклонил голову набок, будто увидел перед собой говорящую шишку.

— Ты? Со мной? Договариваться? — он хохотнул. — И о чем же мы, мелкий, договоримся?

Сид лихорадочно соображал. Он вспомнил, как отец всегда говорил: "Страх — плохой советчик. Когда страшно, притворись самым смелым на свете. И страх отступит".

Он выпрямился. Насколько возможно для перепуганного лисенка по пояс в ледяной воде.

— Вы хотите меня убить? — спросил Сид, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Но зачем? Я всего лишь маленький лисенок. Я не опасен. Я не умею охотиться, не умею воевать, я даже переплыть эту реку не могу.

— Ну и? — волк зевнул, показывая, что ему скучно.

— А тот берег, — Сид кивнул на противоположную сторону, — там совсем другая страна. Дружляндия. Я слышал, там вообще нет волков. Только ежи, бобры и еноты. Если я уйду туда, я больше никогда не вернусь в Радужный лес. И не буду вам мешать. Вы же не хотите гоняться за мной по всему лесу? Вы же устали. Вон у вас шерсть взмокла, пока вы бежали.

Волк задумался. Он действительно устал. И ему очень хотелось на Красную поляну, где сейчас раздавали пироги и, говорят, новый вожак объявит, кто теперь будет старшим над медведями. Должность-то большая. А этот лисенок... ну что с него взять?

— А если я отпущу тебя, ты точно сбежишь? — прищурился волк. — Или в лесу останешься, чтобы гадости нам делать?

— Честное лисье! — Сид поднял правую лапу. — Клянусь малиной! — Он не знал, что такое "честное лисье", но в сказках всегда так говорили. — Если вы меня отпустите, я уплыву на тот берег и никогда, слышите, никогда не вернусь в этот лес! Будьте вы здесь хоть сто лет, я даже не посмотрю в вашу сторону. У меня там друзья, учеба, йога! Зачем мне сюда?

Он говорил так убедительно, что сам почти поверил. И главное — он так хотел жить! Внутри все горело желанием уцелеть, хотя бы еще на минуту.

Волк почесал за ухом (тем самым, обгрызенным).

— Ладно, — буркнул он. — Валяй. Плыви. Мне не жалко. Только слово дай — что не вернешься.

— Даю! — выпалил Сид. — Слово лиса! Я никогда не вернусь в Радужный лес!

— Точно? — переспросил волк, сверля его желтыми глазами.

— Абсолютно точно! — Сид даже лапу к сердцу приложил.

Волк фыркнул. Махнул лапой — мол, иди уже, надоел. Развернулся и, не оглядываясь, потрусил обратно в лес — на пир, на собрание, на новую должность. Он был доволен собой. И дело сделал, и шерсть не испортил, и вовремя поспеет.

А Сид остался один у реки.

Он постоял на мокром песке, чувствуя, как холод забирается все выше — к животу, к груди. Вода была ледяной. Он смотрел на тот берег. Там деревья росли иначе — более веселые, что ли. Березки стояли белые и стройные, и даже издалека слышалось пение птиц. Но между ним и той жизнью была река. Широкая, быстрая, глубокая.

— Я дал слово, — прошептал Сид. — Я поклялся, что не вернусь. Мама... папа... простите меня. Я трус.

И тут он вспомнил. Мамины глаза перед тем, как она оттолкнула его в кусты. Она не сказала "беги и спрячься". Она сказала "живи".

— Живи, — повторил Сид. — Значит, надо жить.

Он глубоко вздохнул, зажмурился и шагнул в воду. Река схватила его, как огромная холодная ладонь, и понесла. Сид захлебнулся, закашлялся, его шерсть намокла и стала тяжелой, как камень. Вода закружила его, бросала о камни, забивала нос и уши. Он изо всех сил барахтал лапами — не умея плавать, но отчаянно цепляясь за жизнь.

— Не... то... ну! — выдавил он, выныривая на секунду.

Где-то там, в шуме воды, ему почудился голос отца: "Никогда не сдавайся, сынок". Или это просто ветер шумел?

Он перестал бороться. Не потому, что сдался, а потому что понял: бороться с рекой глупо. Надо довериться течению. Он вытянул лапки, как учил папа, когда тот показывал, как плавают бобры ("Легли на воду, пузиком вверх, и пусть несет").

И река понесла его.

Он плыл, вернее, его несло, сквозь холод, сквозь боль в легких, сквозь страх. Он не знал, сколько прошло времени — минута, час или целая вечность. Он просто держал голову над водой, глотая воздух, когда удавалось, и смотрел в небо.

Небо было синим. Как мамина шаль.

А потом он почувствовал дно. Песок, мягкий и теплый. Он встал, пошатываясь, и вышел на берег. И упал.

И лежал, тяжело дыша, слушая, как в груди стучит сердце. Спасся.

Он приподнял голову. Вокруг был чужой лес. Пахло земляникой и сухим мхом, и солнце светило нежарко — по-утреннему. Он повернул голову в сторону реки. Тот берег, родной и страшный, был далеко. Там дымились трубы на Красной поляне — волки развели костры, чтобы жечь старые ульи. Сид смотрел на этот дым и чувствовал, как в груди разливается горечь.

— Я поклялся не возвращаться, — прошептал он. — Но я не говорил, что не буду смотреть. И я не говорил, что не буду ждать.

Он поднялся на дрожащие лапы. Шерсть на нем висела сосульками, он выглядел как мокрый помоечный котенок, а не как сын лесного воеводы. Он был голоден, замерз и до ужаса одинок.

Но он был жив.

И жизнь, как назло, требовала двигаться дальше.

Он побрел в чужой лес, оставляя за спиной мокрые следы. И не знал, что ровно через сто шагов в этой чаще живут двое чудаков, которые перевернут его жизнь с ног на голову.

А пока он брел. И впервые в жизни улыбнулся.

Потому что понял: если переплыл такую реку, значит, сила в нем есть. А раз есть сила — будет и надежда.

И он, мокрый и несчастный, но живой, зашагал навстречу неизвестности.

Глава 3. Утро с листьями, или Как два чудака находят счастье

В то утро над Дружляндией вставало солнце особенное — ленивое, медовое, оно пробивалось сквозь туманную дымку медленно, как будто само нежилось в перине из облаков. Ветра не было вовсе, и оттого каждый звук — капля росы с березового листа, шелест ежа в сухой траве, далекий стук дятла — звучал отчётливо и чисто. Воздух пах мятой и влажной корой, а под ногами — если бы у вас были ноги, конечно — лежал ковер из прошлогодних листьев, влажный, упругий и пахнущий прелью и тайной.

На поляне, что пряталась в излучине тихой речушки Говорушки, стояли два странных дерева. Вернее, не дерева, а два существа, которые очень любили делать вид, что они деревья.

Один был колючий. Серый, коренастый, с носом-пуговкой и маленькими глазками-бусинками. Он стоял на одной ноге, поджав вторую к животу, и держал перед собой лапки, сложенные будто для молитвы. Это был ёжик Коля. И он уже пятнадцать минут стоял в позе "цапли", хотя цаплями они не были даже в прошлой жизни.

— Коля, — прошептал второй. — Коля, у тебя иголки дрожат.

Второй был полосатый. Пушистый, с любопытной мордочкой и бандитским хвостом, который все норовил сделать "крендель". Енот Филя стоял на голове. То есть он опирался передними лапами о мох, а задние, вместе с полосатым хвостом, торчали вверх, изображая ветку.

— Дрожат, — согласился еж Коля, не размыкая глаз. — Это вибрация Вселенной, Филя. Ты просто не умеешь её слышать.

— А ты умеешь? — фыркнул енот, падая на бок и подминая под себя целый ворох сухой травы.

— Конечно. Вона — Вселенная говорит: "Коля, завтракать пора". И ещё она говорит: "Коля, ты устал как собака". У нас же завтрак по расписанию через две минуты, а я на завтрак люблю овсянку с грибами. А овсянка, сам знаешь, если переварить, невкусная.

Енот Филя вздохнул. У него была теория: если не думать о еде, то еда появится сама. Поэтому он перевернулся на спину, сложил лапки на пузе и уставился в небо.

— Йога — это когда ты ничего не делаешь и получаешь за это благодарность, — философски изрёк он. — Лежишь себе, как бревно, а тебе уже спасибо. Энергия, Коля. Энергия.

— Твоя энергия уже час как пукает от голода, — буркнул Коля, опуская ногу. — Ладно, идём к речке. Там, говорят, утром малина поспевает. Соберём на завтрак.

— Ма-ли-на, — мечтательно протянул Филя. — Это, Коля, не просто ягода. Это состояние души.

Они двинулись к речке. Коля — деловито перебирая короткими лапками, Филя — вразвалочку, то и дело останавливаясь, чтобы понюхать цветок или поклониться муравью, который тащил веточку в два раза больше себя.

— Видишь, Коля? — сказал Филя. — Он трудится. А мы? Мы созерцаем. И это правильно.

— Если бы все созерцали, ты бы умер с голоду, — проворчал Коля, но беззлобно. Они были друзьями с самого детства, с тех пор, как Коля спас Филю от падения с обрыва, а Филя спас Колю от падения в речку. С тех пор они спасали друг друга по очереди, и это стало их главным развлечением.

Они вышли на берег Говорушки. Речка была мелкой, прозрачной, на дне — разноцветные камешки. Вода журчала так ласково, будто разговаривала сама с собой. На том берегу росла огромная малина — кусты дикие, высокие, с ягодами чёрными от спелости.

— Созерцаем? — спросил Филя, глядя на малину.

— Собираем, — ответил Коля и решительно зашагал вброд. Вода доходила ему до груди, отчего казалось, что плывёт колючий островок с носом.

Филя вздохнул и побрёл за ним. Когда он уже почти перешёл речку, то заметил странный предмет на песке. Мокрый, взъерошенный, рыжий. Предмет лежал у самого берега и слабо шевелился.

— Коля, — позвал Филя. — Тут какой-то... как его... суслик утопленник.

— Суслики не тонут, — отозвался Коля, забираясь в малину. — Они, вроде, плавают.

— Этот не плавает, — сказал Филя, наклоняясь. — Это лисёнок! Живой!

Он подхватил лисёнка под лапки и вытащил на берег. Тот кашлянул и открыл глаза — зелёные, огромные, испуганные.

— Я... я... — прошептал лисёнок.

— Ты — везунчик, — заявил Филя. — И мы — везунчики. Потому что ты приплыл аккурат к завтраку. Коля! Бросай малину! У нас тут гость.

Коля вынырнул из кустов с полным ртом ягод. Увидел лисёнка и присвистнул.

— Ни фига себе. Рыжий. Иностранный, наверное. С того берега. — он подошёл, потрогал Сида за ухо. — Тёплый. Живой.

Сид хотел встать, но лапы не держали. Он лежал на песке, глядя на двух странных зверей — колючего и полосатого. Они не были похожи на волков. Они не рычали и не скалились. Они смотрели на него с искренним любопытством, как на диковинную игрушку.

— Я Сид, — выдохнул он. — Я... сбежал.

— Сбежал — молодец, — кивнул Филя. — Сбежать — это первый шаг к свободе. А второй шаг — позавтракать. Держи малину.

Он сунул в лапу Сида горсть тёплых ягод. Сид сглотнул. Малина была сладкая, как мамины поцелуи, но одновременно и горькая — от слёз, которые вдруг хлынули из его глаз.

— Эй-эй, — Коля похлопал его по спине иголками (получилось довольно колко, но Сид не заметил). — Ты чего? Мы тебя не съедим. Ты в Дружляндии. У нас здесь все добрые.

— Все? — всхлипнул Сид.

— Ну, почти все, — поправился Филя. — Вот тут, вон, барсук старый злой. Но он просто ворчит, потому что у него радикулит. А так — все дружат. Живём мы здесь по принципу: "Живи радуйся пока живёшь". Больше у нас правил нет.

Сид смотрел на них. Они стояли рядом — нелепые, смешные, с ягодами на усах (у Фили) и с листочком на иголке (у Коли). Они не спрашивали, кто он и откуда. Они не требовали платы за спасение. Они просто были здесь.

— А что такое "йога"? — спросил Сид, вспомнив странные слова, которые они говорили раньше.

Енот Филя просиял.

— О-о-о! Йога — это когда ты дышишь и понимаешь, что ты есть. Встанем в позу "верблюда" — и все беды уйдут.

— Или в позу "собаки мордой вниз", — добавил Коля. — Очень полезно для пищеварения.

— Зачем? — удивился Сид.

Филя почесал полосатый бок.

— А затем, что жизнь, братец, — она как река. Носится, крутится. Если плыть против течения — устанешь и утонешь. А если лечь и поплыть по течению — она сама тебя приведёт к малине. Вот смотри.

Он повалился на спину, раскинул лапы в стороны, прикрыл глаза и задышал глубоко-глубоко.

— Я — бревно, — объявил он. — Я — счастливое бревно. Я плыву по реке жизни. У-у-у.

Коля вздохнул, сел рядом на колючий зад и протянул Сиду ещё малины.

— Не обращай внимания. Это он так. У него сегодня день просветления. Вчера был день объедания. И завтра, возможно, будет день просветления. У нас всё просто, Сид. Едим, спим, йогу делаем, на звёзды смотрим. Грустить некогда. Ты с нами?

Сид посмотрел на реку. Там, за рекой, был дым. Там, за рекой, были волки. Там была боль.

А здесь — солнечный берег, смешные звери и сладкая малина.

— С вами, — сказал Сид, и впервые за этот страшный день его хвост дрогнул и попытался подняться кверху. Не сильно, не весело — но попытался.

— Ура! — вскрикнул Филя, подскакивая на месте. — Теперь нас трое! Мы создадим команду! Мы будем делать йогу и созерцать! И есть малину!

— И не думать о грустном, — добавил Коля, глядя на Сида. — Хотя ты думай. Мы не запрещаем. Мы просто будем рядом.

Сид сидел на тёплом песке. Рядом лежала малина. Сбоку дышал в позе бревна енот, а сзади сопел колючий ёж. И ему вдруг показалось, что река, которая разделяла два берега, не такая уж и широкая.

Просто на одном берегу жила беда, а на другом — надежда. И он, Сид, теперь стоял между ними. И выбирать пока не хотел.

— Йога, говорите, — сказал он. — А она от голода помогает?

— Она от всего помогает, — важно кивнул Филя. — Даже от врагов. Врагов надо принимать. Как малину. Проглотил — и забыл.

Сид рассмеялся. Впервые за долгие часы. Смех был хриплым, мокрым, с привкусом слёз. Но это был смех.

И в этот момент солнце окончательно выглянуло из-за облаков, и весь Дружляндийский берег осветился тёплым золотым светом. Будто сама природа сказала: "Правильно, малыш. Живи. У тебя всё получится".

А там, за рекой, на том берегу, в этот самый час волки поднимали над Радужным лесом чёрный флаг. Но ни ёж, ни енот, ни маленький лисёнок не знали этого. Они просто сидели на песке, ели малину и учились дышать.

И это было прекрасно.

Глава 4. Лесной университет, или Как вырастить мечту

Прошло восемь лет. Восемь лет — это много для лисёнка, но мало для леса. За это время Дружляндия не изменилась нисколько: так же по утрам туман стелился над Говорушкой, так же солнце просыпалось лениво и нехотя, так же пахло мятой и влажной корой. Но изменились трое друзей. Коля стал чуть шире в плечах (и колючее), Филя отрастил роскошный хвост и ухитрялся теперь стоять на голове не три минуты, а целых пятнадцать. А Сид... Сид превратился из мокрого комочка в стройного юного лиса. Он был высоким для своего возраста, рыжий мех отливал медью, а на груди белело пятнышко, похожее на сердечко. Глаза его — всё те же, зелёные, как молодая листва — смотрели теперь не испуганно, а внимательно и чуть-чуть хитро. Но хитринка была доброй.

Лесной университет Дружляндии размещался в дупле старого дуба. Не в одном, а в целом комплексе дупел, соединённых между собой переходами из лиан и мостиками из коры. Здесь учились не писать и не читать (звери и так умели, если надо было), а учились самому главному — искусству быть счастливым.

Сид сидел за столом из берёзового среза и грыз корешок. Перед ним лежала книга — не простая, а с картинками, где были нарисованы разные леса: хвойные, лиственные, смешанные. Но взгляд его часто уходил в сторону.

Сид смотрел в окно. А из окна была видна река. Та самая, что разделяла два мира.

— Сид! — позвал его профессор Заяц Степан, старый умный заяц в очках из дубовых листьев. — Ты меня слушаешь?

— А? — Сид вздрогнул. — Да, профессор. Слушаю. "Дружба — это основа мира", — процитировал он.

— Молодец. Но я говорил про экономику. Мы сейчас разбирали, как правильно распределять запасы орехов на зиму, чтобы никому не было обидно.

Сид вздохнул.

— Простите, профессор. Я задумался. Вы знаете... я из Радужного леса.

Степан поправил очки и посмотрел на него с грустью.

— Знаю, Сид. Все знают. И все видят. — он кивнул на окошко. — Там по ночам иногда видно зарево. Волки жгут костры. Слышно, как воют.

— Я слышу, — сказал Сид. — Но я не могу туда вернуться. Я дал слово.

— Слово словом, — сказал профессор. — Но сердце сердцем. Может, когда-нибудь ты придумаешь, как помочь им, не нарушая клятвы.

После занятий Сид встретил друзей на полянке. Коля раскладывал на листе лопуха завтрак: грибную кашу, сушёную малину и свежий мёд. Филя стоял на ушах.

— Две минуты, — сказал он сквозь зубы. — Я стою на ушах две минуты. Это мировой рекорд!

— Ну-ну, — сказал Коля. — Мы не спорим. Ты гений. Садись есть, а то остынет.

Филя плюхнулся рядом, взял ложку и тут же заметил, что Сид не ест, а смотрит на реку.

— Опять? — спросил Филя. — Опять туда смотришь?

— Там моя родина, — тихо сказал Сид. — Там мои... — он запнулся. Он никогда не говорил о родителях. Слишком больно.

— Слушай, — Филя положил лапу ему на плечо. — Йога учит принимать мир таким, какой он есть. Но не учит сдаваться. Если хочешь помочь — надо что-то делать.

— Что делать? — горько усмехнулся Сид. — Я не воин. Я даже драться не умею.

— А это и не нужно, — вдруг сказал Коля. Он сидел с важным видом и жевал гриб. — Мы не воюем, мы хитрим. Лисы — они же хитрые. Ты самый хитрый из нас. Придумай что-нибудь.

— Например? — Сид развёл лапами. — Волки — это сила. Они никогда не слушают слабых.

— А кто сказал, что ты слабый? — Филя встал, отряхнулся и показал на реку. — Помнишь, как ты переплыл эту речку? Ты, мелкий, без плавательных перепонок, без уроков, просто взял и доплыл. Это, братец, не слабость. Это характер.

Сид посмотрел на свои лапы. Они дрожали. Но не от страха — от желания. Внутри него что-то шевелилось. Что-то, что он прятал глубоко под маской беззаботного студента.

Он жил в Дружляндии восемь лет. Он улыбался, делал йогу, учился, смеялся. Но каждую ночь, засыпая, он слышал мамин голос: "Живи". И каждое утро просыпался от отцовского: "Никогда не сдавайся".

— Я не могу туда вернуться, — повторил он, но уже тише. — Я дал слово.

— Слово не возвращаться, — кивнул Коля. — Но никто не говорил, что нельзя помочь издалека.

— Или придумать хитрость, — подхватил Филя. — Мы ведь за эти годы чему научились? Мы научились быть счастливыми. А что если мы научим их быть счастливыми?

— Издалека? — задумался Сид. — А если я... если я не пойду, а пошлю весть? Если я найду способ сказать им, что есть другой путь?

— Как? — спросил Коля. — Там же теперь не лес, а зона. Волки не пускают никого.

Сид задумался. Он смотрел на реку, на тот берег, и вдруг заметил что-то. На той стороне, у самой воды, мелькнула рыжая тень. Он прищурился.

— Посмотрите, — прошептал он. — Там кто-то есть.

Они все трое уставились на противоположный берег. Из кустов высунулся маленький любопытный носик. Потом показалась голова — рыжая, с кисточками.

Это была белка. Она сидела на коряге и смотрела в их сторону.

— Белка? — удивился Филя. — На той стороне? Они же все убежали оттуда.

— Она не убежала, — сказал Сид. — Она пришла к реке. Она смотрит на нас.

Сид встал и, не раздумывая, подошёл к самой воде. Говорушка здесь была узкой, можно было перекричаться. Он сложил лапы рупором.

— Эй! Ты кто?

Белка вздрогнула, но не убежала. Она оглянулась по сторонам, как будто проверяя, не следят ли волки, и пискнула в ответ тоненьким голосом:

— Я Лизавета! Я была воеводской почтальонкой! Я узнала тебя! Ты Сид! Ты сын Прокла!

Сид почувствовал, как сердце сжалось.

— Лизавета? Я не помню тебя, прости.

— Я была маленькая, — сказала она. — Я только начинала работать. А когда волки пришли... я спряталась. Я живу на старом складе орехов. Там никто не бывает. Я прячусь уже восемь лет!

— Бедная девочка, — прошептал Коля.

— Лиза, — спросил Сид, — а там... что там сейчас? Расскажи!

Белка заплакала. Слёзы блестели на её шерсти.

— Там ужас! — закричала она. — Волки жрут всё! Они забрали все запасы. Зайцы голодают. Бобры работают на них день и ночь, строят им новые логова. А медведей заставляют драться друг с другом для развлечения! Твой народ, Сид! Они все стали серыми от горя!

Сид побледнел. Шерсть на загривке встала дыбом.

— А корона? Шапка? Где она?

— На Вольфе! — всхлипнула Лизавета. — Он её никогда не снимает, даже спит в ней. Говорит, что она даёт ему силу. А звери... они его боятся. Но они не любят. Никто не любит!

Сид обернулся к друзьям. Глаза его горели.

— Я должен что-то сделать, — сказал он.

— Ты дал слово, — напомнил Коля.

— Я знаю, — выдохнул Сид. — Но я не говорил, что не буду помогать. Я не могу перейти реку, но я могу придумать план.

Филя почесал полосатый бок.

— А давайте я пойду туда? — сказал он. — Я енот. Я не лис. Клятва для меня не писана.

— Нет, — покачал головой Сид. — Вы со мной. Вы — моя команда. Мы придумаем что-то вместе. Но сначала надо узнать больше. Лизавета!

Белка подняла голову.

— Ты можешь приходить сюда каждую неделю и рассказывать нам, что там происходит? А я буду думать, как помочь.

Лизавета закивала.

— Буду! Я всё сделаю! У меня там есть тайный ход к реке через бобровую плотину. Я буду приходить! Только обещай, что спасёшь их, Сид!

— Я обещаю, — сказал Сид. И в этот момент он почувствовал, что даёт самую важную клятву в своей жизни. Не ту, что дал волку, а ту, что дал самому себе.

Он стоял на берегу, и солнце садилось за его спиной, озаряя его рыжую шерсть золотом. Он был уже не тот испуганный лисёнок, что бежал от волков. Теперь он был тот, кто ищет дорогу домой. Не чтобы вернуться, а чтобы спасти.

— Друзья, — сказал он, обернувшись к Коле и Филе. — Я не знаю как, но мы это сделаем. Мы вернём им радугу.

И река, шумя, подхватила его слова и понесла их далеко-далеко, к тому берегу, где ждали помощи.


Глава 5. План на закате, или Как три друга решают перехитрить судьбу

Над Дружляндией опускался вечер — самый красивый час, когда солнце, уставшее за день, не уходит, а задерживается на прощание, чтобы раскрасить небо в тысячи оттенков. Сначала небо было розовым, как лепесток пиона, потом оно налилось густым малиновым, потом по краям зазолотилось, будто кто-то пролил жидкий мёд. И только на востоке, над далёкими горами, уже темнела синева, густая и бархатистая, как шкурка старого барсука. Река Говорушка в этот час перестала быть прозрачной — она стала зеркальной, отражая в себе весь этот небесный пожар. Казалось, что по воде плывут огненные цветы. Воздух был пропитан запахом вечерней сырости и дыма — кто-то в лесу разжигал костёр для ужина, и дым этот казался самым уютным запахом на свете. На поляне, где ещё утром лежала роса, теперь лежали сумерки, мягкие и тёплые, как мамина шаль.

Сид сидел на мягкой кочке, обхватив лапами колени, и смотрел на противоположный берег. Там, в сумерках, угадывались очертания родного леса. Но это был уже не тот лес, который он помнил. Там не горели весёлые огоньки, не звучали песни, не пахло пирогами. Там было темно и тихо. Слишком тихо.

— Восемь лет, — сказал Сид, не оборачиваясь. — Я живу здесь восемь лет. Я вырос, я научился дышать, я научился улыбаться. Но я не могу забыть.

Филя сидел рядом, положив полосатый хвост на колючки Коли (Коля ворчал, но не отодвигался). Енот смотрел на закат задумчиво, как смотрит философ на чашку с чаем.

— Забыть нельзя, — сказал Филя. — Забыть — это предать. Йога учит нас не забывать, а отпускать. Но отпустить можно только то, что прошло. А твой лес не прошёл. Он живёт и страдает.

Коля хмыкнул и поправил очки из дубовых листьев (он недавно начал их носить — для солидности).

— И ты предлагаешь идти туда и воевать? — спросил он. — Я, конечно, ёж колючий. Но против десятка волков мои иголки — как зубочистки против топора.

— Я и не предлагаю воевать, — сказал Сид. — Я предлагаю выиграть. Без боя.

Он встал, подошёл к воде и зачерпнул ладонью речную воду. Она была холодной и прозрачной, как утренняя роса.

— Помнишь, Филя, ты рассказывал мне про "энергию"? Что если я захочу что-то сильно — то у меня получится? Так вот. Я хочу. Я очень хочу вернуть им радугу. Но как?

— А давай просто возьмём и вернём, — вдруг сказал Коля с неожиданной простотой. — Я не понимаю ваших сложных планов. Если там проблема — её надо решать. Мы — команда. Ты — голова, Филя — язык, а я — колючки. Вместе мы — сила.

Филя одобрительно хлопнул Колю по спине (и тут же отдёрнул лапу, потому что укололся).

— Коля прав. Нам не нужны сложные схемы. Нам нужно одно — понять, что на самом деле делает волков сильными. Ты говорил, что это корона?

— Шапка, — кивнул Сид. — Она у Вольфа. Он её не снимает. Все звери её боятся.

— А что, если мы не будем её бояться? — спросил Филя. — Если мы просто её... не заметим?

Сид задумался.

— Это не так просто. Она волшебная. Она заставляет всех подчиняться. Когда её надевают, все видят в этом правителе того, кому должны служить.

— Но ты же говорил, что твой отец был мудрым, — сказал Филя. — А разве мудрый правитель держится только на магии? Мудрый правитель держится на любви. На уважении. Волшебство — оно ведь работает только с теми, кто в него верит. А если не верить?

— А если не верить? — эхом повторил Сид.

В этот момент из кустов раздался шелест, и на поляну выскочила Лизавета. Она была запыхавшаяся, шерсть на ней топорщилась, в лапках она держала маленький клубок мха.

— Я пришла! — прошептала она. — Там... там новости! Страшные!

— Что случилось? — Сид подскочил к ней.

— Волки объявили новый налог! — Лизавета часто дышала. — Теперь каждый, кто живёт в лесу, должен отдать десять своих орехов, пять ягод и шкурку с хвоста! Зайцы бунтуют! Бобры перестали строить! Медведи отказались служить!

— Отказались? — удивился Сид. — Но они же служили волкам!

— Не все, — Лизавета покачала головой. — Только один медведь, Потап, он главный стражник. Он служит из страха — у него родня в плену. А остальные медведи... они просто ушли в берлоги и не выходят. Вольф в ярости!

Сид встал во весь рост. Глаза его загорелись.

— Это наш шанс, — сказал он. — Если звери не слушаются, значит, они уже не верят в шапку. Значит, волшебство слабеет.

— Но они всё ещё боятся, — сказала Лизавета. — Волки сильные. Они могут разорвать любого.

— Тогда мы должны показать им, что вместе они сильнее, — твёрдо сказал Сид. — Но для этого нам надо попасть в лес. Надо быть там. Надо говорить с ними.

— Но твоя клятва! — напомнил Коля.

Сид замолчал. Он смотрел на свои лапы, на реку, на закатное небо. И вдруг улыбнулся.

— Я дал слово, что не вернусь в Радужный лес. Но я не говорил, что не пройду через него. Или не поднимусь над ним. Или не... прилечу в него.

— Прилетишь? — Филя поднял бровь. — Ты — лис. У тебя нет крыльев.

— А у тебя есть? — хитро прищурился Сид. — Нет, Филя. Я не полечу. Мы поплывём. Не через реку, а вдоль неё. В обход. Есть старая тропа — её знал мой отец. Она идёт по самому краю, вдоль скал. Там волков нет, там только камень и ветер. Там никто не ходит.

— Туда никто не ходит, потому что там опасно, — сказала Лизавета. — Там обрывы и камнепады.

— А мы будем осторожны, — сказал Сид. — Мы же йоги. Мы дышим и не падаем.

Коля и Филя переглянулись.

— А что мы там будем делать? — спросил Коля. — Придём, скажем "здравствуйте" и уйдём?

— Мы придём и скажем правду, — ответил Сид. — Мы скажем, что есть другой путь. Что не надо бояться. Что волки сильны только страхом. И мы покажем им, как быть свободными.

— А если волки нападут? — спросил Филя.

Сид подошёл к друзьям и положил лапы им на плечи.

— Тогда мы будем защищать друг друга. Я — хитростью, ты — философией, а ты — колючками. Мы — команда. Мы справимся.

Они стояли на поляне втроём — рыжий лис, колючий ёж и полосатый енот. И закатное солнце освещало их, будто благословляло на подвиг.

— А завтра с утра? — спросил Коля.

— Завтра с утра, — кивнул Сид. — Лизавета, ты пойдёшь с нами? Проведёшь через бобровую плотину?

— Я пойду куда угодно, — сказала белка, и в глазах её блеснули слёзы. — Я ждала этого восемь лет. Восемь лет я пряталась, восемь лет я боялась. Теперь я больше не боюсь.

— Тогда решено, — сказал Сид. — Завтра, на рассвете, мы выступаем.

Он повернулся к реке, поднял лапу и показал на тот берег.

— Мы идём туда. Не чтобы воевать. Чтобы освободить. И если судьба будет на нашей стороне, то завтрашний вечер мы встретим уже на Красной поляне.

Он помолчал и добавил тише:

— С мамой и папой в сердце.

В этот момент ветер донёс с той стороны реки тихий вой. Волки выли на луну. Но Сид не вздрогнул. Он только сузил глаза и улыбнулся.

— Пойте, пойте, — прошептал он. — Ваша песня скоро кончится.

И он лёг спать прямо на поляне, положив голову на лапы, а рядом с ним, свернувшись калачиком, устроились его друзья. И звёзды над ними зажглись так ярко, будто хотели осветить им дорогу.



Глава 6. Тропа предков, или Как сделать шаг в неизвестность

Тот рассвет был необычным — не золотым и не розовым, а серебряным. Небо висело низкое, плотное, будто вылитое из олова, и сквозь него едва пробивался бледный свет, похожий на свет старой свечи. Река Говорушка в это утро не журчала — она молчала, притихшая, настороженная, и вода в ней казалась не прозрачной, а тёмной, как чай. Над лесом висел туман — густой, липкий, он обволакивал стволы деревьев, превращая знакомый пейзаж в сказочный, почти нереальный мир. Пахло сыростью, прелым мхом и... тревогой. Даже птицы не пели, словно знали, что этот день будет особенным.

Сид проснулся первым. Он лежал на мягком мху и смотрел в небо. Серебряное небо напоминало ему о другом утре — том, когда он бежал из родного леса. Тогда тоже было пасмурно и сыро. Тогда он тоже не знал, что ждёт впереди.

Но тогда он бежал от страха. А сегодня он шёл навстречу надежде.

— Вставайте, сонные морды, — тихо сказал он, толкая Колю в бок. — Пора.

Коля заворочался, иголки его зашуршали, как сухие листья.

— Ещё пять минут, — пробормотал он. — Я во сне только начал есть пирог с черникой.

— Пирог будет потом, — улыбнулся Сид. — Сначала дело.

Филя уже стоял на голове — он всегда просыпался бодрым.

— Шесть минут сорок три секунды, — сказал он, не разгибаясь. — Новый рекорд. Встречайте новый день с радостью, друзья! Мы идём спасать мир!

— Мы идём спасать лес, — поправил Сид. — Мир спасём потом.

Лизавета прибежала на рассвете, запыхавшаяся и взволнованная. Она принесла с собой маленький узелок с сушёными ягодами — на дорогу.

— Я проверила тропу, — сказала она. — Там никого нет. Волки не ходят туда. Они боятся обрывов. Но идти надо осторожно — камни мокрые, скользкие.

— Мы справимся, — сказал Сид и зашагал первым.

Тропа начиналась у старой ивы, которая росла почти у самой воды. Её ветви, длинные и плакучие, касались поверхности реки, и казалось, что дерево оплакивает что-то. Сид раздвинул ветки — и за ними открылся узкий проход в скалах. Он был почти невидим, заросший мхом и лишайником. Но Сид помнил его. Отец рассказывал, что по этой тропе когда-то ходили их предки, первые лисы, что пришли в эти леса.

— Держитесь за мной, — сказал Сид. — И смотрите под ноги.

Они двинулись вдоль скал. Слева шумела река, справа вздымались серые камни, покрытые мокрым зелёным мхом. Тропа была узкая — едва хватало места для лап. Иногда приходилось прыгать через расщелины, из которых тянуло холодом и темнотой.

— Хорошая тропа, — сказал Коля, перепрыгивая через очередной провал. — Прямо как в нашем университете — экзамен на выживание.

— У тебя иголки дрожат, — заметил Филя.

— Это не дрожат, это я вибрирую. От страха. Но иду.

— Ты молодец, — сказал Сид, обернувшись. — Мы все молодцы.

Они шли уже около часа, когда Сид вдруг остановился. Впереди тропа резко сворачивала вверх, становясь почти отвесной. А с края обрыва свисал старый мост — верёвочный, из лиан и коры, шатающийся, прогнивший.

— Вот это да, — присвистнул Филя. — Он, наверное, ещё моего прадедушку помнит.

— Он помнит многое, — тихо сказал Сид. — По этому мосту ходил мой отец, когда был маленьким. Он рассказывал: "Если хочешь попасть в Радужный лес с другой стороны, надо пройти по мосту предков. И не смотреть вниз".

— А что там, внизу? — спросила Лизавета, выглядывая за край.

— Там пропасть, — ответил Сид. — И река внизу. Острые камни. Если упадёшь — не выживешь.

Коля сглотнул. Его иголки топорщились сильнее обычного.

— И мы должны по этому пройти? — спросил он. — Вы уверены?

— Нет, — честно сказал Сид. — Но другого пути нет.

Он шагнул на мост. Верёвки застонали под его весом. Мост качнулся. Сид зажмурился на секунду, вспомнил, чему учил его отец: "Главное — дышать. И не смотреть вниз".

Он сделал шаг. Второй. Третий. Мост скрипел и качался, но держал.

— Идите по одному! — крикнул он. — Не все сразу!

Первым за ним пошёл Коля. Он ступал осторожно, перебирая короткими лапками, и каждый его шаг сопровождался шёпотом: "Ой-ёй-ёй". Следом — Лизавета, лёгкая как пёрышко. А последним — Филя, который, несмотря на опасность, всё равно шёл вразвалочку, как будто прогуливался по парку.

— Прекрасная конструкция, — заметил он, проходя середину моста. — Древняя. Основательная. Энергия предков...

— Филя! — рявкнул Коля. — Иди быстрее!

— Я иду, я иду. Не торопи Вселенную.

Когда последний из них ступил на твёрдую землю, мост позади них со скрипом рухнул в пропасть, обрывая все пути назад.

— Ну вот, — сказал Коля, глядя на пустоту. — Теперь точно никаких сомнений. Только вперёд.

Сид стоял на краю обрыва и смотрел вниз. Там, в пропасти, исчез мост, и с ним исчезла последняя связь с Дружляндией. Пути назад не было.

— Теперь мы в Радужном лесу, — сказал он тихо. — Мы пришли.

Перед ними расстилался лес. Но он был не таким, как в воспоминаниях Сида. Деревья стояли голые, ободранные. Трава была вытоптана. Везде валялись пустые ореховые скорлупки и гнилые ягоды. Лес словно плакал.

— Они всё вынесли, — прошептала Лизавета. — Всё, что можно было съесть, они съели. Всё, что можно было сломать, сломали.

Сид прошёл вперёд и коснулся лапой ствола берёзы. На коре было выцарапано слово. Одно слово: "Помогите".

— Они знают, — сказал Сид. — Они ждут.

— Значит, надо идти, — сказал Филя, кладя лапу Сиду на плечо. — Мы здесь. Теперь главное — не спугнуть.

— Как мы найдём волков? — спросил Коля.

— Мы не будем их искать, — ответил Сид. — Мы найдём зверей. Сначала надо поговорить с теми, кто страдает. Узнать, что они чувствуют. А потом уже думать, что делать с волками.

Они двинулись вглубь леса. Солнце уже поднялось выше, туман рассеялся, и лес стал виден отчётливее. И чем дальше они шли, тем ужаснее становилась картина. Вместо цветов — сорняки. Вместо песен — тишина. Лес был пуст и мрачен, как старое кладбище.

И вдруг Сид услышал звук. Тонкий, жалобный, похожий на писк.

— Слышите? — спросил он.

— Да, — кивнула Лизавета. — Это с той стороны.

Они свернули за поворот и увидели поляну. Маленькую, заваленную ветками. На ней сидел зайчонок — совсем крошечный, с перевязанной лапкой. Рядом с ним лежала его мать, Зайчиха Матрена. Она была худая, обессиленная, глаза её потускнели от голода и горя.

Сид подошёл медленно, чтобы не напугать.

— Здравствуйте, — тихо сказал он. — Меня зовут Сид. Я пришёл помочь.

Зайчиха подняла голову. Увидела лисёнка и вздрогнула.

— Лис? — испуганно спросила она. — Ты тоже с ними?

— Нет, — сказал Сид. — Я сын Прокла. Я вернулся.

Зайчиха всмотрелась в его глаза. И в них зажглась искра — слабая, но живая.

— Ты... ты правда сын нашего воеводы? — спросила она. — Мы думали, все лисы погибли.

— Я выжил, — сказал Сид. — И я пришёл, чтобы освободить вас.

Зайчиха заплакала. Слёзы текли по её худой мордочке.

— Слишком поздно, — сказала она. — Они забрали наших детей. Моих малышей. Всех зайчат увели в свою стаю, чтобы вырастить послушными. Мой сын... он там, в логове Вольфа.

Сид сжал кулаки.

— Мы вернём их, — твёрдо сказал он. — Я обещаю. Но сначала скажи мне: кто ещё остался в лесу? Кто готов бороться?

Матрена посмотрела на него и улыбнулась впервые за долгие месяцы.

— Все, — сказала она. — Все готовы. Только никто не знает как. Покажи нам, Сид. Покажи нам путь.

Сид повернулся к своим друзьям. В глазах его горел огонь.

— Мы покажем, — сказал он. — Мы покажем им, что свобода — это не дар. Это выбор. И они сделают этот выбор.

Он присел на корточки перед зайчихой и протянул ей ягоду из своего узла.

— А теперь, Матрена, расскажи нам всё. Расскажи о волках. О медведях. О шапке. Расскажи, чего они боятся. Я должен знать всё, чтобы победить.

И Матрена начала говорить. А солнце, вырвавшись из облаков, озарило поляну тёплым светом, будто сама природа радовалась тому, что в этот мрачный лес пришла надежда.


Глава 7. Филин на опушке, или Как услышать голос предков

Над Радужным лесом сгущались сумерки, но не те нежные золотые сумерки, что бывали прежде, а тягучие, серые, похожие на старую вату. Небо затянуло облаками — не дождевыми, а сухими, пыльными, они висели низко и давили на лес, как тяжёлая крышка. Воздух стал колким, холодным, и в нём почти не чувствовалось жизни. Но там, где заканчивалась вытоптанная тропа и начиналась настоящая чаща, чаща старая, нетронутая, воздух вдруг становился другим — влажным, густым, пахнущим грибами и вековой корой. Здесь лес ещё помнил себя прежним. Здесь ещё жила память.

Сид с друзьями шли по едва заметной тропинке, которую указала Зайчиха Матрена. Она вела их к опушке, где, по её словам, жил самый старый обитатель этих мест — Филин Филимон.

— Он видел ещё твоего прадеда, — говорила Матрена, провожая их взглядом. — Он знает всё про этот лес, про шапку, про волков. Но он не разговаривает со всеми. Только с теми, кто пришёл по доброй воле. Скажите ему, что я послала. Он вспомнит меня, когда я была ещё маленькой зайчихой и бегала по этой тропе.

— И он точно поможет? — спросил Коля, оглядываясь на мрачные деревья.

— Он поможет, если захочет, — ответила Матрена. — А захочет он, если вы придёте с открытым сердцем.

Тропа вилась между корней древних дубов, таких старых, что их кора походила на камень. Иглы сосен падали на землю мягким ковром. Тишина здесь была особенной — не мёртвой, а внимательной, словно сам лес прислушивался к их шагам.

— Мне здесь как-то не по себе, — признался Филя. — Я привык к шумной жизни Дружляндии. А тут... тишина. Настоящая. Как в библиотеке.

— Это лес говорит, — сказал Сид. — Он говорит тем, кто умеет слушать.

И вдруг в тишине раздался голос. Глубокий, низкий, как гул старого колокола:

— Кто это нарушает мой покой?

Сид поднял голову. На самой верхушке старого дуба, там, где ветви расходились в разные стороны, сидел огромный филин. Он был седой, почти белый от старости, с жёлтыми глазами, круглыми, как две маленькие луны. Оперение его казалось пышным и пушистым — он был похож на мудрую статую, вырезанную из облака.

— Мы пришли с миром, — сказал Сид, кланяясь. — Меня зовут Сид. Я сын Прокла. Меня послала Матрена.

Филин медленно наклонил голову, разглядывая гостей.

— Прокл, — повторил он. — Я помню Прокла. Маленький такой был лисёнок, когда я его впервые увидел. Носился по поляне, ловил бабочек. Потом вырос, стал воеводой. Хороший был воевода. Мудрый.

— Он погиб, — тихо сказал Сид. — Волки убили его и мою маму.

— Я знаю, — кивнул Филин. — Знаю. И знаю, зачем вы пришли. Вы хотите победить волков. Но без шапки вы не сможете. Шапка — это символ власти.

— Мы не хотим шапку, — сказал Сид. — Мы хотим вернуть лес к жизни.

Филин молчал долгую минуту. Его глаза, две жёлтые луны, сверлили Сида насквозь.

— Ты знаешь, что шапка — не настоящая? — спросил он вдруг.

Сид удивился.

— Как это? Она же волшебная. Все подчиняются тому, кто её носит.

— Подчиняются, — кивнул Филин. — Но не потому, что шапка волшебная. А потому, что они верят, что она волшебная. Шапка — это только зеркало. Она отражает того, кто её носит. Если носит добрый правитель — звери видят в ней доброту и подчиняются. Если носит злой — они видят зло и боятся. Волшебство не в предмете, а в сердцах тех, кто на него смотрит.

Сид задумался.

— Значит, если звери перестанут бояться...

— Они перестанут подчиняться, — закончил Филин. — Правильно, лисёнок. Но чтобы перестать бояться, нужно увидеть, что страшное — на самом деле не страшное. Нужно знать правду.

— Мы им расскажем! — сказал Филя. — Мы скажем им, что шапка не страшная!

— Скажете, — усмехнулся Филин. — Но они вам не поверят. Они восемь лет видели, как волки с этой шапкой творят беззаконие. Они привыкли бояться. Как отучить зверя бояться того, что он видит каждый день?

— Мы не знаем, — честно сказал Коля.

— А я знаю, — сказал Филин. — И я вам скажу. Нужно показать им, что шапка может быть у другого. У того, кто не сделает им больно. У того, кого они любят и уважают. Если они увидят, что шапка не делает злым, они перестанут её бояться.

— Но шапка у Вольфа, — сказал Сид.

— Да. У Вольфа. И он её никогда не отдаст добровольно.

— Тогда мы её отнимем, — сказал Сид.

Филин засмеялся. Смех его был похож на шум ветра в пустом дупле.

— Отнимете? Волки сильны, лисёнок. А медведи их слушаются.

— Не все, — сказал Сид. — Медведь Потап слушает из страха, потому что у него родня в плену. Если мы освободим его родных, он перейдёт на нашу сторону.

— Ты умён, как твой отец, — сказал Филин. — Но ум — это только половина дела. Нужно сердце. И нужна удача. А удача любит смелых.

Он поднял крыло и указал им на запад.

— Там, в трёх часах ходьбы, находится старый бобровый город. Там сейчас держат пленных зайчат и медвежат. Если вы их освободите, медведи перестанут служить волкам. И тогда вы сможете победить.

— Но там наверняка стража! — сказала Лизавета.

— Стража есть, — согласился Филин. — Но стражники — это волки. А волки, как известно, не умеют плавать. Бобровый город стоит на воде. Если вы используете воду, вы сможете их обмануть.

Он помолчал и добавил тише:

— Но помните, Сид. Путь к свободе никогда не бывает лёгким. Вы можете потерять всё. Даже друг друга. Вы готовы к этому?

Сид посмотрел на друзей. Коля стоял, расправив иголки, готовый к бою. Филя улыбался своей загадочной улыбкой йога. Лизавета дрожала, но не от страха — от решимости.

— Мы готовы, — сказал Сид. — Мы — команда. И мы не бросим друг друга.

Филин кивнул.

— Тогда идите. И пусть ваши сердца будут чисты, а мысли — светлы. И помните: лес помнит всё. И он ждёт, когда вы вернёте ему его песню.

Он расправил крылья и взлетел, растворившись в сером небе. И только его голос донесся сверху:

— Идите на запад. Там ждёт ваш первый бой. И ваша первая победа. Не бойтесь ошибаться, бойтесь не пробовать.

Друзья стояли на опушке, глядя в сторону заката. Туда, где серое небо смыкалось с землёй.

— Ну что, — сказал Сид. — Идём?

— Идём, — хором ответили Коля и Филя.

И они двинулись на запад, в сторону бобрового города, где ждали освобождения пленные. А ветер, поднявшись, понёс их следы вдаль, и лес, казалось, вздохнул с облегчением — наконец-то кто-то пришёл.



Глава 8. Бобровая крепость, или Как обмануть воду

Ночь опустилась на Радужный лес неожиданно — не плавно, как обычно, а резко, словно кто-то накрыл небо чёрным одеялом. Ветра не было, и оттого тишина казалась плотной, как стена. Но в этой тишине звёзды горели необычайно ярко, будто сам лес зажёг их, чтобы осветить путь смельчакам. Они висели низко, почти касаясь макушек сосен, и отражались в тёмной воде старого бобрового пруда, превращая его в огромное зеркало, усеянное светящимися точками. И только там, на другом конце пруда, горели зловещие оранжевые огни — факелы волчьей стражи. Они горели ровно, не мигая, как глаза хищника, поджидающего добычу.

Друзья залегли в высокой траве у самого берега. Перед ними раскинулся бобровый город — целая сеть плотин, домиков-хаток и деревянных мостиков, соединённых между собой хитрыми переходами. Посередине возвышалось главное здание — старая бобровая крепость, где сейчас держали пленных.

Коля прищурился, всматриваясь в темноту.

— Я насчитал четырёх волков у входа, — прошептал он. — И ещё одного на вышке. Он обходит территорию каждые пять минут.

— А сколько пленных? — спросил Филя.

— Матрена говорила, что там около десяти зайчат и трое медвежат, — ответила Лизавета. — Медвежата — это племянники Потапа. Их держат, чтобы он слушался.

— Значит, главная цель — медвежата, — сказал Сид. — Если мы их освободим, Потап перейдёт на нашу сторону. А с медведем мы сможем победить волков.

— Отличный план, — сказал Коля. — Только как мы попадём в крепость? Там же вода со всех сторон. Единственный проход — по тому мосту, где стоят волки.

Сид задумался. Он смотрел на воду, на отражения звёзд, на тихое, почти незаметное течение у самых стен плотины.

— Волки не умеют плавать, — сказал он вдруг.

— Ну и что? — спросил Филя. — Мы тоже не умеем. Ну, кроме тебя, ты немножко умеешь. Но мы, еноты, не особо любим воду.

— А бобры умеют, — сказал Сид. — И они построили свой город на воде. Значит, здесь должны быть подводные ходы.

— Подводные ходы? — удивилась Лизавета. — Кто их знает!

— Бобры знают, — сказал Сид. — И я думаю, что в каждой хатке есть запасной выход. На случай наводнения или врагов. Нам нужно найти вход в воду, который не охраняется.

Они тихо поползли вдоль берега, разглядывая кромку воды. Коля перебирал лапками почти бесшумно, Филя ступал мягко, как тень, а Лизавета прыгала с ветки на ветку, высматривая сверху.

— Здесь! — прошептала она через минуту. — Там, за старой ивой, есть что-то похожее на проход. Камни сложены не как везде, а образуют арку.

Они подобрались к иве. Под водой действительно угадывался проход — тёмный, узкий, но достаточный для того, чтобы протиснуться.

— Кто умеет плавать? — спросил Сид.

— Я умею, — сказал Филя. — Немножко. Я же енот, мы всё умеем немножко.

— Я не умею, — признался Коля. — Мои иголки намокают, и я становлюсь тяжёлым, как камень.

— Ты останешься на берегу, — решил Сид. — И будешь нашим командиром здесь. Если что-то пойдёт не так, ты подашь сигнал — громко чихнёшь. Волки услышат и отвлекутся.

— Чихну? — переспросил Коля. — Я могу чихнуть так, что у них уши заложит. Я аллергик на пыльцу.

— Отлично! — сказал Сид. — Значит, план такой. Я и Филя ныряем в воду, проходим под плотиной и забираемся в крепость через внутренний ход. Лизавета сверху следит за стражей и предупреждает нас, если кто-то приближается. А Коля — чихает в экстренном случае.

— А если мы там встретим волков? — спросил Филя.

— Тогда мы используем воду, — сказал Сид. — Заманим их в воду, они не умеют плавать, испугаются и убегут.

— Хитро, — одобрительно сказал Филя. — Ты настоящий лис.

Сид глубоко вздохнул. Он снова вспомнил тот день, когда бежал от волков. Вспомнил холод реки, страх и отчаяние. Тогда он плыл, чтобы выжить. Сегодня он плыл, чтобы спасти.

— Пошли, — сказал он и скользнул в воду.

Вода была холодной, почти ледяной. Она обожгла кожу, но Сид зажмурился и нырнул. За ним нырнул Филя, смешно размахивая лапами. Проход был узкий, но идти по нему было легко — дно было устлано гладкой галькой, и вода казалась почти прозрачной.

Они проплыли под старой плотиной, минуя коряги и водоросли. Над головой слышались голоса волков — они переговаривались, смеялись, хвастались друг перед другом добычей.

— Тихо, — прошептал Филя, когда они вынырнули в маленьком внутреннем бассейне. — Мы внутри.

Они оказались в подвале крепости. Стены были сложены из брёвен, на полу лежала сухая трава. В углу, в клетке из толстых прутьев, сидели пленные. Маленькие зайчата, прижавшись друг к другу, дрожали от холода. А рядом с ними — три медвежонка, лохматые, с испуганными глазами.

— Сид! — зашептал самый маленький зайчонок, узнав его. — Ты пришёл! Ты нас спасёшь?

— Да, — сказал Сид. — Мы вас освободим. Тихо, не шумите.

Он подошёл к клетке. Прутья были толстыми, но замок — обычным деревянным засовом.

— Филя, помоги!

Филя подхватил засов и, кряхтя, отодвинул его. Клетка открылась.

— Выходите! — сказал Сид. — Бегите к выходу в воду. Там — вон та арка. Ныряйте и плывите к берегу, там вас встретит Коля.

Зайчата бросились к воде. Медвежата тоже, но они были большими и неуклюжими, и один из них зацепился лапой за корягу.

— Я не умею плавать! — заревел он.

— Я тебя вытащу! — сказал Сид, подхватывая медвежонка под лапы. Он был тяжёлым, намного тяжелее, чем казался. Сид изо всех сил тащил его к воде, но медвежонок боялся и упирался.

— Тихо, тихо, — шептал Сид. — Я тебя не брошу.

И тут раздался громкий голос снаружи:

— Что за шум? Проверить!

Волки услышали возню. Раздались тяжёлые шаги — кто-то шёл к подвалу.

— Бегите! — крикнул Филя. — Все в воду! Сейчас!

Он подскочил к Сиду, схватил медвежонка за вторую лапу, и они вместе нырнули в воду, увлекая его за собой.

Волк ворвался в подвал как раз в тот момент, когда последний хвост медвежонка скрылся под водой.

— Стойте! — зарычал он. — Они сбежали!

Но было поздно.

Под водой Сид тащил медвежонка, чувствуя, как у него почти не остаётся воздуха. Лёгкие горели, в ушах шумело. Он плыл из последних сил, толкая перед собой тяжёлое тело.

— Ещё немного, — прошептал он про себя. — Ещё немного.

И вот показался свет — выход из подводного туннеля. Сид вынырнул, хватая ртом воздух. Рядом вынырнул Филя, кашляя и отплёвываясь.

На берегу их уже ждали. Коля стоял, растопырив иголки, и командовал:

— Быстрее! Сюда! Не останавливайтесь!

Зайчата уже выбрались на берег и бежали в чащу. Медвежата тоже выкарабкивались, мокрые и дрожащие.

— Мы сделали это! — крикнул Филя, выбираясь на песок. — Мы освободили их!

Сид стоял на берегу, тяжело дыша. Рядом с ним стоял спасённый медвежонок и смотрел на него огромными глазами.

— Ты меня спас, — сказал медвежонок. — Зачем?

— Затем, что каждый заслуживает свободы, — ответил Сид. — Даже если ты большой и неуклюжий.

Медвежонок улыбнулся.

— Спасибо, лисёнок, — сказал он. — Я никогда не забуду этого.

А из подвала доносились злые крики волков. Они поняли, что пленные сбежали, и бегали по крепости, рыча и ругаясь.

— Уходим! — скомандовал Сид. — Быстро! Пока они не поняли, куда мы делись.

И они побежали — все вместе, маленькие и большие, мокрые и дрожащие, но свободные. А над ними звёзды светили так ярко, будто улыбались.



Глава 9. Медвежья слеза, или Как страх превращается в силу

Утро пришло в Радужный лес нежное, будто просящее прощения. Солнце поднималось медленно, осторожно, словно боялось разбудить зверей, которые так долго не видели света. Оно пробивалось сквозь редкую листву тонкими золотыми лучами, и каждый такой луч падал на землю как маленький подарок. Роса на траве сверкала алмазами, а воздух, наконец, наполнился запахом живого леса — коры, мха, влажной земли и чего-то неуловимо сладкого, как надежда. Птицы, осмелев, начинали пробовать голоса — сначала робко, по одной ноте, потом всё смелее, всё громче, будто настраивали старую скрипку перед большим концертом.

Сид и его друзья привели спасённых в укрытие — старую барсучью нору, которую Зайчиха Матрена приготовила заранее. Нора была просторная, сухая, в ней пахло мятой и сушёными ягодами. Пленные зайчата сразу же уснули, обессиленные и голодные, прижавшись друг к другу. Медвежата сидели в углу, настороженно оглядываясь по сторонам.

Самый старший из них, лохматый и широкоплечий, хотя и ещё совсем маленький, подошёл к Сиду и сел напротив.

— Ты спас нас, — сказал он серьёзно. — Я — Миша. Я племянник Потапа. Мой дядя служит волкам, но он делает это не по своей воле. Волки сказали, что убьют нас, если он не подчинится.

— Я знаю, — сказал Сид. — Нам нужно встретиться с твоим дядей. Поговорить с ним.

— Он не придёт, — покачал головой Миша. — Он боится. Волки следят за каждым его шагом. Если он уйдёт без разрешения, они узнают и убьют нас.

— Они уже не смогут вас убить, — сказал Сид. — Вы свободны. Теперь у них нет рычага давления. Потап может принять своё решение.

Миша задумался, теребя лапой клок своей шерсти.

— Но как ты ему скажешь? Он не поверит, что мы сбежали. Он подумает, что это обман.

— Тогда мы должны показать ему, — сказала Лизавета. — Я сбегаю к нему и скажу, что вы живы и свободны.

— Нет, — сказал Сид. — Он не поверит словам. Он должен увидеть сам. Я пойду к нему. Вместе с Мишей.

— Ты с ума сошёл! — воскликнул Коля. — Ты пойдёшь в логово волков?

— Я пойду не к волкам, — ответил Сид. — Я пойду к медведю. К тому, кто, как и мы, хочет свободы, но боится её взять.

Он повернулся к Мише:

— Ты сможешь провести меня к дяде? Тайно, чтобы волки не заметили?

Миша поднялся во весь рост. Несмотря на молодость, он был уже почти с Сида ростом, а в плечах — вдвое шире.

— Смогу, — сказал он. — Я знаю все тропы. Волки не ходят в старую чащу, где медведи спят. Там мы и встретимся с дядей.

— Тогда идём, — сказал Сид. — Филя, Коля, Лизавета — вы остаётесь здесь. Присмотрите за малышами. Если я не вернусь через три часа...

— Мы придём за тобой, — закончил Филя. — Мы же команда.

Сид улыбнулся и кивнул.

Они двинулись в путь. Миша шёл уверенно, раздвигая кусты своей мощной лапой, и Сид удивлялся, как ловко этот медвежонок маскируется. Они миновали вытоптанные поляны, пересекли сухой ручей и углубились в чащу, где деревья стояли так плотно, что почти не пропускали солнечный свет.

— Здесь, — сказал Миша, останавливаясь у огромной берлоги, скрытой корнями поваленного дуба. — Дядя, выходи! Это я!

Из берлоги послышалось шуршание. Потом тяжёлый вздох. И на свет вышел огромный медведь. Он был могучий, с густой бурой шерстью, седой мордой и усталыми глазами. Потап выглядел так, будто нёс на плечах невидимый груз.

— Миша! — воскликнул он, бросаясь к племяннику. — Ты жив? Как ты сбежал?

— Меня спас лис, — сказал Миша, указывая на Сида. — Сын Прокла.

Потап замер. Он уставился на Сида, и в его глазах мелькнуло удивление, смешанное с недоверием.

— Ты... сын воеводы? — переспросил он.

— Да, — сказал Сид, не отводя взгляда. — Я пришёл, чтобы вернуть лес. И мне нужна твоя помощь.

Потап опустился на задние лапы и тяжело вздохнул.

— Я не могу, — сказал он. — Я дал слово волкам. Они угрожали моей семье.

— Твоя семья свободна, — сказал Сид. — Все пленные сбежали. Волкам больше нечем тебя шантажировать.

Потап посмотрел на Мишу, и тот подтверждающе кивнул.

— Это правда, дядя. Они освободили нас этой ночью. Мы все живы и здоровы.

Потап молчал долгую минуту. Его глаза увлажнились, и огромная медвежья слеза скатилась по его морде.

— Восемь лет, — прошептал он. — Восемь лет я служил им, ненавидя себя. Я видел, как они разоряют наш лес, как голодают звери, как страдают дети. Но я ничего не мог сделать. Я боялся.

— Ты больше не должен бояться, — сказал Сид. — Ты сильнее их. Все звери сильнее их, если будут вместе. Но нам нужен лидер, за которым они пойдут. Ты — медведь. Ты — сила леса. Если ты встанешь на нашу сторону, остальные поверят.

Потап поднял голову. В его глазах зажглась искра — сначала слабая, но с каждым мгновением всё ярче.

— Что ты предлагаешь? — спросил он.

— Я предлагаю собрать всех зверей на Красной поляне, — сказал Сид. — И сказать им правду о шапке. Что она не даёт волкам силы, а только страх. И что вместе мы можем освободиться.

— Но волки не позволят собраться, — сказал Потап. — Они разгонят всех.

— Мы будем готовы, — твёрдо сказал Сид. — Твоя задача — привести медведей. Остальных мы приведём сами. Зайцы, бобры, белки, лисы — все хотят свободы. Им нужен только знак. Ты дашь им этот знак?

Потап поднялся во весь рост. Теперь он казался гигантом, тень от которого закрыла полянку.

— Я дам, — сказал он. — Я устал бояться. Мой народ устал бояться. Мы пойдём за тобой, лисёнок. Веди нас.

Сид протянул лапу. Потап, помедлив, опустил свою огромную ладонь и пожал её. Так маленькая лапа лисёнка встретилась с огромной лапой медведя, и в этом рукопожатии родился союз.

— Завтра, — сказал Сид. — Завтра на рассвете мы выступаем. Все вместе. К Красной поляне.

Они стояли втроём — лис, медведь и медвежонок. Солнце, пробившись сквозь листву, осветило их, будто благословляя на битву.

— Я пойду, — сказал Потап, — и скажу своим медведям. Они ждали этого дня.

Он развернулся и пошёл вглубь леса, где в берлогах спали его сородичи. И походка его была уже не тяжёлой, как у пленника, а лёгкой, как у того, кто сбросил оковы.

Сид смотрел ему вслед и чувствовал, как в груди разливается тепло.

— Мы победим, — прошептал он. — Мы обязательно победим.

Миша стоял рядом и улыбался.

— Я тоже хочу сражаться, — сказал он. — Вместе с тобой.

— Ты будешь сражаться, — ответил Сид. — Все мы будем сражаться. Но помни — мы боремся не для того, чтобы убивать. Мы боремся, чтобы жить.

И они отправились обратно в укрытие, где ждали их друзья. А лес вокруг них, казалось, начал оживать. Птицы пели всё громче, трава зеленела всё ярче, и даже воздух стал чище.

Перемены начались.



Глава 10. Тени прошлого, или Как простить себя

Над Радужным лесом вставал рассвет, но не тот привычный серый рассвет, который так полюбился волкам, а настоящий, золотой, как в старые добрые времена. Солнце поднималось из-за дальних холмов, окрашивая небо в нежные оттенки персика и лаванды. Облака, похожие на пушистых ягнят, плыли медленно-медленно, будто тоже хотели посмотреть на то, что произойдёт сегодня. Воздух был прозрачным и звонким, как хрусталь, и в нём уже не чувствовалось той тяжёлой сырости, что висела над лесом все эти восемь лет. Лес просыпался. Лес дышал. Лес ждал.

Сид не спал всю ночь. Он сидел на сухом пне у входа в нору и смотрел на восток, где за лесом начиналась Красная поляна. Там, на той поляне, когда-то пахло пирогами и звучал смех. Там, на той поляне, он в последний раз видел своих родителей.

Он вспоминал отца. Мудрого Прокла, который умел говорить так, что даже самый злой зверь затихал и слушал. Он вспоминал его глаза — спокойные, ясные, в которых всегда читалась уверенность. "Никогда не сдавайся, сынок", — говорил он. И Сид старался. Он старался все эти восемь лет.

Но мысль о том, что он сбежал, что он не мог защитить их, что он прятался в кустах малины, пока они умирали, — эта мысль жила в нём, как маленькая колючка. Она не давала покоя по ночам. Она шептала: "Ты трус. Ты бросил их. Ты не достоин быть сыном воеводы".

Из норы вышел Коля. Он зевнул, потянулся (насколько можно потянуться ёжику) и подошёл к Сиду.

— Не спишь? — спросил он.

— Не спится, — ответил Сид. — Завтра... сегодня... мы идём на поляну. Я должен быть сильным. Но внутри меня — страх.

Коля сел рядом и положил свою колючую лапу на плечо Сида.

— Ты не трус, — сказал он. — Ты самый смелый лис, которого я знаю. Ты переплыл реку, когда не умел плавать. Ты прошёл по мосту предков, хотя он качался. Ты освободил пленных, рискуя своей жизнью. Это не трус.

— Но тогда, восемь лет назад... — начал Сид.

— Восемь лет назад ты был маленьким лисёнком, — сказал Коля. — Маленьким, испуганным и одиноким. Ты сделал то, что мог. Ты выжил. И именно это позволило тебе вернуться и спасти других. Если бы ты погиб тогда, кто бы сегодня вёл зверей к свободе?

Сид молчал. На глаза наворачивались слёзы.

— Я так скучаю по ним, — прошептал он. — По папе и маме. Я хочу, чтобы они видели меня сегодня. Чтобы они знали, что я не подвёл их.

— Они видят, — раздался голос из-за спины.

Сид обернулся. К нему подходила Лизавета. В лапках она держала маленький венок из полевых цветов.

— Я сплела это для тебя, — сказала она. — Из самых красивых цветов, что нашла у ручья. Ты должен быть красивым, когда пойдёшь на поляну. Твой отец всегда ходил нарядным.

Сид взял венок. Он был простым, но в нём чувствовалась любовь — каждый цветочек был подобран с заботой.

— Спасибо, Лизавета, — сказал он, надевая венок на голову.

Тут подошёл Филя — сонный, всклокоченный, но улыбающийся.

— Я слышал ваш разговор, — сказал он. — И скажу тебе, Сид, как йог йогу. Прошлое — это просто воспоминания. Оно не управляет тобой, если ты не даёшь ему власти. Ты не убежал тогда. Ты ушёл, чтобы вернуться. И ты вернулся. Это и есть путь героя. Прими своё прошлое. Обними его. Скажи себе: "Я прощаю себя".

— Как это — простить себя? — спросил Сид.

— А вот так, — сказал Филя и подошёл поближе. — Закрой глаза. Представь, что перед тобой стоит тот маленький лисёнок, Сидушка, который спрятался в кустах малины. Он дрожит, он плачет. Что ты скажешь ему?

Сид закрыл глаза. И вдруг он увидел его — маленького, рыженького, с огромными зелёными глазами, полными слёз. Он сидел в кустах и боялся дышать.

— Ты... — начал Сид. — Ты не виноват. Ты сделал всё, что мог. Ты был маленьким. Ты испугался. Но ты выжил. И я, взрослый Сид, говорю тебе спасибо. Спасибо за то, что ты не сдался. Спасибо за то, что ты жил.

Маленький лисёнок в его воображении улыбнулся и растаял, как утренний туман. И на его месте появились другие тени — две тени, рыжие и тёплые. Папа и мама.

Они улыбались. Они смотрели на него с любовью.

— Ты наш сын, — услышал он голос мамы. — Мы гордимся тобой.

— Иди, Сид, — сказал папа. — Верни лесу его песню. Мы всегда будем с тобой.

Сид открыл глаза. Слёзы текли по его щекам, но это были слёзы облегчения. Он впервые за восемь лет чувствовал себя лёгким. Колючка, что сидела в сердце, исчезла.

— Я готов, — сказал он. — Я готов идти.

В этот момент из леса донеслись тяжёлые шаги. На поляну вышли медведи — Потап впереди, а за ним ещё пять огромных бурых медведей. Они шли молча, торжественно, как древние воины.

— Мы готовы, — сказал Потап. — Мои братья согласны. Мы идём с тобой, Сид. Весь лес пойдёт с тобой.

Сид посмотрел на них — на друзей, на медведей, на спасённых зайчат, которые уже проснулись и выглядывали из норы. Все они ждали его. Все они верили в него.

— Тогда идём, — сказал он. — Время пришло.

Он повернулся к лесу. Отсюда, с пригорка, была видна дорога к Красной поляне. Она была длинной, но каждый шаг приближал их к свободе.

— За мной! — крикнул он.

И они двинулись — маленькая армия надежды. Лис, ёж, енот, белка, медведи, а за ними, выходя из своих укрытий, шли другие звери — зайцы, белки, бобры, барсуки. Те, кто прятался восемь лет, наконец решились выйти на свет.

А над ними сияло солнце, такое тёплое и ласковое, будто весь мир улыбался им.



Глава 11. Красная поляна, или Как страх рассыпается в пыль

Тот день был необычным с самого начала. Солнце взошло не как обычно — оно выплыло из-за горизонта огромным огненным шаром, окрасив небо в багрянец и золото. Казалось, само небо горело, но не страшным пожаром, а торжественным пламенем, как на древнем празднике. Ветер, который восемь лет молчал, вдруг поднялся и понёс над лесом новые запахи — запах смолы, цветущего вереска и свежей воды. Даже трава на полянах казалась ярче, зеленее, будто лес решил надеть свой самый лучший наряд перед важной встречей. И только там, в центре леса, на Красной поляне, царила напряжённая тишина — такая, какая бывает перед бурей.

Друзья подошли к опушке, за которой начиналась поляна. Сид остановился и посмотрел вперёд. За этими деревьями лежало сердце его родины. Место, где он родился, где он играл, где он потерял всё и где теперь должен был всё вернуть.

— Ты готов? — спросил Филя, положив лапу ему на плечо.

— Я готов, — ответил Сид, хотя сердце его колотилось так сильно, что казалось, его слышит весь лес.

Он обернулся к своей армии. За ним стояли не только друзья и медведи. За ним стоял весь лес. Зайцы с перевязанными лапками, бобры с боевыми плотинами на головах, белки с камнями в лапках, барсуки, выдры, даже несколько старых лосей, которые вышли из чащи, чтобы защитить свой дом. Все они смотрели на Сида. В их глазах не было страха. Была надежда.

— Мы пойдём не воевать, — сказал он им. — Мы пойдём говорить. Мы скажем им правду. И если они не услышат — тогда мы будем защищаться. Но помните: мы не волки. Мы не убиваем. Мы освобождаем.

И он шагнул на поляну.

Красная поляна изменилась. Восемь лет назад здесь пахло пирогами и звучал смех. Теперь здесь стоял чёрный трон из обгоревших брёвен, а вокруг — десятки волков. Они сидели полукругом, скаля зубы, готовые к бою. А в центре, на троне, восседал Вольф. Он был огромным, ещё более страшным, чем в воспоминаниях Сида. Его шерсть свалялась, в глазах горел зелёный огонь, а на голове — та самая шапка-корона. Она сверкала на солнце, переливаясь самоцветами, и казалась такой могущественной, что у многих зверей подкосились лапы.

— А-а-а, — протянул Вольф, когда увидел Сида. — Мокрый лисёнок выжил. Я думал, ты давно сгинул в той реке или сдох с голоду в чужом лесу.

— Я выжил, — сказал Сид, выходя вперёд. — Я выжил, чтобы вернуться.

— Вернуться зачем? — усмехнулся Вольф. — Попросить прощения? Или сдаться? Поздно, лисёнок. Восемь лет прошло. Здесь всё моё. И ты здесь никто.

— Здесь твоё только то, что ты отнял силой, — сказал Сид. — Но силу ты отнял не у зверей. Ты отнял у нас страх. И мы пришли сказать тебе: мы больше не боимся.

Волки засмеялись. Смех их был грубым, как лай. Но Сид стоял неподвижно, глядя прямо на Вольфа.

— Ты думаешь, шапка делает тебя сильным? — спросил он. — Ты ошибаешься. Шапка — это просто кусок ткани с камушками. Она ничего не даёт. Она только показывает, кто ты есть на самом деле. И она показала. Ты — пустота, Вольф. Ты носишь корону, но внутри тебя — пустота.

— Заткнись! — зарычал Вольф, вскакивая с трона. — Я — хозяин этого леса! Я имею право на всё! Я сильный!

— Ты слабый, — сказал Сид. — Потому что сильный не доказывает свою силу. Сильный защищает слабых. Сильный не отнимает еду у голодных зайцев и не забирает детей у матерей. Ты — вор. И вор не может быть хозяином.

Толпа зверей зароптала. Кто-то вскрикнул, кто-то заплакал. Волки зарычали, но Сид поднял лапу, призывая к тишине.

— Посмотрите на него, — сказал он, обращаясь теперь ко всем зверям на поляне. — Посмотрите на его шапку. Она сияет? Да. Но она сияет только потому, что вы смотрите на неё со страхом. А что, если вы перестанете бояться? Что, если вы увидите, что под шапкой — просто волк, такой же, как и вы? Только злой и голодный. Он не сильнее вас. Он просто заставил вас думать, что он сильнее.

Вольф зарычал. Он сорвал с головы шапку и швырнул её на землю.

— Ты лжёшь! — закричал он. — Ты просто маленький лис, который не умеет драться! Докажи, что ты сильный! Дерись со мной!

— Я не буду с тобой драться, — спокойно сказал Сид. — Я не дерусь. Я говорю.

— Тогда я тебя убью! — взревел Вольф и бросился на Сида.

Но в этот момент перед Сидом встала стена. Стена из шерсти и зубов. Медведи. Потап шагнул вперёд и заслонил собой лисёнка.

— Ни шагу, — сказал он низким голосом. — Ты тронешь его — ты тронешь нас всех.

Звери на поляне ахнули. Волки замерли. Они никогда не видели, чтобы медведи перечили им.

— Ты! — зарычал Вольф на Потапа. — Ты — мой слуга! Ты делаешь, что я говорю!

— Я больше не твой слуга, — сказал Потап. — Моя семья свободна. И я свободен.

В этот момент из толпы выбежал Миша — маленький медвежонок, спасённый Сидом. Он встал рядом с дядей и выпрямился во весь рост.

— И я тоже! — крикнул он. — Я не боюсь волков!

А за ним — зайчата, бельчата, маленькие бобрята. Они выбежали из толпы и встали рядом с медведями. Маленькие, но смелые.

— Мы не боимся! — кричали они. — Мы не боимся!

Их голоса звучали тонко, но мощно. И каждый такой голос бил по волкам, как удар.

— Откуда вы взялись? — прошептал Вольф, глядя на них. — Я же всех вас запер...

— Ты никого не запер, — сказал Сид. — Ты просто заставил нас поверить, что мы заперты. Но мы сами открыли клетки. Все они свободны.

И тут произошло чудо.

Звери, стоявшие на поляне, заволновались. Кто-то из зайцев подошёл ближе к волкам. Кто-то из бобров перестал прятаться. И, глядя на смелых медвежат и зайчат, взрослые звери тоже начали делать шаги вперёд. Шаг. Ещё шаг. Они выходили из толпы, становились рядом с детьми, закрывали их своими телами.

Волки занервничали. Оглядываясь, они видели, что их окружают. Не оружием, не когтями, а взглядами. Взглядами, в которых больше не было страха.

— Стойте! — закричал Вольф, но его голос дрогнул. — Я приказываю вам! Я ваш хозяин!

— Ты никто, — сказал Сид. — Ты просто волк. Как и все. Иди своей дорогой. Или останься и живи по нашим правилам — живи честно. Не убивай. Не воруй. Уважай других. Выбирай.

Вольф смотрел на него. Он смотрел на зверей. На детей. На медведей. И вдруг он понял, что проиграл. Не в драке, а в чём-то большем. Он проиграл в том, во что верил.

— Вы ещё пожалеете, — прошептал он. — Я ещё вернусь.

Но голос его звучал неуверенно. Он оглянулся на своих волков — они уже не скалились, они опускали головы. В их глазах тоже не было страха. Только стыд.

— Уходите, — сказал Сид. — Пока вас не прогнали.

Вольф, не оглядываясь, побежал в лес. За ним побежали его волки. Они исчезли между деревьями, и их шаги становились всё тише, пока не стихли совсем.

На поляне наступила тишина.

А потом — взрыв. Крик радости. Смех. Плач. Звери обнимали друг друга, прыгали, танцевали. Кто-то смеялся до слёз, кто-то плакал от счастья.

Сид стоял в центре. Он смотрел на всё это. На свою победу. На освобождённый лес. И чувствовал, как внутри него разливается тепло. Он сделал это. Он вернул им радугу.

Коля подбежал к нему и обнял так крепко, что иголки впились в шерсть.

— Мы сделали это! — кричал он. — Мы победили!

Филя стоял рядом, улыбался своей загадочной улыбкой и тихо говорил:

— Все пройдёт. И это пройдёт. Но радость останется.

Лизавета подбежала к Сиду и обняла его.

— Ты герой, Сид. Ты настоящий герой.

А Потап подошёл и опустил свою огромную лапу на плечо лисёнка.

— Ты сделал невозможное, — сказал он. — Ты вернул нам надежду.

Сид посмотрел на небо. Солнце стояло высоко, и оно сияло ярче, чем когда-либо. Ему казалось, что где-то там, в облаках, папа и мама улыбаются ему. Что они видели всё и гордятся им.

— Это не я, — сказал он. — Это мы. Все вместе.

Он поднял лапу и указал на поляну.

— Теперь мы будем жить по-новому. Без страха, без тирании, без голода. Мы будем вместе. И мы никогда не позволим злу вернуться.

И звери, собравшиеся на поляне, закричали:

— Никогда!

Сид улыбнулся. Он сделал шаг вперёд, навстречу своему народу. И мир вокруг него стал ярче, чем когда-либо.



Глава 12. Венок из малины, или Как отказаться от короны

Солнце стояло в зените, но не жгло, а ласково грело, будто само праздновало победу вместе со всеми. Небо было ярко-синим, без единого облачка, и казалось, что даже птицы, которые восемь лет молчали, теперь пели на все голоса. Красная поляна, ещё утром казавшаяся мрачной и вытоптанной, теперь цвела. Прямо на глазах из земли пробивались молодые травинки, а по краям, где стояли звери, распускались первые весенние цветы — подснежники и мать-и-мачеха. Лес дышал — глубоко, свободно, как после долгого сна. И в этом дыхании чувствовалась радость, которую невозможно описать словами.

Звери на поляне ликовали. Зайцы плясали, бобры стучали хвостами по земле в такт песне, белки кидались орехами — теперь не в знак протеста, а в знак праздника. Медведи, которые ещё утром стояли скованные страхом, теперь сидели в кругу и, неуклюже улыбаясь, слушали, как старый барсук играет на дудочке из ивовой коры.

Сид стоял в центре поляны. Он улыбался, но в его душе разливалось странное, щемящее чувство. Всё закончилось. Волки ушли. Лес свободен. Но что дальше? Кто будет вести зверей за собой?

К нему подошёл Потап. Медведь был серьёзным, но в его глазах больше не было усталости — только спокойствие и благодарность.

— Сид, — сказал он, — звери хотят говорить с тобой. Они хотят знать, кто теперь будет воеводой. Ты заслужил этот титул. Ты освободил нас.

Сид посмотрел на медведя. Он вдруг вспомнил отца, который сидел на этом самом месте, на дубовом троне, и говорил с мудростью и добротой. Но отец был воеводой — он нёс эту ответственность всю жизнь. А Сид? Он просто лисёнок, который переплыл реку и нашёл друзей.

— Я не хочу быть воеводой, — тихо сказал он.

Потап удивился.

— Но ты же победил волков! Ты освободил нас! Кто, если не ты?

Сид покачал головой.

— Мой отец был великим воеводой. Но он был один. А я — не один. У меня есть друзья, есть народ. Я думаю, что правление одного зверя — это не всегда правильно. Волки тоже правили одни. И посмотри, к чему это привело.

Он повернулся к толпе зверей, которые смотрели на него с надеждой. Он поднял лапу, и шум стих.

— Дорогие мои, — сказал он. — Я не хочу быть вашим воеводой. Я не хочу носить корону и решать за всех. Я хочу, чтобы мы решали всё вместе. Давайте создадим Лесной совет — собрание, где каждый зверь сможет говорить. Зайцы будут говорить за зайцев, бобры — за бобров, белки — за белок, медведи — за медведей. Мы будем собираться каждый месяц на Красной поляне и решать, как жить дальше. Чтобы никто не был голодным, никто не был одиноким, никто не был в страхе. И каждый голос будет важен.

Звери зашушукались. Кто-то удивлённо переглядывался, кто-то согласно кивал.

— Но кто будет главным? — спросил кто-то из зайцев. — Как мы будем слушаться друг друга?

— Мы не будем слушаться, — сказал Сид. — Мы будем договариваться. Если у кого-то есть проблема — мы решаем её вместе. Если кто-то хочет построить плотину — мы обсуждаем. Мы — одна семья. А в семье слушаются не потому, что боятся, а потому, что любят.

На поляну вышла Зайчиха Матрена. Она держала в лапах маленький венок из веточек малины — того самого куста, где когда-то прятался Сид.

— Я хочу сказать тебе спасибо, — сказала она, подходя к лисёнку. — Ты спас моего сына. Ты спас всех нас. И я предлагаю — пусть Сид будет не воеводой, а нашим голосом. Пусть он сидит в Совете и говорит за тех, кто не может говорить. И пусть этот венок, который я сплела из той самой малины, станет символом нашей свободы.

Она надела венок Сиду на голову. Он был лёгким и пах свежей листвой. Не корона, не шапка из самоцветов — а простой венок из колючего куста, в котором когда-то спасалась жизнь.

Звери закричали:

— Да здравствует Сид! Наш голос! Наша надежда!

Сид стоял, чувствуя, как слёзы подступают к глазам. Это была не корона. Это было нечто большее — доверие.

— Я согласен, — сказал он. — Я буду вашим голосом, пока вы не научитесь говорить сами. Но помните: настоящая сила — не в том, кто носит корону, а в том, кто умеет слушать и слышать.

Он подошёл к дубовому пню, на котором когда-то сидел его отец. Пень был старым, но на нём уже пробивались новые ростки. Сид сел на него — не как воевода, а как друг, как брат, как часть этой большой семьи.

К нему подошли Коля, Филя и Лизавета. Они встали рядом.

— Мы с тобой, — сказал Коля. — Всегда.

— Даже если ты теперь большой начальник, — улыбнулся Филя.

— Я не начальник, — сказал Сид. — Я просто лисёнок, который не побоялся переплыть реку.

Они все вместе стояли на Красной поляне, и солнце освещало их — разных, но единых. А лес вокруг них пел — пел песню свободы, которую ждал восемь долгих лет.



Глава 13. Прощение на закате, или Как враг становится соседом

Закат над Радужным лесом был особенным — не просто красивым, а торжественным, как финал большой симфонии. Солнце опускалось за горизонт медленно, нехотя, будто не хотело уходить, наслаждаясь моментом. Оно окрасило небо в огненные цвета — багряный, малиновый, золотой, и эти краски отражались в каждой капле росы, в каждом листочке, в каждой довольной мордочке зверя, сидевшего на поляне. Ветер, который восемь лет молчал, теперь мягко шелестел листвой, принося запах вечерней свежести и цветущего шиповника. И даже старые деревья, казалось, расправили свои ветви, празднуя освобождение вместе со всеми.

Сид сидел на дубовом пне — теперь уже не как воевода, а как председатель Лесного совета. Рядом с ним расположились его друзья: Коля, Филя, Лизавета. Вокруг стояли звери — зайцы, бобры, белки, медведи. Все смотрели на него с надеждой и благодарностью.

— Мы победили, — сказал Сид, оглядывая всех. — Но победа — это не только когда враг ушёл. Это ещё и когда мы можем жить в мире. Сейчас перед нами стоят важные дела. Надо восстанавливать запасы, строить новые дома, сеять ягоды и орехи. Но самое главное — нам надо решить, что делать с теми, кто был с волками. С теми, кто помогал им по своей воле.

Звери заволновались. Кто-то закричал:

— Изгнать их! Прогнать из леса!

— Они предали нас! — крикнул другой.

Сид поднял лапу, призывая к тишине.

— Я понимаю ваш гнев, — сказал он. — Многие из вас потеряли близких, многие голодали, многие страдали. Но посмотрите на себя — вы сильные, вы свободные. Вы можете позволить себе быть великодушными. Враг, которого мы прощаем, перестаёт быть врагом. Он становится соседом.

В этот момент из леса раздались шорохи. Звери насторожились, но Сид знаком велел им не двигаться.

Из-за деревьев показались волки. Их было мало — всего пятеро, включая Вольфа. Они выглядели уставшими, голодными и сбитыми с толку. Их шерсть висела клочьями, глаза потускнели. Они больше не были страшными. Они были просто несчастными.

— Мы пришли просить прощения, — сказал Вольф, опуская голову. Он больше не рычал, не скалился. Его голос был тихим, почти безжизненным. — Мы ушли, но не знаем, куда идти. Наш лес... он стал пустым. Там нет еды, нет воды. Мы умираем. Мы пришли... просить. Просто просить.

— Ты просишь? — усмехнулся кто-то из зайцев. — Ты, который отнимал нашу еду?

— Да, — сказал Вольф. — Я прошу. Я никогда никого не просил. Я всегда брал. Я был злым. Но я устал быть злым.

Сид встал и спустился с пня. Он подошёл к Вольфу и остановился прямо напротив него. Теперь они были почти одного роста — Сид вырос за эти годы, а Вольф сгорбился, потеряв свою гордую осанку.

— Ты убил моих родителей, — сказал Сид. Голос его дрогнул, но он продолжил: — Ты отнял у меня детство. Ты сделал мой народ несчастным. Я имел бы полное право прогнать тебя или наказать.

— Да, — сказал Вольф. — Я знаю. И я принимаю любое наказание.

Сид посмотрел на зверей, стоящих вокруг. Все смотрели на него, ожидая решения. Он вздохнул и снова повернулся к Вольфу.

— Я прощаю тебя, — сказал Сид. — Не потому, что ты заслужил прощение, а потому, что я хочу жить в мире. Не в мире без врагов, а в мире, где даже враги могут стать друзьями.

Звери зашумели. Кто-то был возмущён, кто-то удивлён. Но Сид продолжал:

— Я предлагаю вам остаться. Но не как хозяева. Как соседи. Вы будете жить на опушке, на самой границе леса. Вы будете охотиться только на больных и старых зверей — так, как велит закон природы, а не жадность. Вы будете помогать лесу, а не разорять его. И если вы примете эти правила, вы сможете жить здесь в мире.

Вольф смотрел на Сида с неверием.

— Ты... ты позволяешь нам остаться? После всего, что мы сделали?

— Я позволяю вам остаться, — сказал Сид. — Потому что я верю, что каждый зверь может измениться. Но помни: если я увижу, что ты снова берёшься за старое — в лесу тебе не будет места.

Вольф опустил голову. Впервые в его глазах не было злобы — только усталость и благодарность.

— Спасибо, — прошептал он. — Я не подведу тебя. Мы не подведём.

Он повернулся к своим волкам и сказал им:

— Мы остаёмся. И мы будем жить честно.

И тогда произошло чудо. Первым к волкам подошёл старый заяц — тот самый, чьих детей забрали в плен. Он протянул Вольфу морковку.

— Возьми, — сказал он. — Ты голоден.

Вольф смотрел на морковку и не мог поверить своим глазам. Потом медленно взял её и надкусил.

— Спасибо, — сказал он.

— Не благодари, — сказал заяц. — Просто живи честно. И всё будет хорошо.

За зайцем потянулись другие звери. Бобры принесли рыбу, белки — орехи, медведи — мёд. Они подходили к бывшим врагам и делились едой. Не из страха, а из доброты.

Сид стоял в стороне и смотрел на это. К нему подошёл Потап.

— Ты сделал правильный выбор, — сказал он. — Мудрый выбор.

— Я просто вспомнил отца, — сказал Сид. — Он всегда говорил: "Сила не в том, чтобы победить врага. Сила в том, чтобы превратить врага в друга".

— Он был мудрым лисом, — сказал Потап. — И ты — достойный его сын.

Сид улыбнулся. Он смотрел на закат, на лес, на зверей, которые делились едой с бывшими врагами. И ему казалось, что всё правильно.

— Завтра, — сказал он, — мы начнём строить новый лес. Лучший, чем был. И мы сделаем его сами.

Он повернулся к друзьям — Коле, Филе, Лизавете — и добавил:

— А потом я покажу вам свою самую любимую поляну. Ту, где я играл в детстве. Она уже, наверное, заросла, но мы её расчистим. И будем сидеть там вечерами и смотреть на звёзды.

— Звучит как план, — сказал Филя.

— Главное — чтобы звёзды были, — добавил Коля.

А Лизавета просто подошла и обняла Сида.

— Я горжусь тобой, — сказала она. — Все мы гордимся тобой.

И они стояли все вместе — бывшие друзья и бывшие враги, — глядя на закат, который раскрасил лес в тёплые цвета. И в этом закате было обещание нового дня. Нового леса. Нового счастья.


Глава 14. Лес возрождается, или Как посадить новую радугу

То утро было самым прекрасным из всех, что видел Радужный лес за последние восемь лет. Когда солнце только-только выглянуло из-за горизонта, оно не просто осветило лес — оно пронзило его золотыми стрелами, и каждая такая стрела, падая на землю, будто пробуждала к жизни то, что спало. Трава, ещё вчера казавшаяся серой, сегодня зеленела, как изумруд. На ветвях, ещё вчера голых, сегодня набухали почки, и в каждой из них пульсировала жизнь. Птицы пели так громко, так отчаянно, будто хотели наверстать восемь лет молчания за один день. А воздух был наполнен ароматом, который невозможно описать — пахло весной, пахло надеждой, пахло домом.

Сид проснулся рано. Он лежал на мягком мху под старым дубом и слушал, как лес просыпается. Где-то вдалеке стучал дятел, где-то журчал ручей, а где-то, совсем близко, слышалось весёлое шуршание — кто-то уже начал работать.

Он встал, потянулся и вышел на поляну. Картина, которую он увидел, заставила его сердце забиться чаще.

Весь лес был в движении. Зайцы собирали сухие ветки для новых гнёзд. Бобры, словно маленькие архитекторы, размечали места для новых плотин и рисовали на земле углём чертежи. Белки, прыгая с ветки на ветку, разбрасывали орехи и семена, чтобы вырастить новые деревья. Медведи таскали брёвна, строя новые дома для тех, кто потерял свои жилища.

А в центре поляны, на самом видном месте, сидел Коля и командовал процессом. Он был похож на маленького, но очень серьёзного генерала.

— Зайцы! Сюда! — кричал он. — Ветки кладите ровнее! Бобры! А вы проверьте течение реки, чтобы новые плотины не смыло!

— А что мне делать? — спросил Филя, стоя рядом и с тоской глядя на всеобщую суету. Он больше любил созерцать, чем работать.

— Ты будешь мастером по улыбкам! — сказал Коля. — Подходи к каждому, кто устал, и говори что-то смешное. Или покажи йогу. Это бодрит!

Филя, вздохнув, отошёл в сторону. Но через минуту он уже стоял на голове и показывал зайчатам "позу звезды", вызывая у них такой смех, что даже самые уставшие звери улыбались.

Сид подошёл к Потапу, который тащил огромное бревно.

— Помочь? — спросил он.

— Нет, — улыбнулся медведь. — Я справлюсь. Твоя работа — быть здесь, вдохновлять нас. Ты — наша надежда, Сид.

— Я — часть вас, — сказал Сид. — И я хочу работать вместе со всеми.

Он подхватил маленькое брёвнышко и потащил его за медведем. Рядом с ним появилась Лизавета, которая несла целый мешок орехов.

— Куда это? — спросил Сид.

— Для новых запасов! — ответила она. — Мы решили создать общую кладовую. Чтобы никто не голодал. Каждый приносит, сколько может, и берёт, сколько нужно.

— Это мудро, — сказал Сид.

— Это мудрость леса, — улыбнулась Лизавета. — Лес всегда делился. Просто мы забыли об этом.

К полудню работа кипела. На поляне уже стояли несколько новых домиков — маленьких, уютных, сделанных с любовью. Зайцы уже успели заселить один из них и теперь сидели на крыльце и пили чай из липового цвета, который заварила Матрена.

Бобры построили первую плотину — маленькую, но крепкую. Вода в реке стала чище и прозрачнее, и на её поверхности засверкали солнечные зайчики.

Медведи соорудили большую беседку, где можно будет собираться на Совет. Она была сделана из ивовых прутьев, переплетённых между собой, и напоминала старую добрую избушку.

Сид сидел на краю поляны и смотрел на всё это с чувством, которое трудно описать. Это было чувство дома. Не того дома, который он потерял восемь лет назад, а нового дома — который он помог создать.

К нему подошла Матрена. Она несла две чашки с чаем.

— Ты устал? — спросила она.

— Я счастлив, — сказал Сид. — Впервые за восемь лет я счастлив.

Матрена села рядом.

— Ты знаешь, что сегодня я видела малину? — сказала она. — Она растёт там, где ты когда-то прятался. Я прошла мимо и увидела — кусты выросли, стали густыми, и на них уже появляются цветы.

— Малина, — повторил Сид. — Она спасла мне жизнь.

— Она спасла нам всем жизнь, — сказала Матрена. — Если бы ты тогда не спрятался, ты бы не выжил. Если бы ты не выжил, мы бы не освободились. Малина — это символ нашего леса. Она колючая, но сладкая. Как жизнь.

Они сидели и смотрели, как звери работают, играют, смеются. Как лес оживает на глазах.

К ним подошёл Потап. Он выглядел уставшим, но довольным.

— Я хочу тебе кое-что сказать, — начал он. — У нас есть место, где ты всегда можешь жить. Мы построим тебе дом, Сид. Самый лучший.

— Но я должен жить в Дружляндии, — сказал Сид. — У меня там учёба, друзья...

— А кто сказал, что ты не можешь жить и там, и здесь? — улыбнулся Потап. — Лесной Совет будет собираться раз в месяц. А остальное время ты можешь быть где хочешь. Ты — свободный лис, Сид. Ты сам выбрал свободу — пользуйся ею.

Сид улыбнулся.

— Спасибо, — сказал он. — Спасибо вам всем.

В этот момент Филя подбежал к ним, запыхавшийся и взволнованный.

— Там! — кричал он. — Там!

— Что там? — спросил Сид.

— Там, в центре поляны! Цветы! Они расцвели! Прямо сейчас! — Филя махал лапами, показывая на середину поляны.

Все звери побежали туда. И замерли.

В центре Красной поляны, прямо на том месте, где когда-то стоял чёрный трон Вольфа, расцвёл огромный куст малины. Он был такой красивый, такой яркий, что казалось, будто он светится изнутри. И на его ветвях висели первые ягоды — ещё зелёные, но уже обещающие сладость.

— Это знак, — прошептал Потап. — Лес благословляет нас.

Сид подошёл к кусту. Он протянул лапу и коснулся листочка. Листочек ответил ему лёгкой дрожью, будто здороваясь.

— Здравствуй, лес, — сказал Сид. — Я вернулся.

И в этот момент все звери на поляне, как по команде, запели. Старую песню, которую пели ещё их деды. Песню о свободе, о доме, о том, что вместе мы сила.

Сид стоял в центре круга, и слёзы текли по его щекам. Но это были слёзы радости.

Он обернулся к друзьям — Коле, Филе, Лизавете. Они стояли рядом. Его команда. Его семья.

— Мы сделали это, — сказал он.

— Мы сделали это вместе, — ответили они.

И лес зашумел листвой, подхватив их слова. И в этом шуме был ответ: "Да. Вместе".



Глава 15. Прощание и обещание, или Как дом обретает имя

Вечер опускался на Радужный лес мягко, как пуховое одеяло. Солнце, прощаясь с днём, раскрасило небо в нежные пастельные тона — розовый, лиловый, персиковый. Облака, похожие на ватные шарики, плыли медленно, нехотя, будто не хотели оставлять этот прекрасный мир. Ветер стих, и даже птицы примолкли, слушая тишину. Но тишина эта была особенной — не мёртвой, а живой, наполненной счастьем. Лес дышал ровно и глубоко, как спящий ребёнок, и в этом дыхании чувствовался покой, которого не было целых восемь лет.

На Красной поляне горел большой костёр. Не страшный, разбойничий, а уютный, как в хорошей сказке. Вокруг него сидели звери — все, кто был в лесу. Зайцы, бобры, белки, барсуки, медведи, лисы, которые наконец-то вышли из своих укрытий. Все они смотрели на огонь, и в глазах каждого отражался свет, такой тёплый и живой.

Сид сидел рядом с друзьями. Коля, как всегда, держался поближе к еде — он держал в лапках большую тарелку с грибным пирогом. Филя лежал на спине и смотрел на звёзды, которые уже начинали зажигаться. Лизавета сидела рядом с Сидом и, улыбаясь, слушала, как старый барсук играет на дудочке.

— Знаешь, — сказал Филя, не поворачивая головы, — я много лет изучал йогу. Я думал, что смысл жизни — в покое, в созерцании, в том, чтобы ничего не делать. А сегодня я понял: смысл жизни — в том, чтобы быть нужным. Спасибо, что ты взял нас с собой, Сид. Моя жизнь стала ... насыщеннее.

— Ты стал героем, — сказал Коля, жуя пирог. — Мы все стали героями. Даже я, хотя я просто колючий и ворчливый.

— Ты не просто колючий, — улыбнулся Сид. — Ты — самый надёжный друг, которого я знаю. И без тебя мы бы не справились.

Коля смутился и покраснел. Его иголки стали розовыми — он всегда краснел, когда его хвалили.

— А я? — спросила Лизавета. — Что я?

— Ты — наша память, — сказал Сид. — Ты та, кто не дала нам забыть, зачем мы идём. Ты наш голос, который говорил нам правду, даже когда это было больно.

Лизавета улыбнулась, и в глазах её блеснули слёзы.

В этот момент к костру подошёл Потап. Он был без работы, без брёвен — просто сильный и добрый медведь, который наконец-то был свободен.

— Сид, — сказал он, — я хочу тебе кое-что показать.

Он протянул лапу, и на ней лежал небольшой предмет. Старый, потёртый, но знакомый. Это была шапка-корона. Та самая, что когда-то принадлежала отцу Сида, а потом стала символом власти Вольфа.

— Мы нашли её в логове, — сказал Потап. — Что с ней делать? Может, уничтожить?

Сид взял шапку в лапы. Она была холодной и не такой уж тяжёлой. Все эти годы она казалась зверям могущественной, а на самом деле — просто кусок ткани с блестяшками.

— Нет, — сказал Сид. — Не надо уничтожать. Она — часть нашей истории. Мы поместим её в музей. В музей памяти. Чтобы каждый зверь, который придёт в лес, мог увидеть её и вспомнить, что такое страх. И чтобы никогда больше не бояться.

Он положил шапку на колени и задумался.

— Знаешь, — сказал он, — когда я был маленьким, я думал, что корона делает правителя сильным. Теперь я знаю: правителя делает сильным народ. И я хочу, чтобы каждый в этом лесу помнил: корона не даёт власти. Только любовь даёт силу.

Звери закивали. Кто-то захлопал в ладоши, кто-то заплакал.

— Я хочу сказать ещё кое-что, — сказал Сид, вставая. — Завтра я ухожу. В Дружляндию. У меня там учёба, друзья. Но я буду возвращаться. Каждый месяц, на Совет. И каждый раз, когда я буду здесь, я буду помнить, что это — мой дом. Что вы — моя семья.

— Но ты же наш голос! — крикнул кто-то из зайцев. — Что мы будем делать без тебя?

Сид улыбнулся.

— А вы будете говорить сами, — сказал он. — Вы научились не бояться. Теперь вы научитесь говорить. И я буду слушать. Всегда.

Он подошёл к зайцу, который задал вопрос, и положил лапу ему на плечо.

— Ты умеешь говорить. Ты умеешь мечтать. Ты умеешь любить. Это и есть твой голос. Пользуйся им.

Зайчонок выпрямился и гордо поднял голову.

— Я буду говорить! — сказал он. — Я буду говорить за всех зайцев!

— И я! — крикнул другой.

— И я! — поддержал третий.

Сид посмотрел на них, на весь этот лес, и почувствовал, как внутри него разливается безграничная любовь. К этому месту. К этим зверям. К своей судьбе.

Он поднял голову к небу. Звёзды уже зажглись все до одной, и они сияли так ярко, будто хотели сказать: "Мы с тобой, Сид. Мы всегда с тобой".

— Мама, папа, — прошептал он. — Я сделал это. Я вернул им радугу. Я надеюсь, вы гордитесь мной.

И ему показалось, что он слышит их голоса — тёплые, ласковые, как ветерок, коснувшийся его ушей.

"Гордимся, сынок. Гордимся".

Он улыбнулся и пошёл обратно к костру. К своим друзьям. К своей семье.

И они сидели вместе, глядя на звёзды, и слушали, как шумит лес. Лес, который снова стал Радужным.
\


Глава 16. Новый рассвет, или Как любовь приходит незаметно

Над Радужным лесом вставал рассвет, но это был не просто рассвет — это было рождение нового мира, новой жизни, новой любви. Солнце, поднимаясь из-за горизонта, не просто освещало лес, оно пронизывало его до самых глубин, и каждый луч, касаясь земли, зажигал в ней искру — искру жизни, искру тепла, искру счастья. Небо было нежно-розовым, как лепесток пиона, и в этом цвете чувствовалась какая-то особая, трепетная нежность. Воздух пах мёдом, цветами и свежестью. Птицы, перекрывая друг друга, пели свои самые красивые песни, и казалось, что даже ветер, играя с листвой, напевает мелодию любви.

В эту ночь Сиду снился странный сон. Он стоял на берегу Говорушки, и к нему подходила мама. Она улыбалась, протягивая ему венок из малины. "Помни, сынок, — говорила она, — любовь приходит не как буря. Она приходит как ветерок. Тихо. Нежно. А ты просто повернись к ней лицом".

Сид проснулся от того, что кто-то тронул его за плечо. Он открыл глаза и увидел Лизавету. Она стояла перед ним, держа в лапках маленькую корзинку с малиной — самую первую малину, которая поспела в лесу.

— Привет, — сказала она, и её голос звучал мягко, как утренний туман. — Я знаю, ты сегодня уходишь. Я хотела... я хотела сказать тебе кое-что.

Сид сел. На Лизавете был венок из ромашек, и в утреннем свете она казалась просто светящейся. Её рыженькая шубка блестела, глаза сияли, а хвост пушился.

— Что? — спросил Сид, чувствуя, как сердце начинает биться чаще.

Лизавета села рядом с ним на мох. Она мяла в лапках одну малинку, не решаясь поднять глаза.

— Знаешь, я всё это время пряталась. Восемь лет я сидела в своей норе, боялась выйти, боялась, что волки найдут меня. Я думала, что моя жизнь кончилась. А потом я увидела тебя — на том берегу, такого рыжего, такого смелого. И я подумала: "Вот он. Вот тот, кто изменит всё". — Она подняла глаза. В них стояли слёзы. — И ты изменил. Ты изменил мою жизнь, Сид. Ты научил меня не бояться. Ты научил меня верить. И я... — Она запнулась. — Я поняла, что ты мне не просто друг.

Сид смотрел на неё, и мир вокруг как будто остановился. Он вдруг заметил, что Лизавета — не просто белка-почтальонка. Она — та, кто ждала его восемь лет. Та, кто первой поверила в него. Та, кто передавала вести через реку, рискуя жизнью. Та, кто плакала от радости, когда он вернулся.

— Лизавета, — сказал он, — я тоже... я тоже хочу сказать тебе. Когда я был в Дружляндии, я часто думал о тебе. О твоей смелости, о твоей доброте. Ты научила меня, что ждать — это тоже подвиг. Ты ждала, и твоё ожидание дало мне силы. Ты — моя надежда, Лиза. Моя самая светлая надежда.

Лизавета улыбнулась, и слёзы потекли по её щекам.

— Я люблю тебя, Сид, — прошептала она. — Я люблю тебя с того самого дня, когда ты стоял на том берегу и кричал мне: "Ты кто?".

Сид взял её лапку и сжал.

— И я люблю тебя, — сказал он. — С того самого дня, когда ты принесла нам весть о том, что лес страдает. Я понял тогда: ты — особенная.

Они сидели на мху, глядя друг на друга, и не нужно было говорить больше слов. Всё было понятно и без них.

В этот момент на поляну вышли Коля и Филя.

— Ой, — сказал Коля, отворачиваясь. — Мы, кажется, не вовремя.

— Нет-нет, — сказала Лизавета, вставая и вытирая слёзы. — Всё как раз вовремя.

— Мы не хотели мешать, — улыбнулся Филя. — Но там, на поляне, все собрались. Прощаться пришли. Потап приготовил что-то особенное.

Когда они вышли на Красную поляну, Сид ахнул.

Поляна была украшена так, как не украшалась никогда. Везде висели гирлянды из цветов — ромашек, колокольчиков, васильков. На месте старого трона теперь стоял большой круглый стол, накрытый скатертью из берёзовой коры. На столе было всё — пироги, ягоды, орехи, мёд, свежий хлеб. А в центре — огромный торт, украшенный малиной, с надписью: "Радужному лесу — наша любовь".

— Это же свадебный торт! — воскликнул Филя. — Мы же не на свадьбу пришли?

— А почему бы и нет? — сказал Потап, выходя из-за стола. — Сегодня — день рождения нового леса. Но если кто-то решит создать новую семью, мы только за.

Он подмигнул Сиду и Лизавете. Те покраснели.

— Ну, мы ещё не решили... — начал Сид.

— А мы и не торопим, — сказала Матрена, подходя с чашкой чая. — Главное, чтобы сердце было открыто. А всё остальное — само придёт.

Праздник начался. Звери танцевали, пели, ели пироги и рассказывали истории. Коля с Филей показывали йогу для всех желающих (даже медведи попробовали встать на голову, но, увы, не удержались). Потап играл на дудке вместе со старым барсуком. А Сид и Лизавета сидели у костра, прижавшись друг к другу, и смотрели в небо.

— Смотри, — показала Лизавета. — Вон та звезда. Она очень яркая. Как ты.

— Нет, — сказал Сид. — Это ты. Ты сияешь даже ярче звёзд.

Они долго сидели у костра, разговаривая о планах на будущее. О том, как будут жить в двух местах — и в Радужном лесу, и в Дружляндии. О том, как построят свой домик на том самом берегу, где они встретились впервые. О том, как воспитают детей — таких же смелых и добрых.

А потом Сид сказал то, что думал давно:

— Лиза, я не знаю, что будет завтра. Но я знаю одно: я хочу, чтобы ты была рядом. Всегда. Ты — мой дом. Ты — моя радуга.

Лизавета повернулась к нему и поцеловала в щёчку.

— И ты мой дом, Сид. Всегда.

И они сидели вместе, и звёзды над ними сияли так ярко, будто хотели сказать: "Это начало. Начало новой истории".

На рассвете, когда первые лучи солнца осветили поляну, Сид встал. Рядом с ним стояли все — его друзья, его народ, его любовь.

— Я ухожу, — сказал он. — Но я вернусь. Через месяц я буду здесь, на Совете. А до тех пор — живите мирно, будьте счастливы, не бойтесь.

Он обернулся к Лизавете.

— Я буду ждать тебя, — сказала она.

— Я буду возвращаться, — ответил он.

И он шагнул на тропу, ведущую к реке. За ним шли Коля и Филя — его верные друзья.

Они остановились на берегу Говорушки. Там, на том месте, где когда-то мокрый и испуганный лисёнок вылез из воды, стояла небольшая лодка — её построили бобры в подарок.

— Ну что, парни? — сказал Сид, обернувшись к друзьям. — В Дружляндию?

— В Дружляндию! — крикнул Коля.

— В Дружляндию, — улыбнулся Филя.

И они отплыли от берега. А на берегу стояла Лизавета и махала им лапкой. И солнце освещало её, делая похожей на маленькое чудо.

Сид махал в ответ, глядя на неё, на этот лес, на этот берег. На всё, что стало ему дорого.

— Мы вернёмся, — сказал он ветру. — Мы обязательно вернёмся.

И ветер подхватил его слова и понёс их далеко-далеко — в новый день, новую жизнь, новую любовь.



Эпилог. Вечер у камина, или Как сказка продолжается

Прошло три года. Три года — это много для леса, но мало для памяти. Радужный лес за это время расцвёл так, что его не узнать. На месте вытоптанных полян выросли новые деревья — высокие, стройные, с густой зелёной кроной. Трава стала мягкой и шелковистой, как шерсть молодого зайчонка. Река Говорушка, теперь уже не разделяющая, а соединяющая два берега, звенела чистыми струями, и в каждой её капле отражалось солнце. Птицы пели так громко, что их песни были слышны даже в Дружляндии, а там, где когда-то стоял чёрный трон Вольфа, теперь росла огромная яблоневая роща, подаренная лесным Советом в честь победы. И в центре этой рощи стоял дом — уютный, тёплый, построенный с любовью. Дом Сида и Лизаветы.

Это был не просто дом. Это была настоящая сказочная нора, вырытая между корнями старого дуба. Вход в неё украшали гирлянды из сушёных ягод и цветов, а над дверью висела табличка, вырезанная Потапом собственноручно: "Здесь живут смелость и любовь".

Внутри было тепло и уютно. Стены были обиты мягким мхом, на полу лежали пушистые шкуры — подарок от благодарных зайцев. В углу стоял камин, который Филя сложил из речных камней, и в нём весело потрескивал огонь. А на маленьких лавочках вокруг камина сидели трое лисят.

Старшего звали Прокл — в честь деда. Он был рыжим, как отец, и серьёзным, как маленький воевода. Средняя, Милана — копия бабушки, с добрыми глазами и пушистым хвостом. И младший, Шустрик — озорной, непоседливый, который вечно всё терял и находил, как его отец когда-то.

Они сидели, прижавшись друг к другу, и слушали папин голос. А папа, Сид, сидел у камина и рассказывал. Рассказывал так, будто это случилось вчера.

— ...и тогда я прыгнул в реку, — говорил Сид, — но река была холодная, как лёд, и я даже не умел плавать. Я просто закрыл глаза и сказал себе: "Если я не поплыву, я утону. А если поплыву — может быть, доплыву". И я поплыл...

— А волки вас не догнали? — спросил Прокл, широко раскрыв глаза.

— Нет, — улыбнулся Сид. — Они не умеют плавать. Волки боятся воды. Они боятся всего, что не могут контролировать. Именно поэтому они такие злые.

— А ты боялся? — спросила Милана, прижимая к себе маленькую подушку.

— Боялся, — честно ответил Сид. — Но я вспомнил, что сказал мой папа, ваш дедушка Прокл. Он сказал: "Страх — это не враг. Это просто сторож. Если ты боишься, значит, ты понимаешь, что рискуешь. Но если ты не двигаешься от страха, то ты уже проиграл. А если двигаешься — ты уже победил".

— А как ты познакомился с мамой? — спросил Шустрик, забираясь на колени к отцу.

Сид засмеялся и посмотрел на Лизавету, которая сидела в другом кресле и улыбалась. Она была по-прежнему прекрасна — рыжая, пушистая, с венком из полевых цветов, который она носила постоянно в память о том дне.

— Это была самая неожиданная встреча в моей жизни, — сказал Сид. — Я стоял на берегу реки, мокрый, голодный и совсем один. И вдруг вижу — на том берегу сидит белка. Маленькая, но очень смелая. Она смотрит прямо на меня и не боится. А я думаю: "Вот это да! Белка, которая не боится лисов!"

— А что было дальше? — затаив дыхание спросили лисята.

— А дальше она стала нашим проводником, — сказала Лизавета, перехватывая рассказ. — Она приносила вести, предупреждала об опасности и верила в нас, даже когда никто не верил. А потом... — она загадочно улыбнулась.

— Потом она стала вашей мамой, — закончил Сид. — И я понял, что это самая красивая белка на свете.

Лисята захихикали, а Лизавета подошла к Сиду и поцеловала его в нос.

— Ты всё такой же болтун, — сказала она ласково.

— А ты всё такая же красивая, — ответил он.

В этот момент в дверь постучали. Три раза — коротко и весело. Это был условный знак Коли и Фили. Сид открыл дверь, и внутрь ввалились его верные друзья — ёж и енот. Коля нёс корзинку с грибами, а Филя — новую книгу о йоге, которую он наконец-то дописал.

— Мы к вам на огонёк! — сказал Филя. — Рассказывать сказки о том, как мы победили волков!

— Мы уже рассказываем детям, — улыбнулся Сид. — Но вы как раз вовремя. Присаживайтесь к камину.

Они уселись вокруг огня, и вечер наполнился смехом и историями. Коля рассказывал о том, как его иголки помогли остановить волков. Филя показывал лисятам, как стоять на голове, и все хохотали до упаду. А Лизавета пекла каштаны, которые пахли уютом и детством.

Наконец, когда дети начали клевать носами, Сид и Лизавета уложили их в маленькие гнёздышки, которые стояли в соседней комнате.

— Спокойной ночи, малыши, — сказала Лизавета, целуя каждого.

— А завтра вы расскажете ещё историю? — спросил сонный Шустрик.

— Каждый вечер, — пообещал Сид. — Каждый вечер, пока вы не вырастете и не начнёте рассказывать их своим детям.

Он подошёл к окну. За окном сияла луна, освещая Радужный лес. Там, на Красной поляне, горел огонёк — это Потап и Матрена собрали Совет. Лес жил. Лес дышал. Лес был счастлив.

— Знаешь, — сказал Сид, обнимая Лизавету, — я никогда не думал, что буду так счастлив. У меня есть всё: дом, семья, друзья, любимое дело. И всё это началось с того, что я переплыл реку.

— А для меня всё началось с того, что я увидела тебя на том берегу, — прошептала Лизавета. — Маленького, мокрого, но такого сильного. И я подумала: "Вот он. Тот, кто вернёт нам радугу".

— И я вернул, — сказал Сид.

— И мы вернули, — поправила она. — Все вместе.

Они стояли у окна, глядя на светящийся лес. А внутри, у камина, спали их лисята, и им снились самые добрые сны.

И где-то вдали, за рекой, в Дружляндии, сидел старый филин Филимон и смотрел на эту же луну.

— Всё правильно, — прошептал он. — Сказка продолжается. И будет продолжаться, пока есть те, кто верит в добро.

Он расправил крылья и взлетел. И в ночном небе над двумя лесами зажглась новая звезда — звёздочка, названная в честь маленького лисёнка, который переплыл реку и изменил мир.



Конец.





От Автора Сказочника.

История Первая из Радужного Леса закончена.

Приключения Лисёнка Сида (Сидора Прокловича) и его друзей всегда будут жить в сердцах тех, кто верит в дружбу, любовь и добро.

Я кланяюсь всем родителям, которые читают своим детям добрые сказки. Ведь именно вы, дорогие мамы и папы, делаете этот мир лучше — страница за страницей, вечер за вечером, улыбка за улыбкой.

А маленьким читателям я хочу сказать: помните, что каждый из вас — немножко Сид. В каждом из вас живёт смелость, чтобы переплыть свою реку, и доброта, чтобы простить врага. И если вам когда-нибудь станет страшно — вспомните лисёнка, который спрятался в кустах малины, а потом вырос и вернул радугу целому лесу.

Пусть ваша жизнь будет такой же яркой, как Радужный Лес. Пусть друзья будут надёжными, как Коля и Филя. Пусть любовь будет нежной, как Лизавета. И пусть дома всегда ждёт тёплый камин и самые добрые сказки.

До новых встреч, мои друзья. До новых историй.

С теплом и благодарностью,

Ваш Сказочник.